Любовь в lll-х актах

Солнце отдаёт свои права и уходит на заслуженный отдых. Вечереет, ветер становится прохладнее. Сёстры греха заканчивают свою работу, тараторят, без остановки обсуждают сегодняшний день, собирая все сплетни в один огромный комок. Лишь в большой библиотеке, где собраны все книги мира — от самых старых, древних, которые страшно трогать, до новых, неиспорченных временем — тишина и покой. В зале есть широкий, длинный, деревянный стол, за которым все желающие могут прочитать нужную им литературу. Там же стоят пару свечек, но лишь одна горит. Воск медленно стекает, огонь завораживает, кажется, что в нём даже можно увидеть женское, танцующее тело; заставляет задуматься и ухмыльнуться подобной пошлости. Женщина прикладывает ладонь к губам и сладко зевает. Она не один час сидит в гордом одиночестве, но ей не скучно, напротив, ей даже нравится, что никто не мешает. Эхом раздаётся шорох страниц и её томные вздохи. Указательный палец остановился на напечатанном слове. Кажется, «блуждающий»; дальше следовало «огонёк». Она повернула голову в сторону большого витража, на котором была сцена восхваления Сатаны: люди на коленях кланялись Владыке. Утром смотреть на эту картину более приятно: лучи солнца играются с разноцветными стёклышками, давая мыслям беспорядочно спутаться и забыться. Она слишком много проводит времени в библиотеке даже не замечает, когда садится солнце и наступает мрак. Вздохнув, карие глаза снова смотрят на страницы книги, играя пышными ресничками, похожими на кукольные. Она дочитывает предложение до точки, после берёт закладку и оставляет её между страницами, чтобы точно не забыть где остановилась. Рядом стоит кружка с остывшим, сладким чаем и круассаны с шоколадом. Хриза не любит есть над книгой, и она бы в жизни не взяла в библиотеку перекус, но один человек решил иначе и поэтому, около двух часов назад, нарушил покой жрицы, поставив на стол угощения. Отложив книгу подальше, чтобы — упаси Сатана! —не испачкать её, Хриза подвинула тарелку и стала уплетать лакомство. Она просто обожает сладости, выпечку и он это прекрасно знает; знает, как угодить, искуситель. Большие двери медленно открылись. Ферретти бы не поняла, что кто-то вошёл, если бы не скрип старых петель, сдавших нежданного гостя с потрохами. Дева не стала поворачивать голову и спрашивать, мол, кто же меня потревожил, ведь знала — только одна живая душа может сюда прийти. — Как прошла вечерняя проповедь, Papá? — спросила она, дожевав круассан и отодвинув посудину. Шатенка не собиралась поворачиваться к почётному, хотя по протоколу должна встать и поклониться. Но у них свои правила. — Всё замечательно, tesoro, — брюнет осторожно закрывает дверь, медленно подходя к столу. — Вы совсем не двигались? Сидите в такой же позе как и два часа назад. Папа усмехается. Как и всегда издевается над её рвением к чтению именно в библиотеке. Эх, никогда ему не понять почему нельзя взять эту несчастную книгу и не почитать у себя в комнате. Феретти лишь вздыхает и ухмыляется. Она может беседовать с ним вечно и ей не надоест. — Для чего решили заглянуть сюда? — продолжила она, решив спросить напрямую, ведь Терцо мог сразу же идти в свои покои после проповеди. — Знаешь...— он прошёл ближе к ней. — В библиотеке всегда так тихо. Сёстры греха редко здесь бывают, гули заняты другими делами, у них нет времени. Лишь у тебя всегда найдётся свободный день, свободный час. Ты либо находишься здесь, либо в саду. Женщина уже знала чем он закончит и хотела встать, встретиться с ним взглядом. Его разномастные глаза и её тёмно-карие... Но Великий Папа не дал ей этого сделать, а встал сзади и положил руки в белых перчатках на хрупкие плечи. — Но ты не находишь время на разговор с Папой, — вкрадчиво прошептал он. Терцо стал их массировать. Когда ты сидишь в библиотеке весь день, и почти не двигаешься, то тело затекает и ноет, а посему такой сеанс был ей только кстати. Эмеритус не желал делать больно своей любовнице, а напротив, старался облегчить её ношу. — Papá, вы же знаете какая у нас путаница: когда Вы заняты, то я отдыхаю и наоборот. Я не смею Вас беспокоить. Не нужно думать что я избегаю встреч с вами, это исключено. Она вздохнула и тут же улыбнулась. Приятно, согласитесь, когда твоё тело массирует Великий Папа. Мужчина о чём-то задумался. Ему нравилось вести диалог с этой дамочкой, она могла говорить о чём угодно, даже поддержать его в сфере музыки, но оно и понятно. Столько-то времени проводить за книгами, тут многое можно узнать. Иногда Терцо не хватало такого человека рядом. Нужен тот, кто уведёт хотя бы на час в сад и поговорит по душам. — Хриза... Достаточно лишь сказать её имя, это уже как сигнал. Ферретти наконец встала, развернулась к нему и сложила руки на груди. Терцо будто был чем-то опечален или, вероятнее всего, просто устал. И было из-за чего: на этой неделе он получил кучу бумаг, которые нужно не просто подписать, а прочитать и обязательно внести свои «великопапские» ремарки. Женщина сделала уверенный шаг в его сторону и также уверенно взяла его за руку. Белые перчатки — часть его образа. Даже в церкви он их носит, ровно как и грим. Женщина стала медленно стягивать её с правой руки, за которую ухватилась ранее. Такое она проделывала множество раз, иногда даже снимала ненужную вещь зубами, но это была редкость, роскошь, так сказать, по праздникам. Терцо знает чего ждать, поэтому не останавливает. — Что читала сегодня? — спрашивает он спокойно, даже слишком. У Хризы беглым маршем бегут мурашки. Казалось бы, от чего? Подумаешь, сказал! В его голосе чувствуется усталость; странно, такое не свойственно для Третьего, обычно он энергичный. — Классика и готика... Гёте «Фауст». Наконец-то избавившись от этого элемента его могущественного образа, она аккуратно положила перчатку на спинку стула. Жрица приблизила руку папы к своим губам, поцеловав тыльную сторону ладони. Именно так, в веке эдак XIX, целовали руки дам, выражая своё почтение. А она знала, что Почётному это действие нравится: добавляет баллы к его самолюбию. Ну и даёт послабление. Следующим, согласно прописанному в голове плану, она должна была положить его руку себе на щёку, процитировать пару строчек из прочитанной книги, а после... Внезапно Терцо притянул к себе возлюбленную. Это в его стиле не стоит даже удивляться. Хриза не издала ни звука, лишь с интересом наблюдала за мужчиной. — Каждый раз ты делаешь всё одинаково. Один и тот же сценарий. Почему? — решился спросить Эмеритус. Она всегда пахла вишней. Нет-нет, не просто вишней. Коньячные конфеты вперемешку с вишней. Да... Это точно её запах. — Скажите Папа, у вас же есть любимый фильм, тот который вы смотрели не один раз? Терцо кивнул. Он любил пересматривать старенькие ретро, а особенно ужасы. У неё же больше любовь вызывают бумажные носители, но если в компании с Папой... То, пожалуй, она заинтересовалась парочкой картин. — Вы же не просто так смотрите его, верно? Вы уже знаете сюжет, у вас на душе спокойно. Так же и я, повторяю всё из раза в раз, чтобы успокоить. Эмеритус хмыкнул. А ведь она права, как ни жалко было признавать. Проведя нагой рукой, без перчатки, по шее, мужчина отодвинул ворот платья, зубками стал чуть покусывать нежную кожу, а после, как бы извиняясь, целовать. Дьявол. Почему бы не выбрать одеяние с квадратным вырезом? К чему эти сложности? Обычно эта парочка намного осторожнее, поэтому их ласки происходят в покоях. Но, видимо, Тёмному Папе нужно поиграть. Как коту со своим клубком. Терцо спустил руку на внешнюю часть её бедра и приподнял ногу, ясно давая понять, что хочет продолжения. — Не сейчас... — шипит женщина. Ей бы не хотелось что бы их застукали. Особенно Великая Император или старый Нихил, который часто бродил вечером по церкви и пугал своим присутствием сестёр. Мужчина недовольно отстранился и цыкнул. Почётный не стал говорить, но так и хотел: «Ты скучная». Хриз повернула голову в сторону стула, где пару минут назад сидела, спокойно читав. —Может луч... — но она не успела договорить, как в коридоре послышался цокот каблуков. Он громогласным эхом раздавался по пустым коридорам и явно уже приближался к библиотеке. В голове что-то щёлкнуло. Оба поняли кто идёт. — Черт, — в один голос выругались они, разбредаясь кто куда: Терцо молнией взял перчатку со стула, а Хриза потушила свечу. Не дожидаясь, он схватил её за запястье и хотел повести в тёмный угол, но жрица взяла инициативу на себя и, потянув Папу за рукав, указала на проход между стеллажами. Там их точно не заметят. Словно мыши, парочка спряталась. Вдохнули воздуха в грудь... Папе, конечно, не запрещалось «бегать» за сёстрами греха, но и нельзя сказать, что это поощрялось. «Главное, чтобы это не отразилось на делах церкви и не мешало тебе», — точно так сказала Сестра Император, а Феретти не устраивает перспектива слушать про себя сплетни, хоть и она их обожает, но когда дело касается её... Хочется быть тенью, чтобы о тебе ничего не знали, чтобы у многих был вопрос, дескать, а «Хриза» это точно её имя? Лишь в документации которые видят Великие всё есть. Лишь для Великих она — открытая книга. Но есть ещё одна причина: им нравится скрываться. Официальное обращение при поцелуях, то, как Терцо кладёт свою руку на колено любовницы во время трапезы. Почему нет? В этом есть свой шарм, некая изюминка. Снова скрипит дверь и в библиотеку входит Император. Она стоит некоторое время в проходе и осматривается. Пройдя вглубь, к столу, она взяла в руки подсвечник. Вздох. Её силуэт узнаваем, а по топанью туфель можно понять, что идёт «старушка». Когда она начинает говорить появляются мурашки и становится не по себе. Действительно, самая высокопоставленная фигура. Хриза уважает эту женщину, не оценивает все её методы, но считает целеустремлённой и мудрой. Одна из причин почему она старается узнать всё на свете и медленно, но верно, дошла до такого высокого статуса. — Снова была тут...— заключила Сестра. Она застыла, вглядываясь в поверхность стола, затем переметнула свой взгляд на книгу. Так она постояла с минуту, развернулась на носочках, снова стала прислушиваться. Так и хочет кого-то поймать и отругать, словно малое дитя! Но, увы, не найдя цель, сестра ушла, не забыв учтиво хлопнуть массивной дверью. Они облегчённо вздохнули. Хризи опустила голову. Это было близко. Сердце успокоилось и перестало колотиться, словно бешеное. Подняв карие глаза на Папу, Ферретти тихо шепнула: — Никогда так больше не поступаем. Это глупо и безрассудно. — Сатана бы оценил наши шалости. — Возможно. Как думаешь, Император бы оценила? Думай в первую очередь об этом, caro Papà. Дерзит, но говорит как есть. Терцо иногда заигрывается и может забыться. Он не любит когда с ним так говорят: на «ты», так ещё и упоминают эту чёртову Император. Но ей можно. Кто если не она? Мужчина закатывает глаза. Знает ведь, что если сделает что-то не так, то получит неодобрительный взгляд, хотя и сам может посмотреть так, что ты начнёшь молиться не только Сатане. На губах заиграла ухмылка. Что-то задумал. Он снова оглаживает плечи любовницы, потом переходит на талию, сжимает её. Великий Папа не надеется услышать сладкий стон, срывающийся с тонких губ жрицы, ведь знает, что она может быть сдержанной в этом плане, но ошибается на сей раз. Женщина прильнула к уху Папы и тихо простонала. На его лице можно было прочитать уйму красок: лёгкое удивление, страсть, ухмылку и ещё кучу чего, что даже опытный глаз не разглядит. — Только не забывайся у нас ограниченно время, — поспешила напомнить она, на что Папа лишь кивнул и через долю секунды придвинул лицо к желанным губам, третий покусывал их при этом всё больше заводя своими действиями. Эмеритусы не прочь раздать свою любовь, каждая сестра греха об этом трещит, и нет ничего плохого поддаться этим тёмным чарам. Глаза её расширились, а сердце на мгновение замерло, наотрез отказывалось биться. Шёлк его волос легко и плавно выплывал из пальцев, но она снова и снова возвращалась к ним, наматывала и слабо тянула. Рука Папы метнулась к её щеке, подушечками он прошёлся по коже, убирая мешающий волосок, выбившийся из общей копны. Мужчина отстранился, они смотрели друг на друга и не могли оторваться. Была только одна мысль: «Какие красивые глаза... Словно звёзды». Они соприкасались носами, Терцо, можно сказать, лапал жрицу, при этом немного задевая ткань платья, приподнимая, оголяя недоступный для всех кусочек кожи. Недоступный для всех, но теперь не для него. Её волосы щекотали кожу, а он щурился, еле заметно хихикал, улыбаясь в поцелуй и вдыхая тот самый, особенный аромат ее тела. Эмеритус беспардонно блуждал по ней, изучал, будто это было всё так ново, в первый раз. Еще мгновение и он прижал женщину к стеллажу. Он не стал кидаться на неё, как борзая на несчастную лань. Любовник учтив при близости. Знал как угодить дамам. Папа отстранился, а рука, бывшая некогда в белой перчатке, схватила её за шею и стиснулась. Жрица приоткрыла губы в немом стоне, а Третий заурчал, словно довольный, сытый кот. Такая податливая и послушная... Удивительно. Им хватает этих ласк и лишь идиоты будут кидаться на свою вторую половинку ради похоти, быстрого перепихона, как они выражаются. Страстные поцелуи, прикосновения — вот их идеал. Они наслаждаются реакцией друг друга, любят вести философские диалоги и тут же заигрывать. Именно это отличало Хризу от остальных: она не требовала многого, не старалась переключить внимание на себя, не мешала работе и могла искусно дерзить Папе. Сёстры греха чаще всего просто лежали под ним, выполняя его приказы, ждали секса у алтаря или в его покоях. С Ферретти близость такого рода была лишь однажды и Терцо хочет повторить тот опыт, но она изворотлива, чертовка, и не даёт ему больше, чем поцелуи и шаловливые прикосновения. Хватка стала слабее и, в конечном итоге, брюнет опустил руку. Женщина на миг прикрыла глаза. «Мне до жути понравилось» — так и твердил этот жест. Кому-то это может показаться извращением, но неужели они просто так служат Сатане? Тёмный Владыка наоборот поощряет такие шалости. Когда Хриза снова открыла очи, то она тут же посмотрела в сторону витражей: всё затянулось. — Неужели, жрице не понравилось? — спросил Папа, с издёвкой кладя ладонь на её ягодицу и сжимая пальцы. Она же положила голову на плечо любимого и удовлетворительно хмыкнула. Вроде как ответила. — Papá, мне всегда нравятся наши игры. Не помню тот день, когда говорила, что всё прошло отвратительно. Терцо так же ценил её за прямолинейность. И правда, момента, когда Ферретти хмурилась и говорила, что Папа всё испортил — не было. Да и быть не могло! Третий Папа слишком хорош (ну или же у него завышена планка). — Мне уже нужно идти. Я бы хотела сегодня закончить с документацией. Терцо нахмурился. Белый глаз недобро блеснул, это было в какой-то мере устрашающе. — Ты провела целый день в библиотеке, но когда пришёл я, то у тебя появились дела? Это начинало напрягать. Почётному Папе хотелось, чтобы ему уделяли больше времени, он не привык когда его избегают. — Не драматизируйте, Papá. Я понимаю как это выглядит, но сейчас мне нужно срочно идти. Мне бы не хотелось видеть на себе строгий взгляд Великой Император, вы же знаете... Он вздохнул. Да, Император многое требует, даже Нихил не столь настойчив, как эта женщина. В какой-то момент его преследовала мысль, что у Великой Сестры слишком много власти, будто она может приказывать ему. Пф-ф, чушь. Он всё же отпускает жрицу, и она элегантно кланяется, разворачиваясь на носках туфель. Папа щурится: ему тоже пора идти. Прискорбно, что игра так быстро закончилась, но, видимо, Ферретти на сегодня больше, чем достаточно. Папа же остаётся провести пару часов в компании не прекрасной дамы, а кипы документов. Не самое лучшее времяпровождение, естественно, но, что поделать, если приходится. Музыка — вот вещь, которой он живёт, а не то, что взваливают на него сверху. Это... Как бы сказать... Его мир, где правит он. Мир иллюзий, магии, чувств и всплесков торжества слова, нот. Он сияет, озаряет каждый день взрывами ярких красок; даже воздух кругом ощущается по-другому: он не такой душащий, не такой теснящий его тело, сознание и то, что бьётся внутри, в сердце. Он танцует, поёт и чувствует, что ровно то же делает и всё внутри, даже в голове. Иногда на него могут кинуть косой взгляд, будто вышел беглец в смирительной рубашке, но это была его обнажённая душа. Он бы и правда хотел выводить на свет всё то, что заставляло его дрожать, а дыханию замирать. Он уже это делает, но ему мало. Он не может насытиться, а правит только год! Но, ох, сколько же будет прекрасных событий впереди! Наконец, женская фигура скрывается в тени, а через пару секунд слышится скрип двери. У них ещё будет не мало таких моментов, но всему своё время, не так ли? Тем более, что у них есть всё время мира...