i hate idols

Прошло три месяца. Время текло медленно, то завязываясь в узлы важных, значимых событий, то вытягиваясь в тонкую, хрупкую нить незначительных и мелких моментов, которые потом еще долго будут греть сердце в воспоминаниях. В мире все менялось. Осень сменилась колючим холодом декабря, прохожие шли в куртках и кутались в толстых шарфах, походя на комочки жира плавающие в масле, на бескрайнем снежном фоне. Все начинали готовиться к рождеству и новому году, доставать гирлянды, развешивать украшения. Везде на улицах слышался детский смех и увлеченные разговоры взрослых. На старом кладбище, чьи жители больше не пополнялись, а гостей никак не было, ничего не менялось. Гинкго отцвели и ветки обнажились, подчёркивая царящую пустоту. В последний раз Чуя навещал то место совсем недавно. Впервые — не один. За эти несколько месяцев он много чего открыл для себя. Любовь и ненависть — клише, которому поклоняются фанатики, слова, которые можно услышать повсюду и в силу повторения потерявшие всякий смысл, окончательно смешались, чуть не став единым. И в тоже время оставались так ясны и различимы. Накахара понял, что листья олеандра, тонкие и словно покрытые белесой оболочкой, завораживающе красивые. Цветки могут быть белыми или розовыми и ползти вверх по стенам, как плющ, заключая в вечные объятия. Вечеринки — сколько уж их ему пришлось посетить за этот короткий срок из-за Дазая — то день рождения его друга, Одасаку, в октябре (Чуе понравился друг Осаму, старше них на несколько лет, серьезный и добрый), то внезапное празднование того, что какого-то русского преступника под именем Достоевский, проживавшего в Японии до сих пор, наконец схватили и посадили пожизненно. Дазай объяснил это тем, что иностранец ему когда-то чем-то насолил — но потом, напившись, распевал о том, как Чуя должен его почему-то благодарить и что арест — именно его заслуга. Затем последовали шумные встречи со знакомыми знаменитостями, с кругах участников группы, не было понятно, что отмечалось, за то там было отменное вино — такого Чуя не пробовал никогда. Дазай тоже оказался не без открытий. Группа без Фрэнсиса словно заново расцвела и распустилась пуще и охотнее прежнего. Его смерть знатно отметили — участники группы, которые должны были скорбеть, в конце концов под действием напитков перешли на искренность и во всю радовались тому, что наконец свободны и на их плечах не лежит «совершенность». Хотя что вообще из себя представлял идеал, которого их директор стремился добиться? Айдол решил для себя, что он, всё-таки, ошибался. Это стремление собрало всех их здесь, ставших чуть ли не родными братьями по участи, и, говоря с ними, выплескивая душу, он понял: «совершенность» — вовсе не была так ужасна. Ненавидеть ее больше нет смысла. Дазай, на самом деле, любил романтику. С грязными женщинами или наивными фанатками, в которых он видел лишь тело, от одного романтичного намека тошнило. Удивительно, что Чуе, этому рыжему гномику, появившемуся в его жизни несколько месяцев назад, хотелось дарить цветы. Его хотелось целовать под дождем, хотелось смотреть в бездонные глаза цвета незабудок, хотелось держать за руку и тянуть за собой в закат. И плевать на пол, плевать на то, что скажут другие, плевать на стандарты из прошлого. Плевать, что у них, возможно, и нет будущего. Чуя тем временем медленно привыкал к тому, что его парень может все, что решается деньгами и не только. Привык к роскошным апартаментам, к машине, уже не пахнущей чужой, к тому, что одежда должна сидеть на нем ровно и что он должен выглядеть на все сто, даже если больше не узнает себя в зеркале. Осаму не ненавидел боль. Само слово выражает весь негатив, страдания и все что ни на есть темное. Но когда Накахара осуществил свое обещание и заставил его снять бинты в душе, его реакция была нормальной. Он молча осмотрел все старые шрамы, провел пальцами по ещё не полностью затянувшимся рубцам на запястьях и следов от ногтей на бедрах. — Это ты сам себе сделал? — безмятежно спросил он, крепко держа руку шатена в своей и указывая на запястья. — Да, — просто ответил тот. — Я тоже, — рыжий продемонстрировал свое запястье. Раны на нем были неглубокими и сравнительно маленькими, но это не отменяло факта того, что он тоже когда-то страдал. После этого они слились в горячем поцелуе, поглаживая обнаженные, мокрые тела друг друга, а затем Чуя оторвался от него: — И поэтому ты не хотел снимать бинты? Думал, меня это напугает? Твои шрамы вовсе не уродливые. И эти слова значили больше, чем может показаться. — Если станет плохо в этот раз, скажи об этом мне, — продолжал Чуя, — можешь выразить на мне все, что чувствуешь. Бей меня, если хочешь, но не вреди себе. — Чиби обо мне заботится, как мило. — А что, тебе обо мне можно заботиться, а мне нельзя? — юноша свёл брови. — Я ничего такого не говорил, просто сказал, что ты милый. — Неподходящий комплимент для парня, не находишь? — Мне все равно, я говорю, что думаю. — Пообещай, что отныне не будешь себе вредить. — Тогда ты тоже пообещай. После они клялись друг другу всем, что приходило в голову, что не будут больше оставаться один на один со своей болью и лететь друг к другу как только что-то пойдет не так. И теперь само слово «боль», как таковое, перестало казаться страшным в глазах айдола. От нее есть спасение, от нее есть, куда убежать. Длительную симпатию, которая остаётся витать в воздухе вокруг после присутствия возлюбленного и его ласок, невозможно не любить. За нее можно зацепиться когда на голову валятся неприятные воспоминания и необоснованный страх будущего. Тем более невозможно ненавидеть соблазн, которым веет от обоих. В постели, куда Чуя заманивает его чуть ли не каждый вечер, расхаживая в откровенной пижамке и срывая важные телефонные звонки неприличными высказываниями и звуками, на фотосессиях, когда рыжий демон раскидывает ноги как-то не так и Дазаем овладевает ревность, ведь остальные присутствующие не должны видеть его парня таким открытым — хотя они этого не подозревают и считают позы обычными. Соблазн поцеловать в тонкие губы, когда камера направлена на них, чтобы всем доказать, кому этот человек принадлежит. А с другой стороны рвение вырвать глаза обнаглевшему мужику из левой компании, который пытается флиртовать с его Чуей, как бы невзначай касаясь его талии. Накахара удивлялся каждый раз на то, как его возлюбленный старался доказать ему то, какой он на самом деле привлекательный. Сам-то он всегда считал свою необычную внешность минусом, но Дазай утверждал, что это прелесть, которой не то что в Японии, а вообще во всем мире не сыскать. Преувеличение? Наверняка, но айдол говорил об этом так искренне что Чуя невольно поверил, думая, что, возможно, и унаследовал от матери немного красоты. И тот кулон с физалисом подчеркивал это. Грязь с прошлого наконец смылась, или так он решил считать. Причины ненавидеть себя улетучились. Кстати, голос Осаму утром звучал все так же сексуально, и бедному приходилось терпеть намеренные беседы по утрам и "нет, не прокашливайся!" "Не пей ничего!" ну и, наконец, "скажи что-нибудь пошлое", "а может, возьмёшь меня прямо сейчас?" Благо, Дазай снял для отца Накахары отдельную квартиру, и никто не мог им помешать. Мужчина, возможно, и посчитал это подозрительным, но придерживался принципа: бери, пока предлагают. Поэтому заселился в новое жилище, справлялся с новой работой в виде бара, и не думал жаловаться. Целоваться для пары уже стало обыденным делом, но и необходимым для начала и конца дня. На камеру они уже не стыдились. Их отношения стали официальными, а хейтеры и гомофобы пусть хоть стены ломят. Сверх этого многие считали их одной из самых красивых и подходящих друг у другу пар. Чуя научился не бежать от своего прошлого как от огня. И даже тот семейный альбом осмелился открыть, лёжа у Дазая на груди одним тихим вечером. Айдол подметил, что Чуя походил на мать и та была настоящей красавицей. Отец тоже в свое время выглядел прилично, и их семья на старых фотографиях казалась счастливой. Вот скромная свадьба его родителей, вот малыш Чуя в песочнице, смотрит в объектив и широко улыбается, маша лопаткой, а вот он уже идёт в садик, неуверенный, но все равно улыбающийся, видимо, маме. На другой фотографии Коё держит ребенка на руках в саду, за ними ещё одна женщина — с виду, бабушка — а на ещё одном снимке отец уснул вместе с сыном на диване. И за что же ненавидеть такое хорошее прошлое? Да, его, может, уже не вернуть, настоящее чертсвее и труднее, оно, может, испачкалось и затерлось грустными временами, но все же возвращаться в него приятно, когда осознаешь, что сейчас с тобой кто-то есть. Кто-то рядом, прижимает тебя к своей груди и не отпустит, потому что ему не все равно. В интернете поднялся шум, когда Накахара подписал контракт с модельным агентством. Учиться ходить с ровной осанкой — полбеды, на тебя смотрят отовсюду и от глаз не скрыться. Пусть. В сети уже горы их с Дазаем совместных фотографий и он уже на полпути знаменитость. Наконец, Чуя понял — шатен с самого начала бесил только потому, что ужасно нравился. И теперь он не смог бы представить себя без его опоры. Он любил его. Они любили друг друга.

❦

С красным от мороза носом и щеками Чуя кое-как встал на лёд, опираясь на ограду и пытаясь найти равновесие, что оказалось крайне сложным на тонких лезвиях коньков. Непривычное скользкое ощущение снизу не добавляло уверенности, а Дазая, с лёгкостью парившего над мерзлой поверхностью перед ним, показывая себя, хотелось придушить шнурками. — Ты учить меня не собираешься? — возмутился Накахара, отпустив руки и стараясь встать самостоятельно, то и дело покачиваясь и хватаясь за опору снова. В итоге как-то получилось. — Да чему тут учиться? Легко же, — усмехнулся в ответ айдол, повернувшись вокруг себя и подкатившись к возлюбленному. — Для тебя легко, а я тут впервые, — пожаловался он. — Ладно, тогда сначала попробуй отсюда, добраться до туда, — длинный палец указал на противоположную сторону катка, что значило, что Чуе придется перейти его в ширину. — Да ты серьезно? — Ну, попробуй маленькими шажками. Жду тебя там, — с этими словами Дазай быстро переместился на назначенное место и сделал жест следовать за ним. Чуя раздраженно цокнул языком и кое-как заковылял в его сторону. По дороге он несколько раз плюхнулся на лёд, кто-то помог ему встать снова, до Осаму оставалось несколько шагов и он снова чуть не упал, когда его резко дернули за руку и он оказался в чужих объятиях. — Сойдет для первого раза, — протянул Дазай, — давай, практикуйся ещё. Айдол отъехал на приличное расстояние и принялся кружить по катку, будто потеряв к нему интерес. Чуя разозлился: так это точно не похоже на свидание. Дома шатену пришлось бы несладко. Рыжий попытался повторять его движения, движения людей, опытно катающихся туда-сюда. Он им позавидовал. Но несмотря на все кривляния ничего не получилось, и он ещё раз шесть упал на задницу. А ведь вокруг все было так прекрасно. Жёлтые огни освещали зал, всюду были видны радостные парочки и семьи. Холодный воздух пропитался атмосферой наступающих праздников. В сердце все трепещало, но стоять в углу одному и быть брошенным своим парнем, потому что каток намного веселее, чем копаться с ним, ни на что не годным, было одиноко. Стало ещё хуже когда свет вдруг погас и на смену ему включились разноцветные лампочки, заиграла музыка. Все было таким романтичным, и он подумывал о том, чтобы просто уйти, но тогда Дазай подошёл к нему, рукой поддержал за талию, увлекая за собой по льду. — Ну, так и не научился? — спросил он. — Так ты меня оставил и ушел кататься, — обвинил его Чуя. — Извини, сладкий, — пожал плечами тот. В темноте его лица не было видно. Они ещё покружили вокруг, Накахаре совсем не понравилось, что он не может так же свободно прокатиться без помощи. Вскоре они подкатили к ограде и облокотились об нее. Чуя все ещё был зол и отвернулся, рассматривая посетителей. Вдруг перчатка исчезла с его руки и он почувствовал на ее месте что-то очень холодное. — Ай, — вскрикнул он от неожиданности. — Чуя, перестань дуться, я оставил тебя там, чтобы собраться с мыслями. — В смысле? Что ты задумал? — буркнул рыжий и опустил взгляд на свою ладонь. На безымянном пальце красовалось небольшое кольцо. — Что? Что это? — парень округлил глаза и изумленно посмотрел на возлюбленного. — Чуя, — Осаму наклонился к его уху, — Я люблю тебя. Знаю, что мы не можем пожениться на самом деле, но хотя бы это я могу сделать. Ты согласен быть со мной до конца? — Да, — без раздумий ответил Накахара, хотя недоумевал, о каком конце идёт речь. Конец ещё далеко. ＦＩＮ