Общая история нас...

Утро выдалось холодным и дождливым — одним из тех промозглых питерских утр, когда сырость, кажется, проникает даже сквозь камень стен, оседая липкой испариной на окнах и оседая в лёгких тяжёлым, влажным грузом. Корсаков поёжился, чувствуя, как озноб волной проходит по позвоночнику, и сильнее укутался в одеяло, пропахшее пылью и застарелым табачным дымом. За ночь в его комнате сильно похолодало, выстудило до такой степени, что изо рта при дыхании вырывался едва заметный пар. Неудивительно. Отопление в старой сталинке с облупившейся лепниной и щелястыми деревянными полами работало с перебоями, едва тёплые батареи сипели и булькали, а окна с рассохшимися рамами и облупившейся краской не всегда удавалось плотно закрыть. Ветер насвистывал в щелях какую-то заунывную, тоскливую мелодию. «Дождевая вода не льёт с подоконника, и на том спасибо», — вяло, без тени иронии подумал Сергей, проведя ладонью по лицу. Он жил в этой квартире уже три года — с тех пор, как умерли родители и оставили её им с Пашей, — но так и не смог до конца привыкнуть к этим ужасным условиям, к этому затхлому запаху запустения, к бесконечным сквознякам. В таких квартирах не живут — выживают, доживают свой век, медленно угасая вместе с осыпающейся штукатуркой. Где-то внизу, в тёмном нутре парадной, раздался громкий, резкий, как выстрел, хлопок. Лопнула лампочка, разорвав звенящую, почти могильную тишину подъезда. В гробовой тишине это было отчётливо слышно, словно кто-то хрустнул сухой веткой прямо над ухом. Корсаков вздрогнул всем телом, открыл воспалённые глаза и резко сел в постели, сердце забилось где-то у горла. Снова уснуть у него уже не получится, надо вставать, встречать очередной серый, бессмысленный день. С большим трудом, преодолевая свинцовую тяжесть в каждой мышце и ломоту в суставах, оторвав себя от продавленной, скрипучей кровати, он прошлёпал босыми ногами по ледяному, истёртому паркету в ванную. Всё ещё ёжась от холода, от которого не спасала даже старая фланелевая рубаха, умылся ледяной водой, пахнущей ржавчиной из старых труб. Вода обожгла лицо, заставив на мгновение прийти в себя. Когда-то в этой квартире жил с женой один очень важный партийный работник, о чём напоминали остатки богатой, но выцветшей отделки. По доносу кого-то из ближайших коллег и «друзей» его расстреляли в тридцать девятом где-то в подвалах Большого дома, а его вдова снова вышла замуж и в спешке уехала в Прибалтику, бросив всё. Квартира была опечатана и пустовала почти десять лет, храня в себе призраки расстрелянных. После войны её отдали под коммуналку, и началась новая, суетливая жизнь, а в начале восьмидесятых обитатели начали постепенно её покидать — кто уезжал, кто умирал, оставляя после себя горы хлама и тёмные пятна на стенах. Теперь же тут почти никого не осталось, только он, Сергей, да тишина, густая и вязкая, как сироп. Закончив с водными процедурами и завернувшись в старый, проеденный молью клетчатый плед, Корсаков добрёл до кухни, шаркая ногами, и поставил на плиту чайник, который закоптился до черноты. Он смутно помнил, что где-то в пыльном шкафчике у него есть жестяная банка листового чая, кажется, ещё с тех времён, когда он мог писать стихи без химической подпитки. Дожидаясь, когда закипит чайник и наполнит кухню своим змеиным шипением, Сергей сжался на широком, холодном подоконнике, подтянув колени к груди, и закурил, щёлкнув старой, видавшей виды зажигалкой. Время от времени он подносил сигарету к губам, зажимая её неестественно тонкими, дрожащими пальцами с жёлтыми от никотина ногтями. Его начинало ломать. Пока не сильно, только лёгкий зуд под кожей и подступающая к горлу дурнота, но скоро должно было стать хуже, гораздо хуже. Он знал эту закономерность наизусть. Он сидел на героине уже больше года, с того самого дня похорон. Полтора года назад умер Паша, его младший брат. Корсаков был к нему привязан болезненно, всеми фибрами души. С самого детства они всё делали вместе, были друг другу единственными друзьями, полностью доверяли, защищали друг друга от жестокого мира. А потом юноша попал в ту автокатастрофу на мокрой трассе под Выборгом. Машина, в которой он ехал с компанией знакомых, съехала с дороги, пытаясь избежать лобового столкновения с вылетевшим на встречку грузовиком. Несколько раз перевернулась, ломая человеческие кости и сминая железо, и рухнула в глубокий кювет. Больше недели Павел провёл в реанимации, весь в трубах и бинтах, балансируя на грани. Но усилия врачей оказались напрасными. Хоронили его в закрытом, наглухо заколоченном гробу — настолько юноша был искалечен, изуродован, превращён в кровавое месиво, — прямо в его девятнадцатый день рождения. Сергей стоял тогда под ледяным дождём с каменным лицом и чувствовал, как внутри него всё обрывается и гаснет. Именно в тот вечер, вернувшись в пустую, воющую от одиночества квартиру, он нашёл старый Пашин адрес и сделал себе первый укол. Только так, с помощью порошка, растворённого в крови, Сергей мог заглушить, задавить своё космическое одиночество и чувство вины, разъедающее изнутри. Друзья все остались в прошлом, отвернулись, устав от его депрессии. Родители умерли очень давно. А теперь не стало и брата — единственного светлого человека в жизни поэта, его совести и его надежды. Чайник дал о себе знать громким, требовательным, почти истеричным свистком. Корсаков встрепенулся и с лёгким удивлением, посмотрев вниз, обнаружил, что сигарета уже почти начала обжигать скрюченные пальцы, а на подоконнике и на пледе скопилась горстка серого пепла, смешавшегося с пылью. Выбросив окурок в приоткрытое окно, в мутную пелену дождя, поэт на мгновение задержал взгляд на тёмном, мокром асфальте далеко внизу и подумал, что с удовольствием бы повторил его полёт, ощутил бы эту секунду свободного падения перед окончательным ударом. Слез с окна. Бросив в мутную стеклянную кружку со сколом несколько засушенных, скрученных чёрных листьев чая и залив их кипятком, от которого пошёл терпкий, почти забытый аромат, Сергей вышел в коридор. Ему срочно нужно было позвонить одному человеку, чтобы пережить этот день. Удивительно, но телефонная связь была одним из немногих, чудом работающих удобств в этой умирающей квартире. Корсаков поднял тяжёлую, липкую от чьих-то прошлых прикосновений трубку и набрал нужный номер, записанный кривыми цифрами на клочке обоев. Посильнее закутавшись в плед, он прислонился к холодной стене и закрыл глаза ладонью, напряженно слушая длинные, безжизненные гудки, которые разрывали барабанные перепонки. Вот, наконец, на том конце что-то щёлкнуло, трубку сняли. — Я слушаю. — Костя… — голос Серёжи прозвучал глухо, словно из-под земли, хрипло и тихо. — Это я. — Здравствуй, мой прекрасный поэт! Как же я рад тебя слышать! — Костя, кажется, был очень весел, даже взбудоражен, и этот наигранный энтузиазм резанул по нервам. — Я могу приехать к тебе? Когда ты можешь? Ты ведь в городе? — Сергей спросил быстро, без предисловий, сглатывая горькую слюну. — Ломает, сладкий? — с ходу, деловито и с какой-то мерзкой лаской спросил Ларин. — Да… — выдохнул он одними губами, признавая поражение. — Да, я в городе, приезжай хоть сейчас. Ты же помнишь мой новый адрес? Третий этаж, квартира справа. Я тебя жду, мой бледный гений. — Я скоро буду, — бросил он и повесил трубку. Положив трубку, Сергей повернул голову и посмотрел на себя в мутное, потускневшее зеркало в деревянной раме. Из зазеркалья, словно с того света, на него смотрел усталый, измождённый и очень болезненный молодой человек, выглядевший на десять лет старше своего возраста. Бледная, почти прозрачная, тонкая, как папиросная бумага, кожа. Глубокие, чёрные синяки под красными, воспалёнными глазами с лопнувшими капиллярами. Сухие, потрескавшиеся, обескровленные губы, покрытые запёкшейся корочкой. Тусклые, не первой свежести русые волосы, жирными сосульками свисающие вдоль впалых щёк, почти потерявшие свой природный блеск. Торс весь в синяках и ссадинах, которые неизвестно откуда взялись — следы ночных падений и неловких ударов о мебель во время забытья. Торчащие, как у птицы, ключицы, рёбра, которые можно было пересчитать по одному сквозь кожу, выпирающий позвоночник и острые подвздошные косточки. Жалкое, отталкивающее зрелище, анатомический театр на живом человеке. Корсаков искренне, до отвращения к себе, не понимал, что в нём, практически законченном, опустившемся наркомане, превратившемся в ходячий скелет, могло привлечь того… Или Костю. Ларин ведь тоже явно неровно к нему дышит, видит в нём не человека, а желанный, болезненный объект. Это невооружённым глазом видно по его маслянистому взгляду и липким прикосновениям. Поэт криво, горько усмехнулся, растянув потрескавшиеся губы. Что ж их обоих так к убогим, сломленным, к тем, кого уже почти нет, тянет? Да неважно, ему уже пора идти, иначе тело начнёт выкручивать всерьёз.

***

Сергей вернулся домой через несколько часов, поднявшись по тёмной лестнице, держась за грязные перила. Немного посвежевший и проснувшийся уже окончательно, с противной химической бодростью, растекающейся по венам. С желанной дозой в кармане, оттягивающей подкладку пиджака. И в неплохом, почти эйфорическом расположении духа, которое всегда наступало сразу после сделки с Костей. У Корсакова было небольшое, свято соблюдаемое правило — никогда не употреблять где-то, кроме своей квартиры. Какой бы сильной ни была ломка, выкручивающая суставы. Как бы ни было плохо и унизительно. Только дома, в этом склепе. Может быть только из-за того, что Серёжа чётко придерживался этого правила с патологической щепетильностью, он до сих пор не подцепил какую-нибудь страшную болезнь вроде гепатита или заражения крови, которые уже свели в могилу многих его знакомых. В дверь позвонили. Звук был резкий, пронзительный, дребезжащий, разорвавший тишину пустого коридора. Корсаков замер. Быстрым, отработанным шагом, бесшумно ступая по половицам, он прошёл в спальню, где царил полумрак, и спрятал в тайнике под скрипучей кроватью, за отставшей доской, пакетик с серым порошком. Мало ли. Времена неспокойные, бандитский Петербург жил своей жизнью, на всякий случай. Маски-шоу или просто визит «коллег» Кости никто не отменял. Тем же быстрым, нервным шагом поэт вернулся в коридор и подошёл к двери. Смотреть в мутный, заляпанный глазок не было смысла — в парадной вечно не горела лампочка, и видно было только черноту, — поэтому Сергей сразу же, щёлкнув замком, открыл тяжёлую, обитую чёрным дерматином дверь, параллельно перебирая в голове варианты визитёров: соседка-старуха за солью, какой-нибудь алкаш, перепутавший этаж… В могильном полумраке парадной, словно два тлеющих угля, лукаво, пугающе и властно сверкнули кофейные, почти чёрные глаза, в обрамлении густых ресниц. Этот тяжёлый, пронизывающий до самого нутра взгляд… Как же Корсаков его ненавидел каждой клеточкой своего существа! Ровно так же, как смертельно, до дрожи в коленях, ненавидел его обладателя. Ненавидел и боялся парализующим, животным страхом. — Т-ты?.. — голос сорвался, Сергей отшатнулся на шаг назад, в спасительную тень прихожей. — Что тебе здесь нужно? — поэт пытался быть холодным, придать голосу стали, но его страх был сильнее, он плескался в расширенных зрачках и дрожал в голосе. — Зачем ты пришёл? Мужчина напротив, разумеется, мгновенно уловил этот панический, срывающийся страх в его голосе, словно хищник, почуявший запах крови. Тонкие, красиво очерченные губы растянулись в знакомой хитрой, наглой и в то же время неотразимо обаятельной ухмылке, от которой у многих людей подкашивались ноги. Он стоял в идеально сидящем тёмном пальто, с которого капала вода, источая дорогой запах табака и одеколона с горьковатой нотой, словно пришёл из другого мира — мира живых и властных. — Соскучился по мне, воробушек? — его голос, низкий, бархатный, с язвительными интонациями, прозвучал в тишине подъезда приговором. Он шагнул через порог, не дожидаясь приглашения, заполнив собой всё пространство прихожей, и в этом движении была неумолимость и право сильного.