Любовь в lll-х актах

Ровно через год, у почётного папы будет тур. Его последний тур. Терцо, в прочем, ничего не подозревал и думал, что всё будет чудесно, как и всегда: контакты с массами, разговоры ни о чём и, в то же время, обо всём на свете. Он уже видел, как к нему будут тянуть руки прекрасные девушки, ждать когда он поцелует тыльные стороны их ладоней, каждый тоненький пальчик. И именно при исполнении Cirice. Да, жить сценой и музыкой всегда доставляло и доставляет удовольствие, особенно, когда рядом ещё и та, с кем он готов это всё разделять. Не так ли? Хризу что-то беспокоило. Она не привыкла наводить суматоху на пустом месте, но в тот день... Она не на шутку разнервничалась. Невозможно было не заметить её отстранённость, какую-то таинственность, скрытность от остальных служащих и странный, мутноватый взгляд, будто накануне она бралась за ритуальную книгу, открывала её, шебурша страницами, вставала на колени и тихонько молилась, прося помощи у Владыки. Его комната. Просторная, яркая. Подстать своему хозяину! Сейчас её освещали тысячи солнечных лучей, падая на пол, отражаясь от стен и падая ниц перед его ногами. Даже они признают его несомненную силу. Зеркало возвышалось во весь рост. Оно обрамлено резными узорами, покрытыми золотой краской, переливающимися в красочной и тёплой ванне «небесного диска», спускающего свой доброжелательный взгляд на землю. Любоваться собой можно были часами. Действительно, зачем кому-то тут стоять, — да и какое право он имел бы? — если тут такой обворожительный мужчина? Рассматривая своё отражение, Великий Папа уже представлял себя на сцене. Группа... Его готовность говорить о ней, о текстах и музыке вечно жутко беспокоила духовенство; ровно, как и Сестру Император, которая уже устала напоминать Терцо, что он, Папа, должен вести себя иначе: сдержанно, строго, властно. Не поддаваться подобному искушению, неприемлемому, по её мнению. Почётный в комнате не один. На кровати, позади него, сидела женская фигура, молча смотря в окно. Казалось, что для неё солнце скрылось за грудой туч и ничего не значило теперь, кроме капель нависающего над её головой дождя. Он, словно цунами, уносил всё за собой, а она была статична. Одна, посреди хаоса. И нет никого. Никого, кроме него, но... Что если не навсегда? — Что же тебя беспокоит, tesoro? Эмеритус несколько волнительно, но не подавая виду, метнул глаза на отражающийся силуэт. Такая задумчивая... Интересно, с чего бы это? Совсем на неё не похоже. — Всё хорошо, Papá... — тихо произносит она, что не свойственно для неё; не похоже на ту Ферретти, которую мы когда-то видели. Властная, серьёзная и временами строгая, сейчас она выглядит растерянной и потонувшей в болоте собственных мыслей. Трясина, зыбучие пески. Она, казалось, и не хотела оттуда выбираться, сама пытаясь понять, мол, что не так. — Ты, как никто другой, знаешь, что врать своему Папе — плохо. Это прозвучало спокойно, также тихо, как и у неё, чуть ли не шёпотом. Он не хотел запугивать, — даже не проскакивало в голове — но ему хотелось узнать из-за чего у Хризы такое поведение. Что же послужило поводом для разочарования и тягостного молчания, что сковывало её душу? — Когда вы уезжаете в тур, я не прибываю в смятении, ведь знаю как Вы любите сцену. И никогда не помешаю этому, Вы знаете! Но почему-то сегодня... Женщина на секунду умолкла, будто подбирая слова. Она не боится своих мыслей, просто не знает как сказать ему обо всём. Сестра Император в последние время нагнетает и... Чёрт! Ничего не говорит! Лишь иногда мило улыбается и просит не волноваться. Конечно, легко говорить, когда в твоих руках находится жизнь Папы... Подвесила на волосок — сама его и перережешь. Итальянка не может собрать это всё воедино, расставить на полочки, словно новые книги. Она не трясётся и, вообще, старается не подавать виду своей тревоги, старается быть сильной, но глаза и заторможенная речь выдают. И очень явно, буквально с потрохами. — У меня странно колит сердце, чувствую что-то не то... Терцо шумно вздохнул. Он удивлён и этого не скрывает. Неужели она так говорит о своих чувствах? Слишком мягко, особенно для неё. Сама же женщина не знала как сказать точно, для начала она пыталась просто собраться. — Ты сама не своя, — неуверенно бубнит он. Ох, если бы Папа понимал о чём говорит его возлюбленная... Подумал бы он хоть на мгновение об опасности, готовой захватить его в свои когтистые лапы и разорвать его костюм, в конце концов, добираясь до плоти... Мужчина мелкими шагами, бесшумно подходит к постели присаживаясь рядом. Матрас немного прогибается под его весом. Повернув голову к ней, их глаза встречаются. Терцо смотрит в них, изучает эмоции на лице, силясь понять всё, что творилось там, глубоко внутри. Как в первый день когда они познакомились... Хриза всё так же официально обращается к Папе, мало что изменилось с того дня. Разве что любовь разилась по их телам, будто эссенция, наполняя каждый укромный уголок этим окрыляющим, пьянящим веществом? Или это слишком грубо сказано? Она отвернулась, карие глаза упёрлись в пол. Они то растерянно бегали, то застывали в отдельно взятых точках. Жрица положила руку на сердце. Бьётся... Но она что-то чувствует. И что-то не хорошее. Давящее, стесняющее в атмосфере. Да ещё и так щемит. Как справиться с этим? Терцо ещё долго сидит с ней, пытается смотреть туда же, куда и она, дескать, может придут все эти тайные помыслы, что так отчаянно долбили её голову? Наконец почетный встаёт. Феретти всё так же смотрит в пол. Он протягивает ей руку. О, ангел сошедший с Небес! Помоги ей, помоги сердцу встать на путь праведный! Блаженны плачущие, ибо они утешатся! Только... Терцо вовсе не светлое божество, не проповедник в белом хитоне, измученный Искусителем в пустыне и распятый на кресте. Он — покровитель Сатаны. Он и есть Искуситель. Но, согласитесь, это намного лучше. Ферретти поднимает голову. Она долго смотрит на белую перчатку, будто изучает, хотя этот элемент одежды она любит больше всего; часто именно с перчаток начинается их игра. Вздохнув, больше с раздражением из-за того, что не может разобраться в себе, она всё же протягивает свою ладонь. Мужчина осторожно кладёт руку на её талию, ведя к середине комнаты. Медленно они начинают кружиться. Кружатся, кружатся... Словно две снежинки, словно искорки, вылетевшие из каминного пламени и быстро растворившееся в воздухе. Перегоревшие, но такие сверкающие. Одна не может существовать без другой. Боже, как бы смешно это не звучало, но именно ему сейчас хочется молиться. Неужели у матерей так же колит сердце, когда они беспокоится о своих детях? Или просто о родном человеке? Переворачивается ли их мир, когда они исчезают? Наверняка. Ужасно ли это? Безумно. Но мир продолжает крутиться. И это самое душераздирающее. Так больно, так непривычно... He is... He's the shining and the light Without whom I cannot see, And He is... Insurrection, He is spite. Это была любимая песня Хризы. Когда он только делал наброски, женщина щурилась и посмеивалась вместе с ним. Так забавно сочинять про Бога, когда ты поклоняешься Сатане и плюёшь на все сложившиеся правила. А это было то, чего им, наверное, хотелось больше всего. Она улыбнулась, тихо рассмеявшись. Великий Папа мог и успокоить, и развеселить, и станцевать с ней. Лишь строчки из собственной песни, его слегка вибрирующий голос, покачивающиеся движения... Всё это заставляло на пару мгновений забыть волнение былого. — Хриза... Такое интересное имя. — произнёс мужчина, еле заметно для неё приподнимая уголки губ. Если забыться, то полностью, поэтому он и пытался менять тему разговора. — Но значение у него не самое красивое, — говорит жрица и снова захлёбывается в своих мыслях. Хризантема — полное её имя. Но к чему эти сложности? Она привыкла к сокращению. Звучит намного проще, не так вычурно. — Какое же? — голова его заинтересованно склонилась на бок. Она вздохнула. Часто женщина что-то рассказывала Эмеритусу. Мужчина не глуп, но всегда интересно узнать что-то новое, особенно из уст этой красавицы, у которой главное хобби — заседать в библиотеке с раннего утра до сумерек. — Символ печали, могильный цветок, — прошептала Ферретти. Сатана, почему родители дали ей такое имя? Неужели так не любили своё дитя? Или же, напротив, не подразумевали ничего плохого, вовсе не ссылались на смерть? Может это был любимый цветок матери? Как уже узнать ответ, когда они лишь прах в земле?.. Жрица уткнулась носом в плечо Терцо, а он не переставал медленно кружить её. Он напевал про всё, что уже писал, про всё, что готовилось, держалось в строжайшем секрете. Но как от этих любопытных глазок могло что-то ускользнуть? Он и не пытался этого утаивать. Она почувствовала на лбу его тёплые, чуть влажные губы. Смешок. Терцо, кажется, и сам удивлён своей нежности к ней. Хриза хихикнула, приподнимая уголки губ. Итальянка тонула в его объятиях, будто в океане, но этой смерти она не боялась. Сладкой и быстрой смерти. Беспокойство ушло не до конца, но было уже не таким ярко выраженным, как тогда. Одна мысль застряла в её голове и безжалостно колотила грудь пропитанным ядом кинжалом. Она жгла, чертовски жгла. Кровь сочилась ручьями, стекала по животу, оставляла лужи на полу. Она закрыла глаза. Предстала эта же комната. Но теперь она утопала в смертельно-красном свете и чёрных тканях. Они были повсюду. Они заменяли гобелены. Зеркало было разбито на мельчайшие осколки, по которым — нет сомнений — топталась человеческая нога. «Это точно конец, сомнений больше нет», — последнее, что она слышала в этом сне. Дальше темнота. Вечный покой.