Любовь в lll-х актах

В 2017 году Папу Эмеритуса lll позорно утащили со сцены. Мужчина ничего не понимал. Кто эти люди? Зачем они пришли? Куда теперь его несут? Он не понимал ничего, поэтому по-началу не смел возражать. Всё-таки шок был сильнее. Только потом слышались его вопли и отчаянные протесты, разносившиеся гулким эхо среди мраморных стен. Отец Нихил объявил о новом времени — времени чумы. Хриза сидела в своём кабинете. Шторы были занавешены. Ни один лучик не проникал внутрь, не смел наивно слепить её глаза, заставить утонуть в его обманчивом тепле. Стол был заполнен документами, стопками книг, перьевыми ручками; на краю стояла баночка чернил. Женщина, устало опустив голову на свои ладони, сжала губы. Знала, чувствовала и вот, случилось. Но, сейчас это чувство другое. Нет больше слёз. Никто не проснётся, не вернётся ни к друг другу, ни к себе. Теперь никогда. Часы тикали, сдавливали тело и разум. Отсчитывали время до конца. Конец эпохи, конец любви. Сколько теперь воспоминаний. Сатана, а ведь всего лишь недавно они прятались в библиотеке, прижимаясь к телам друг друга и сминая губы в поцелуе. Что там было? «Фауст»? Ах, да... Она любила путешествия во времени. Всё-таки, есть в этом шарм. Женский силуэт застыл в церковных коридорах. Только-только в кабинет забежала сестрица греха и известила, что Эмеритус III, наконец-то, вышел из покоев. По её словам, он направился в сад. Не теряя ни секунды, Хриза зашагала прямиком туда. К нему. Она знала что — уже бывший — Папа думает сейчас обо всём: злится. Ужасно, так, что этот всемогущий гнев рвётся из каждой клеточки, а с губ тщетно пытается сорваться плач. Как встарь, с папского колпака вылетают ядовито-зелёные молнии, тело вскипает от нарастающего напряжения. Кажется, что вот-вот и из глаз на окружающих обрушатся те же громовые раскаты, а туман, как газ хлора, спустится на землю, отравляя растения и животных тварей. Скорее всего, сейчас ему хочется что-то разбить. Желательно прямо перед лицом Император. Но остаётся лишь молча смотреть на цветы. Алые розы, на которых даже не будет видно капель крови. Смотри, какой умный ход. Он, в своей привычной манере, сложил ногу на ногу. В руках не было ни бокальчика красного, ни блокнота, в котором хранились все надежды и сокровенные мечты на, как казалось раньше, мерцающее будущее. Больше нет ничего. Даже грима, который, под угрозой мгновенной, ещё более мучительной смерти, запретили ему наносить. — Не говори что ты не ожидал такого исхода.., — донеслось до ушей. Терцо молчал. Лишь устало вздохнул и перевёл взгляд на неё, скрестившую руки на груди. Она говорила отстранённо, будто серая масса, субстанция в пространной материи, но глаза... Сколько же нам говорили, что нельзя недооценивать их возможность, их чёткие отражения в умах других. «Поймите, что язык может скрыть правду, а глаза — никогда!». Так и тут. Её тёплый, нежный взгляд прямо-таки заставлял улыбнуться, развеивал все сомнения, сожаления и жалости. Взгляд, который он сможет уже увидеть в своих мечтах и там, высоко, когда будет, подобно птице, парить в воздухе. Мужчина был в брюках и чёрной, почти смольной, рубашке. Никто так не ходил здесь, ведь это вовсе не официальная одежда, тем паче для Папы, но его заставили. Ткнули, будто собаку, мордой в землю. Он не хотел этого, сопротивлялся изо всех сил, пытался вырваться из их лап, но они оказались сильнее. И то, что женщина была в, как раз, той одежде, которая и полагается служащим, удручало ещё больше. Волосы собраны в корзинку. Платье чёрное. Классика никогда не выходит из моды, верно? Фарфоровую талию огибает пояс: сверкающий сатанинский сигил, перевёрнутая пентаграмма с вписанной в неё головой козла. Элегантно и стильно, других слов не подобрать. Длинные, спущенные рукава, где серебристый, переливающийся атлас выступает в роли манжетов. На шее перевёрнутый крест на тонкой цепочке. Хриза села рядом. И только она сложила руки теперь на коленях, то Терцо тут же положил голову ей на плечо. Почему так получилось? Почему? Недоуменье смяло. Как годы процветания обернулись в тот позор, который обрушился на сцене? Если ли в этом только его вина? Или тут вмешательство другого живого существа? Они просто молчали, сидели, словно статуи. Галатея и её отчаявшийся ваятель. Эмеритус коснулся пальцами перевёрнутого креста на её шее и ухмыльнулся. Криво и, с какой-то стороны, даже брезгливо. И как не понять его: всё, что было связано с духовенством хотелось забыть, растерзать, растоптать. Казалось, что он готов потянуть за цепочку, сорвать с жрицы это украшение и кинуть в розовые кусты. Пусть лучше он заржавеет там, чем въестся в кожу, застревая между ключицами. Он ненавидел их. Ненавидел их паршивые правила, а теперь и свою жизнь. Он всегда хотел другого; для себя и группы, а главное для неё. Для единственной. Как теперь собрать по кусочкам в памяти то, что в один миг взяло и перестало существовать? Как карточный домик рушится от дуновения тёплого, лёгкого ветра, так и теперь разрушилась мечта. Это была их последняя встреча. Не было ни прощального поцелуя, ни долгих взглядов, ни слёз. Это никому не было нужно. Они лишь держатся за руки. И в руках этих заточена таких масштабов сила, что море готово было развернуться перед ними, как когда-то перед Моисеем; раскрыть все тайные дебри, оставив после себя только пепел. И они будут танцевать на этих обломках старого мира, чтобы создать новый. Где будет его музыка... Но, видимо, только в следующей жизни. Их любовь была коротка, но не была лишена эмоций и слов. Их никогда не было слишком мало или слишком много. Даже тишина была приятной для них. Ещё будет много солнечных дней, но уже без него. Его голос можно услышать только на записях, его можно увидеть только на фотографиях. Хриза осталась одна. Совсем одна. Когда болело сердце и речь становилась несвязной — это был большой знак. Жрица знала что в его смерти, как и братьев, замешана Великая Император. И сомнений в этом нет. Они улетучились с того самого момента, когда она говорила и всё это было в её интересах. Было ужасно и то, что женщина когда-то на неё равнялась, молилась о её здоровье Сатане. На деле, оказалось, что она никто иная, как лицемерная дрянь. Ферретти никогда не принимала от него украшений, говорила: «Я всё равно не смогу их носить. Станут расспрашивать, мол, от кого они, от кого? Точно не от император или Нихила! Мы скрываем отношения. Помни об этом». Но все всё равно заметили гранатовые серьги и ровно такое же кольцо на ней. Она не снимала эти украшения. И больше не снимет. Жрица приклонит голову пред новым Папой и приклонит перед другими, но самый низкий поклон, воздушный реверанс она будет делать только перед склепом Терцо. «Я люблю тебя и буду любить, покa не перестaну дышaть. Я это твердо знaю. Ты мой горизонт, и все мои мысли сходятся к тебе. Пусть будет что угодно — всё всегдa зaмыкaется нa тебе», — пишет Ремaрк. И эти строки проскакивали не раз перед глазами и тихим, нежным, чарующим голосом в голове. Тяжёлый вздох. Женщина откладывает книгу в сторону и смотрит на витраж. Всё та же картина восхваления Сатаны. Теперь уж точно только Хриза посещает это место. Больше не существует того, что они называли «мы», нет сокровенности, таинства этой связи, не будет поцелуев за стеллажами, нет и тех, кто это раскроет. Они весьма довольны результатом содеянного; а с чего бы не быть, когда теперь всё в их пользу? Теперь дела церкви будут идти в строго предписанном порядке. Музыка — по правилам, поведение — по правилам, эмоции — по правилам. А главное, что теперь вся документация будет заполняться вовремя. Этого ведь они так ждали! И плевать на разбитое сердце какой-то там жрицы, для которой он был единственным спасением в мире презрения и лицедейства. Чёрный саван накроет его тело, но ни одна слеза не скатится по её бледным щекам. Ни одна. Новая эра. Вскоре прибудет кандидат на место почётного Папы. Надо жить. Больше нет места веселью. Hail Satan.