там, где нас не будет

             Яблочная жвачка кислит на языке, перебивая вкус и запах дешманского ментолового «винстона». Дазай на такие пристрастия одноклассника только кривится («Чу-уя, воняет же!»), но сделать ничего не в силах, поэтому помалкивает и не выпендривается.              На улице стемнело уже как час: световой день неумолимо убывал, не давая забыть о наступающем на пятки ноябре. Рыжеватые листья глухо шелестели, проминаясь под подошвами спортивных кроссовок и тут же рассыпаясь в труху. Тьма кромешная, хоть глаз выколи: одинокий моргающий фонарь на конце переулка едва ли спасал ситуацию.              Они шагают нога в ногу, не говорят и не переглядываются, стараясь не рушить хрупкую атмосферу покоя, тонкой нитью повисшую между ними.              И думают — каждый о своём.              Чуя — о том, как завтра оправдаться перед родителями за въевшийся в ветровку запах табака, Дазай — о том, как сильно хочется взять Накахару за руку.              Думает, искоса поглядывает на безмятежно спокойного одноклассника, но так и не решается.              Смелости не прибавляется даже тогда, когда они оказываются у подъезда Накахары, и тот предлагает ему остаться на ночь.       

      «Поздно уже, нечего по темноте шарохаться. Не дай бог напугаешь какого-нибудь бедолагу своей бинтованной рожей»

             Дазай на это хрипло и слегка нервно посмеивается, но приглашение принимает — Чуя только с виду злобный и колючий, но Осаму хорошо известно, что за напускной грубостью тщательно скрывается особая, почти трепетная забота. Возвращаться домой к пьяному в хлам отцу и рыдающей матери ему сейчас хотелось меньше всего. Чуя знал и понимал без слов.              Подъездная дверь скрипит и пропускает их в старенькую хрущёвку. О лифте непозволительно даже мечтать, поэтому они собирают волю и оставшиеся силы в кулак и стойко выдерживают испытание разваливающейся на глазах бетонной лестницей.              Шагая бок о бок с Чуей, Дазай почти отваживается и тянется пальцами к чужой ладони, но в самый последний момент одёргивает руку, стыдливо пряча её в карман.                     

***

      

      Небольшая квартирка встречает их полной темнотой и отсутствием кого-либо живого. Дазай бросает неуверенно-вопросительный взгляд на Накахару, на что тот только жмёт плечами:              — Отец на дежурстве. Мама ещё вчера уехала к тётке. До завтра кроме нас никого.              От последнего замечания в груди Дазая немного теплеет — он на секунду жалеет, что не может скрыть лёгкую улыбку за волосами, как делает Чуя, когда смущается.              Сожаление проходит в то же мгновение, как Накахара одними уголками губ улыбается в ответ.              На кухне из света — только мигающая лампочка без абажура на потолке. Чуя берёт на себя роль гостеприимного хозяина: ставит на газовую плиту потёртый чайник, раскладывает по пакетику в обе кружки (в одну из них засыпает две с половиной ложки сахара, пока случайный гость не смотрит), разогревает в допотопной микроволновке заботливо оставленный матерью ужин.              — У тебя тепло, — тихо-тихо бормочет Дазай, а Чуе слышится «у тебя лучше, чем у меня».              Под звонкий свист закипевшего чайника перед Осаму приземляется тарелка с тёплыми котлетами и кружка чая. Чуя усаживается рядом, слегка придвигая свой стул к чужому — так, случайно. Вовсе не стремясь найти оправдание неспециальному соприкосновению локтями и коленками под столом.              Дазай придвигает поближе исходящую паром кружку и блаженно прикрывает глаза от расходящегося по ладоням тепла. Делает глоток и довольно жмурится:              — Сладкий. Чуя запомнил?              Накахара кивает и прячет лёгкий румянец за волосами, утыкаясь лицом в кружку — очаровательно, очаровательно, очаровательно — а у Дазая чуть ёкает за грудиной от щемяще-нежного чувства, приятно растекающегося по всему телу.              Он с глухим стуком ставит чашку на посеревшую скатерть и осторожно накрывает чужие тёплые пальцы своими. Медленно, словно пытаясь не спугнуть.              Чуя не пугается. Чуя чуть поднимает голову, смотря в карие глаза удивлённо-обнадёженно и сжимает ладонь в ответ.              Дазай вдруг смеётся — чисто, звонко, по-детски — и обхватывает чужое запястье второй рукой, прижимая ближе. И в голове у него в кои-то веки не тревога и бесконечная тоска, а лишь блаженный покой чужой тёплой квартиры и ярко-синих глаз напротив.