Общая история нас...

— Почему я был весь в слезах

Когда ты вышел

Из темноты?

Потому что я даже во снах

Не видел

Такой красоты…

Корсаков отшатнулся от двери, будто та могла его ужалить, и попятился, пока лопатки не уперлись в холодную, облупившуюся стену коридора. Осколов усмехнулся уголком рта — эта усмешка больше напоминала оскал — и бесцеремонно, по-хозяйски прошёл в квартиру, оставляя на истёртом паркете мокрые следы от дорогих ботинок. С него капала дождевая вода, и в тусклом свете единственной лампочки без плафона капли блестели на тёмной шерсти пальто, словно битое стекло. Приникнув плечом к стене рядом с вешалкой, с которой сиротливо свисал старый, вытертый плащ Сергея, Олег посмотрел на Серёжу долгим, изучающим взглядом. Тот выглядел затравленным, взъерошенным, как воробей, попавший в силки. Он боялся брюнета каждой клеточкой своего истощённого тела и абсолютно не понимал, что от него ждать в следующую секунду: ласки или удара. А ещё в его прекрасных, воспалённых, серо-голубых глазах читалась жгучая, концентрированная ненависть, смешанная с отчаянием загнанного в угол зверя. Осколов печально, почти незаметно улыбнулся, и эта мимолётная, горькая улыбка совершенно не вязалась с его репутацией безжалостного человека. Он любил Сергея. Любил с самого первого взгляда, брошенного на одном из поэтических вечеров в прокуренном полуподвале на Литейном. С первого вдоха того воздуха, которым дышал Серёжа. С первого несказанного ему слова. Всем своим существом, каждой клеточкой, каждой мыслью, просыпаясь и засыпая. Так, как никого и никогда не любил — до умопомрачения, до физической боли в груди. Олег мог бы долго, очень долго перечислять, что он любит в Серёже. Его прекрасный смех, например, который он слышал всего пару раз и запомнил навсегда. Такой красивый, немного с хрипотцой, по-доброму хитрый, заставляющий забыть обо всём дурном. Или глаза. О, в эти глаза было невозможно не влюбиться! Они снились Осколову ночами, преследовали его на деловых встречах и при разборе полётов с нерадивыми подчинёнными. Небесные, больше серые, чем голубые. Очень добрые, горящие жизнью, глубокие, как омуты, в которых хотелось утонуть без остатка. Его волосы, русые, мягкие, в которые так любило вплетать свои золотые лучи весеннее солнце. Брюнету казалось — он был почти уверен, — что волосы любимого пахнут тёплыми яблоками, корицей и чем-то родным, домашним, чего сам Олег никогда не знал. Таким Сергей был, когда Олег впервые его увидел — выступающим на сцене, с горящими глазами и твёрдым голосом. Теперь же он совершенно изменился. Охладел, превратился в ледяную статую. Сильно похудел — кожа да кости. Из глаз исчез тот самый блеск, уступив место тусклому, лихорадочному огню ломки и отчаяния. А под глазами залегли такие тёмные тени, будто он не спал целую вечность. Но, видит Бог, даже таким — сломленным, колючим, пропахшим табаком и бедой — Осколов любил его ничуть не меньше. Если такое вообще было возможно. — Так зачем ты здесь? — голос Сергея сорвался на хрип, и он судорожно сжал кулаки, спрятанные под пледом. — Просто захотел тебя увидеть. И пришёл, — в голосе Олега звучала нежность, которую он и не пытался скрыть. Неприкрытая, огромная, искренняя, способная шокировать любого, кто знал Осколова только как «Олега Андреевича». — А я бы всё отдал, чтобы тебя больше никогда не видеть, — Корсаков как-то странно, надломленно ухмыльнулся и неожиданно даже для самого себя, набравшись непонятно откуда взявшейся храбрости, посмотрел прямо в тёмные, лихорадочно блестящие глаза гостя. Вызов. Глупый, самоубийственный вызов. Осколов мягко, негромко рассмеялся, и этот смех больше напоминал стон раненого зверя. А на самом деле ему хотелось рыдать. Хотелось завыть в голос, как побитый пёс, разбить кулаком это чёртово тусклое зеркало в прихожей и смотреть, как кровь смешивается с пылью. И без того израненное, исполосованное сердце, которое никогда и ни для кого не было открыто, обливалось кровью и хрипело от непереносимой боли. «За что ты так со мной, Серёжа? Что я тебе плохого сделал? Ну ведь ничего, только любил. Только хотел уберечь, вытащить из этой ямы. А ты так со мной поступаешь, каждым словом — как ножом под рёбра. За что ты меня ненавидишь?» — Тебе смешно? — Сергей нахмурился, его брови сошлись на переносице, и в голосе прорезалась сталь. — А я должен рыдать? — Олег выразительно выгнул идеально очерченную чёрную бровь, возвращая на лицо привычную маску циничного превосходства. — Прости, сегодня не то настроение. Да и не та погода для слёз. Корсаков зло сверкнул глазами, в которых промелькнуло что-то затравленное и отчаянное, и, резко оттолкнувшись от стены, в которую вжимался всё это время, с громким, дребезжащим хлопком захлопнул входную дверь, отрезая квартиру от гулкой пустоты парадной. «Сколько экспрессии! — с иронией, за которой пряталась всё та же щемящая нежность, подумал Осколов. — Настоящий поэт, даже в гневе прекрасен». Впрочем, нежности в его мыслях было в разы больше, чем иронии. У него вообще не получалось думать о поэте без этой разъедающей, болезненной нежности, как бы тот ни старался ранить его в ответ. Сергей приблизился к нему — на полшага, не больше, преодолевая собственный страх, — и всмотрелся в его тёмные, блестящие, ничего не выражающие глаза. Пытался найти там ответы, пытался увидеть дно этого бездонного колодца. Осколов сразу, с первой же личной встречи, не вызвал у него никаких положительных эмоций. С первого взгляда. С первого слова, сказанного этим бархатным, обволакивающим, опасным голосом. Он показался Сергею пугающим до чёртиков. От него буквально веяло чем-то очень страшным, тёмным и неотвратимым, как надвигающаяся гроза. От него пахло кровью. Нет, на самом деле это был аромат дорогих, выдержанных духов, сложный, с нотками сандала и горького табака, свежий и немного пряный. Кровью не пахло даже близко, никаким металлическим привкусом, но это странное, навязчивое, иррациональное чувство Серёже не удавалось ни уничтожить, ни заглушить даже героином. И его взгляд… Всё со взгляда и началось — Корсаков мог бы спорить на собственную жизнь. В этих обсидианово-чёрных, кофейных, бездонных глазах не отражалось ничего хорошего. Ни тепла, ни сострадания. А если что-то там и мелькало, какая-то искра, которую Олег пытался выдать за нежность — всё лживое, просчитанное. Игра. У таких, как он, не бывает настоящих чувств. Сергей был железно уверен, что на настоящие, искренние, человеческие чувства Олег не способен. Если эти чувства, конечно, не гнев, не жажда крови и власти, не холодная ярость или что-то подобное, что могло бы быть в арсенале криминального авторитета. — Я тебя ненавижу, — зло, чуть ли не выплюнул поэт сквозь зубы, вложив в эти слова всю свою боль, весь свой страх и всё своё отчаяние. — Слышишь? Ненавижу. Пошёл вон отсюда. Немедленно. Улыбка страшной, болезненной трещиной пролегла на тонких, красиво очерченных губах брюнета. Он медленно кивнул, принимая удар. «Так достаточно больно, любовь моя. Спасибо. В самое сердце, как ты умеешь, — подумал он с какой-то мазохистской благодарностью. — Мне пора, пока я и правда здесь всё не разнёс». Улыбнувшись ещё шире, отчего улыбка стала совсем жуткой — смесь обожания и ледяного отчаяния, — он резко развернулся на каблуках и вышел из квартиры, аккуратно, почти ласково прикрыв за собой дверь. Только когда где-то далеко внизу оглушительно хлопнула тяжёлая дверь парадной, Серёжа обессиленно приник спиной к холодной стене и медленно, словно из него выпустили весь воздух, сполз по ней на пол, прямо на пыльный паркет. Его трясло — крупной, неконтролируемой дрожью. Не от ломки, вовсе нет, сейчас организм был относительно спокоен. От страха. От всепоглощающего, липкого, животного ужаса, который всегда приходил после ухода Осколова. Он очень боялся Олега. Боялся до тошноты, до звёздочек перед глазами. Но старался не показывать при нём этого, цеплялся за остатки гордости. Прекрасно ведь понимал, что с такими людьми, как Осколов, любая слабость, даже самая незначительная, малейшая трещина в броне, может стать фатальной. Её тут же используют против тебя. Таких, как Осколов, в криминальном мире раньше называли старым, почти забытым словом «козырный фраер». Человек, который никогда не сидел в тюрьме, не пачкал руки лично, но всё равно находится в большом авторитете, обладает реальной властью над жизнями и смертями. Теперь же это понятие заменили на более новое и размытое — «криминальный авторитет». Но, стоит сказать, что новое определение было куда более расплывчато, чем старое, и позволяло таким, как Олег Андреевич, носить дорогие костюмы и посещать театры, оставаясь при этом опаснее любого урки с наколками. Корсаков и сам до конца не понимал, откуда знает такие тонкости и этот блатной жаргон. Может, нахватался от Кости, который любил порассуждать о раскладах в криминальном Петербурге, пока отсчитывал дозы.

***

Олег сидел на открытом балконе своей огромной, по-холостяцки аскетичной, но обставленной с безупречным вкусом квартиры и курил, невидящим взглядом уставившись в окно. За окном разворачивался тяжёлый, пурпурно-алый закат, окрашивая крыши Петербурга в зловещие, кровавые тона. Время от времени он подносил к губам сигарету и, глубоко, жадно затянувшись, выдыхал сизый дым в кровавое закатное небо, где тот растворялся без следа. Когда одна сигарета заканчивалась, обжигая пальцы, он молча тушил её в переполненной окурками хрустальной пепельнице и тут же закуривал другую. Третью за последний час. Пятую. Он сбился со счёта. Все его мысли были обращены к Сергею. Как, впрочем, и всегда — проклятие, от которого не избавиться. Осколову вдруг ярко, до деталей, до запахов вспомнилось, как он пришёл к Серёже одним поздним майским вечером в прошлом году. Лил сильный дождь, барабаня по карнизам и разбиваясь о мостовые, и с улицы сильно, свежо пахло петрикором — тем самым запахом мокрой земли после долгой засухи, который так любил Сергей. Сергей тогда был «под кайфом», в своей эфемерной эйфории. Он очень обрадовался приходу брюнета, встретив его чуть ли ни с распростёртыми объятиями, чего никогда не случалось на трезвую голову. Таким — открытым, тёплым, улыбающимся — Олег видел его впервые и навсегда запечатлел этот образ в памяти. — Ты такой красивый, — негромко, с ленцой протянул тогда поэт, обвив шею брюнета худыми, почти невесомыми руками. — Но такой холодный. Весь дрожишь. Что у тебя случилось, хороший мой? Кто тебя обидел? Он тогда вглядывался своими невозможными, расширенными от дурмана небесными омутами в глаза бандита и мягко, едва касаясь, перебирал его мягкие чёрные волосы. Всё что-то ласково мурлыкал себе под нос, бессвязное, нежное, улыбаясь своей туманной, пьяной улыбкой и заставляя сердце Олега замереть и упасть куда-то вниз, в пропасть. А после воспарить и затрепыхаться где-то в горле, мешая дышать. — Ты так мне нравишься, — продолжая туманно и доверчиво улыбаться, произнёс Серёжа и… потянулся к губам брюнета. Медленно, давая время отстраниться. Нежно коснулся их, сжатых в тонкую линию, своими — сухими, потрескавшимися, горячими. Ненавязчиво смял в робком, ласковом, почти невесомом поцелуе. Так продолжалось несколько томительных, бесконечных мгновений. Но, не встретив ответа, наткнувшись на каменную сдержанность Осколова, Корсаков разорвал поцелуй и отпрял, в глазах промелькнула обида. Если бы он только мог знать, как сильно, как отчаянно Олегу хотелось ответить взаимностью! Да что хотелось, он видел это в каждом своём сне, он мечтал об этом в каждую свободную минуту. Он не хотел ничего больше в этой чёртовой жизни, только бы Серёжа любил его. Только бы перестал смотреть волком, только бы больше не убивал его своими жестокими, выверенными словами, каждое из которых било точно в цель. Осколов так хотел поверить любимому тогда, так отчаянно хотел обмануться, купиться на эту сладкую ложь. Но прекрасно понимал, даже в ту минуту, когда сердце колотилось как сумасшедшее, что все его слова — ложь. Наркотический бред, химическая имитация нежности. Корсаков не любит его. Совсем нет. И не полюбит никогда. Да он скорее с крыши прыгнет, разобьётся в лепёшку, чем хотя бы допустит мысль о том, что у них что-то может получиться. Что стоит дать им шанс. Что сам Осколов — не чудовище из его кошмаров. Упрямый, жестокий, злой — не к другим, только к нему. Самый любимый и самый желанный человек во всём мире. «Почему же ты так жесток со мной, Серёжа? Почему ты не можешь даже попытаться дать нам шанс? Боишься меня? Что же тебе мешает? Или… кто?» Осколов с силой смял окурок в пепельнице и загладил назад растрёпанные ветром волосы, очень недобро, хищно ухмыльнувшись в наступающие сумерки. Лицо его исказилось, став на мгновение тем самым лицом, которого боялся весь криминальный Петербург. Таких помех, мешающих его Серёже жить и думать ясно, было много. И каждую из них бандит методично, с холодной точностью хирурга и филигранностью ювелира устранял. Всегда. И этот дилер Костя, который смеет прикасаться к тому, что принадлежит только Осколову, не станет исключением. Нет, с ним разговор будет особый. Но сначала...