Общая история нас...

— Я вижу, как тебе сложно.

Ты теряешь

Самоконтроль.

Если б это было возможно,

Я забрал бы

Всю твою боль.

Сознание возвращалось к Сергею медленно, неохотно, толчками, словно он всплывал с огромной, тёмной глубины, где давление сжимало виски и не давало дышать. Первое, что он ощутил — незнакомый запах. Пахло дорогим табаком, горьковатым парфюмом, деревом и чем-то ещё, едва уловимым, чужим, но не отталкивающим. Это был не его запах. Не запах его квартиры — той, где пахло пылью, запустением, застарелым дымом дешёвых сигарет и болезнью. Серёжа с трудом разлепил воспалённые, тяжёлые, словно налитые свинцом веки. Взгляд упёрся в незнакомый потолок — высокий, белоснежный, с изящной, но строгой лепниной по периметру, которую заливал мягкий, приглушённый свет откуда-то сбоку. На потолке не было ни единой трещинки, ни единого жёлтого пятна, ни налёта копоти. Люстра, выключенная, была хрустальной, старинной, с подвесками, которые едва заметно дрожали и переливались в полумраке. Комната была просторной, с высокими окнами, задёрнутыми плотными тёмно-бордовыми портьерами, сквозь которые не пробивалось ни лучика света — то ли ночь, то ли шторы были слишком хороши. Мебель — тёмное, массивное дерево, книжный шкаф, забитый томами с золотыми корешками, туалетный столик с идеально расставленными флаконами. Всё дышало достатком, основательностью и чужим, незнакомым порядком. Где он? Что это за место? Мысль промелькнула вялая, слабая, словно муха, попавшая в сироп, и тут же утонула, не получив ответа. У Сергея просто не было сил думать, не было сил вспоминать и анализировать. Голова была пустая, гулкая, как заброшенный дом, и при этом страшно тяжёлая, будто налитая чугуном. Он попытался пошевелиться, но тело не слушалось, каждая мышца, каждая косточка ныла глухой, предупредительной болью. Он лежал на чём-то невероятно мягком — на кровати, явно не его, не продавленной и скрипучей, а на широкой, застеленной свежим, прохладным бельём, пахнущим лавандой, — и сам себе казался чужим, неподъёмным, не принадлежащим этому миру. А потом началось. Сначала — лёгкая дрожь в пальцах ног. Едва заметная, как будто по коже пробежали мурашки от холода. Серёжа пошевелил ступнями под одеялом, пытаясь согнать это ощущение, но дрожь не ушла, а, наоборот, начала подниматься выше, к икрам, к коленям, медленно, неумолимо, как поднимается вода в затопляемом помещении. Она перерастала в неприятное, ноющее гудение в мышцах, словно их натягивали изнутри, как струны, и готовились вот-вот порвать. Сергей сглотнул вязкую, горькую слюну и прикрыл глаза, наивно надеясь, что это просто усталость. Но это была не усталость. Это была ломка. Та самая, которой он боялся больше всего на свете, которую он уже переживал раньше, но к которой невозможно привыкнуть, невозможно подготовиться, потому что каждый раз она, словно голодный зверь, пожирала его с новой, неизведанной жестокостью. Прошло, наверное, минут двадцать, прежде чем дрожь охватила всё тело целиком. Теперь его трясло уже не изнутри — его колотило по-настоящему, крупной, неконтролируемой дрожью, от которой стучали зубы и вибрировали кости. Одеяло сползло на пол, но Серёже было всё равно — он то горел в лихорадочном жару, так, что рубашка прилипала к телу, то его накрывало волнами ледяного, пронизывающего до костей холода, и он сворачивался в позу эмбриона, обхватывая себя руками за плечи, тщетно пытаясь согреться. Кожа стала гиперчувствительной, болезненной — даже прикосновение мягкой простыни казалось наждачной бумагой, даже воздух в комнате, казалось, царапал лицо. Боль в мышцах нарастала, переходя из ноющей в острую, рвущую, сводящую с ума. Казалось, что кто-то невидимый медленно, с садистским удовольствием выкручивает его суставы в обратную сторону, ломает кости изнутри, одну за другой, разрывает связки и сухожилия. Особенно сильно болели ноги — он не мог найти им места, постоянно поджимал, вытягивал, тёрся ими о простыню, но боль не унималась, она накатывала волнами, спазмами, заставляя его тихо, сквозь зубы, стонать и всхлипывать. Живот скрутило так, будто туда плеснули кислотой, и он хватал ртом воздух, пытаясь не закричать в голос. Тошнота подступала к горлу горьким, вязким комком, но желудок был пуст, и рвало его только желчью, оставляя во рту мерзкий, металлический привкус. Он свешивался с кровати, давясь и задыхаясь, но сил доползти до туалета не было. Время перестало существовать. Оно превратилось в бесконечную, тягучую пытку, в которой не было ни начала, ни конца, ни проблеска надежды. Серёжа то проваливался в полузабытьё, измученный до предела, где его настигали обрывочные, бредовые видения — лицо Паши, разбитая машина в кювете, шприц в дрожащих пальцах, тёмные глаза Олега, — то снова выныривал в реальность, которая была ничуть не лучше кошмаров, потому что боль возвращалась с утроенной силой. Он не мог лежать, но и сидеть не мог — тело не слушалось, мышцы сводило болезненными судорогами до крика. В один момент он соскользнул с кровати на пол, на мягкий ковёр с высоким ворсом, и катался по нему, вжимая лицо в ворс, зарываясь пальцами в ткань, пытаясь хоть как-то отвлечься, убежать от боли, заползти в какую-то щель, где она его не достанет. Слёзы — горячие, обильные, — текли по его впалым щекам, смешиваясь с потом и слюной, но он даже не замечал этого. Он поскуливал, как раненое животное, и тихо, бессвязно молил кого-то — Бога, Пашу, случайного прохожего — прекратить это, дать ему дозу, хоть что-нибудь, хоть глоток облегчения. Он ничего не соображал. В голове билась только одна мысль — доза. Доза. Хоть каплю. Хоть немного. Чтобы боль ушла. Чтобы всё это кончилось. Олег всё это время был рядом. Он находился в этой комнате почти безвылазно — не в спальне, нет, он не смел заходить туда без приглашения, но он сидел на стуле в смежной гостиной, у самого дверного проёма, откуда ему было видно кровать. Он сидел, облокотившись локтями на колени, и смотрел, не отрываясь, на страдания Серёжи. Его собственное лицо было бледным, заострившимся, под глазами залегли чёрные тени, а в кофейных глазах застыло выражение такой муки, такой беспомощности, какой никто и никогда не видел у Осколова. На протяжении всех этих трёх часов он был живым памятником собственному отчаянию. Он не спал уже которую ночь. После того разговора, когда Серёжа простил его, когда он позволил ему стоять на коленях и гладить его по волосам, у Олега словно открылось второе дыхание, но физически он был на грани истощения. И всё равно он не мог уйти, не мог оставить его одного. Когда он пришёл к Сергею сегодня — пришёл впервые за ту неделю, что прошла с момента его коленопреклонённого прощения, — он не ожидал застать его в таком состоянии. Дверь оказалась не заперта, а в квартире, в полной тишине, стоял запах недавно вколотого героина и разложения. Серёжа, увидев Олега, сначала замер в ужасе от осознания, что он снова сорвался, снова предал сам себя, а потом, рыдая в голос, бросился к нему, цепляясь за его пальто, умоляя помочь. И Олег, не раздумывая ни секунды, подхватил его на руки — невесомого, как птицу, — и унёс к себе. Его личный врач осмотрел Сергея, поставил капельницу, чтобы немного облегчить состояние, но предупредил, что ломка всё равно будет адской. И Олег ждал. Каждое движение Серёжи, каждый его стон, каждый хриплый всхлип отдавались в сердце Осколова тупой, ноющей болью. Он сжимал подлокотники стула до побелевших костяшек, до хруста дерева, когда Корсаков начинал кататься по полу, и до крови кусал губы, чтобы не закричать самому — от беспомощности, от ярости на себя, на этот чёртов героин, на весь мир. Он, человек, который мог решить любую проблему одним звонком, который мог сломать любую жизнь, был абсолютно бессилен перед этой болью. Он не мог забрать её себе, как бы ни хотел. Он мог только сидеть и смотреть. И быть рядом. Три часа. Три бесконечных часа ада, в течение которых Олег ни разу не встал, не вышел покурить, не отвлёкся ни на секунду. Он был здесь, с ним, каждую минуту. Наконец, тело Серёжи, доведённое до полного изнеможения, начало сдаваться. Судороги становились реже, слабее, дрожь постепенно утихала, оставляя после себя только свинцовую усталость и опустошение. Корсаков лежал на полу, мокрый насквозь — от пота, от слёз, — тяжело, со свистом дыша, и его воспалённые, красные глаза медленно фокусировались на потолке. Он чувствовал себя выпотрошенным, выжатым, раздавленным. Ни одной мысли, ни одной эмоции — только пустота и отголоски пережитой боли. И в этой пустоте он заметил движение. Где-то совсем рядом с комнатой, в дверном проёме, мрачной тенью прошёл Олег. Осторожно, почти бесшумно, словно боялся спугнуть. Подошёл к порогу и остановился, вглядываясь в темноту комнаты, где лежал Сергей. Лунный свет из окна падал на его лицо, делая его ещё более осунувшимся, измождённым, но глаза блестели — тревожно и нежно. Серёжа повернул голову. Это крошечное движение отозвалось болью в шее, но он смог. Увидел его, стоящего в проёме, словно часовой на посту. И неожиданно для самого себя позвал. Голос был почти совсем неслышным, сорванным, хриплым, похожим на шорох сухих листьев, и оттого звучал особенно страшно, по-кладбищенски тихо: — Олег… ты здесь? — Да, — тут же послышался мягкий, глубокий, обволакивающий голос из темноты. В этом коротком слове было столько всего — облегчение, что он заговорил, тревога, готовность сделать всё, что угодно. — Я здесь, Серёж. Я никуда не уходил. Корсаков медленно моргнул. Сил не было. Даже говорить было больно, горло саднило от желчи и криков. — Полежи со мной, — прошептал он едва слышно, одними губами. — Пожалуйста. Мне… очень больно. Мне всё ещё больно. Он сам не знал, почему попросил об этом. Может быть, ему просто было страшно оставаться одному в этой темноте, со своей болью. Может быть, хотелось хоть чьего-то тепла, потому что его собственное тело, казалось, промёрзло до костей, несмотря на испарину. Всё равно, кто это будет. Будь здесь Костя, он попросил бы Костю. Будь здесь кто угодно — он попросил бы кого угодно. Просто чтобы кто-то был рядом. Просто чтобы не одному. Олег не заставил просить дважды. Он бесшумно, почти невесомо пересёк комнату и осторожно, боясь причинить лишнюю боль, лёг рядом с Серёжей на кровать — Сергей уже успел инстинктивно, из последних сил забраться обратно на матрас. Осколов лёг поверх покрывала, не раздеваясь, на спине, повернув голову к поэту. Он смотрел на него — на его измученное, бледное, залитое слезами лицо, на мокрые русые волосы, прилипшие ко лбу, на искусанные в кровь губы. В груди Олега всё сжималось от щемящей, невыносимой нежности. Серёжа, в свою очередь, тоже смотрел на него, но взгляд был мутный, расфокусированный, плывущий. Потом он медленно, с огромным трудом поднял подрагивающую, тонкую, почти прозрачную руку и попытался закрыть Олегу глаза — может, потому что этот пристальный, полный муки взгляд его раздражал, может, просто от смущения. Но пальцы не слушались, и ладонь беспомощно легла на веко Олега, не прикрыв его полностью. Осколов мягко, невесомо перехватил эту руку за запястье — такое хрупкое, что, казалось, сожми чуть сильнее, и косточки сломаются под пальцами, — и поднёс её к своим губам. Не говоря ни слова, он начал медленно, трепетно зацеловывать его холодные, дрожащие пальцы. Каждый пальчик, каждую костяшку, каждую подушечку — нежно, бережно, словно это была величайшая драгоценность в его руках. Губы у него были горячие, сухие, и от их прикосновений по телу Серёжи пробегала мелкая дрожь. — Иди ко мне, — прошептал Олег с неприкрытой, огромной, разрывающей сердце нежностью, на мгновение оторвавшись от его пальцев. Серёжа отрицательно мотнул головой — слабо, едва заметно. В его глазах промелькнуло что-то похожее на стыд, на осознание собственного жалкого положения. — Я мокрый весь… — прохрипел он, отводя взгляд. — И пахну плохо. Потом, рвотой… — Да ну, глупости какие, — мягко, почти по-отечески перебил его Осколов, и в его голосе не было ни тени брезгливости или фальши. Только безграничное тепло. И, не дожидаясь больше возражений, он осторожно, но крепко притянул Сергея к себе. Одной рукой обнял за плечи, прижимая к своей груди, другой — за талию, укутывая в кольцо своего тела так, словно пытался закрыть собой от всего мира, от боли, от прошлого. Уткнулся носом в его влажные, спутанные волосы, пахнущие болезнью и потом, и глубоко, прерывисто вздохнул, прикрыв глаза. Ему было всё равно, как Серёжа пахнет. Для него этот запах был запахом любимого человека, которого он едва не потерял. — Постарайся поспать, — прошептал Олег в его макушку, чуть заметно поглаживая большим пальцем его плечо. — Хотя бы немного. Тебе нужны силы. — Ты не уйдёшь? — спросил Сергей совсем тихо, почти по-детски, уже засыпая, проваливаясь в изнеможение. Его голова лежала на плече Олега, и он чувствовал мерное, сильное биение его сердца — успокаивающее, как метроном. — Нет, — так же тихо, но твёрдо ответил Осколов, не разжимая объятий. — Я буду с тобой, Серёж. Всю ночь. Я обещаю. Олег прекрасно понимал, что Серёжа сказал это вовсе не из любви и даже не из внезапной симпатии. Ему просто было страшно и невыносимо больно, и хотелось, чтобы кто-то был рядом, чтобы хоть кто-то разделил с ним эту темноту. Всё равно, кто именно. Будь рядом Костя, он бы цеплялся за Костю. Будь рядом любой другой — он бы попросил любого. Но для Олега даже этой призрачной, эфемерной, почти ничего не значащей взаимности, этого жеста, этого позволения быть рядом в самый тёмный час было достаточно. Более чем. Он чувствовал, как внутри, в иссохшем сердце, робко, неуверенно начинает теплиться что-то похожее на покой. Он лежал, боясь пошевелиться, и слушал, как дыхание Серёжи постепенно выравнивается, как его тело перестаёт дрожать, как расслабляются сведённые судорогой мышцы. Он лежал и смотрел в потолок, всё ещё прижимая к себе самое дорогое, что у него было, и готов был отдать всё на свете, чтобы эта ночь никогда не кончалась.