там, где нас не будет

      Чуя просыпается медленно и с явной неохотой: под одеялом тепло и душно (но не слишком), а по ощущениям словно и не спал вовсе. Причина обнаруживается почти сразу — он не зашторил окна, а светает в июне рано. Время… ровно четыре-ноль-ноль. К сожалению (или нет, потому что Мори не даёт спуску за опоздания даже самым ценным подчинённым), утра.              Спать можно ещё целых три с половиной часа — если закрыть шторы, разумеется, — и именно этим Чуя и собирается заняться, потягиваясь на кровати и уже собираясь спустить ноги на пол, но…              Что ж, а это, кажется, причина, по которой ему было так тепло.              Лохматая каштановая макушка недовольно ёрзает на его груди, устраиваясь поудобнее («я тебе не раскладушка, сволочь!»), а не забинтованные руки покрепче обхватывают его поперёк груди, не позволяя не то что встать — даже на миллиметр сдвинуться.              Пожалуй, можно и потерпеть. Дазаю скоро наверняка станет жарко, и он отлипнет сам.              Но Дазай не отлипает — напротив, постепенно притискивается всё ближе, и вот уже его нос утыкается Чуе в шею, нога обвивается вокруг бедра, а губы… мягко целуют его в голую ключицу.              — Ну и чего спящим прикидывался, — лениво ворчит Чуя, уже сам прижимая лохматую голову теснее к своей груди. Втягивает воздух носом, чувствуя привычно тёплый и уже успевший стать родным запах, и выдыхает — расслабленно и спокойно.              — Было интересно, как долго ты готов терпеть, — посмеивается Дазай, и Чуя ощущает его смех лёгкой щекоткой на шее и тёплой волной чего-то нежного в груди. — Почему не спишь? Детям надо отдыхать, Чиби, иначе не вырастешь.              — Мы шторы не закрыли, — морщится Чуя и накрывает глаза ладонью. Вот так лучше. Темно и тепло. И Дазай под боком.              (Чуя старательно убеждает себя, что это ни капли не плюс и бинтованная шпала оказалась в этом списке случайно, но делает это скорее автоматически, уже не особо веря даже собственным мыслям).              — Так закрой сейчас, — просто говорит Дазай, притираясь щекой к веснушчатому плечу. Стоит только ослабить бдительность — и легко, почти неощутимо кусает, наслаждаясь испуганным вздрагиванием и потоком нецензурщины.              — Ты меня не отпускаешь, — цыкает Накахара, потирая место укуса. — Не слюнявь мне плечо, сволочь!              — А ты вернёшься, если отпущу? — интересуется Дазай, приподнимая голову и впиваясь сощуренными глазами куда-то в район виска Чуи.              — Нет, — фыркает Чуя. — Сбегу при первой возможности и сдам Мори-сану на перевоспитание, пока ты будешь очухиваться.              Дазай картинно ахает и обиженно надувает губы, а Чуе в этом простом жесте видится не взрослый и расчётливый детектив, а пятнадцатилетний пухлощёкий мальчишка, ломающий автоматы в аркадах, чтобы выиграть спор с напарником. От воспоминаний сердце затапливает (не)привычной нежностью, и Чуя не сдерживает порыв: кладёт ладонь на кудрявую макушку и ласково ерошит, приводя в ещё больший беспорядок.              Он навряд ли когда-то признается в этом вслух, но он немного слишком влюблён в такого Дазая. Не занятого размышлениями об очередном плане по спасению мира-во-всём-мире, ничем не тревожимого и расслабленного. В Дазая, который смотрит на Чую с таким теплом, что впору растопить все айсберги в Антарктиде.              И где-то внутри Чую переполняет что-то необъятное и счастливое, когда он понимает, что сейчас таких моментов стало куда больше, чем до того, как Дазай бросил всё, одевшись в шкуру пай-мальчика и милосердного детектива. Он всё ещё думает об этом с долей язвительности — отзывается застарелая и детская обида на то, что ушёл, не попрощавшись.              Но на самом деле Чуя лучше кого бы то ни было видит, что в глаза Дазая возвращается свет.              Это не тот кровожадный блеск, которым они сверкали в пыточной Порта; не азарт от очередной успешно сработавшей гениальной стратегии и не брезгливый прищур, с каким он отпинывал тела лежащих на пути жертв после бойни.              Это что-то малознакомое (им обоим), ещё толком не оформившееся, но уже ощутимое. Пока что только Чуей и немного самим Дазаем. В будущем — всем, кто знал его прежним.              Даже когда детская обида поднимает голову и в моменты слабины нашёптывает «с детективами ему лучше, чем было с тобой», Чуя насильно затыкает ей рот. Потому что ему плевать, в Порту Дазай или в Агентстве — главное, что он всё ещё рядом.              Всегда был, если подумать.              Это почти так же естественно, как дышать: просыпать(ся) и ощущать на себе тяжесть кудрявой головы, готовить завтраки на двоих (потому что Дазай на кухне — сплошная катастрофа) и расходиться по работам, пряча улыбку от очередного не-прощания, которое Дазай каждый раз превращает в трагикомедию одного актёра.              Чуя уже не помнит, как жил до этого. И вспоминать не хочет.              Потому что с Дазаем тяжело — он закрытый, непонятный и умеющий ловко обвести вокруг пальца любого, кого ему только захочется. Он не умеет говорить открыто и рассказывать о том, что чувствует; он продолжает нырять с мостов ногами кверху и сопротивляться, когда его за шкирку тащат к берегу, покрывая трёхэтажным матом. Он обожает доводить Чую до ручки и травить идиотские анекдоты про собак, ненавидит выполнять свои обязанности и почти никогда не появляется на рабочем месте (даже не вовремя).              А ещё с Дазаем тепло — он осторожно поправляет одеяло, съехавшее с веснушчатого плеча, и прижимает к себе поближе (потому что грозные мафиози тоже мёрзнут по ночам). Он укладывается головой на чужие колени, позволяет зарываться пальцами в волосы и делить молчание на двоих, когда Чуя чувствует себя до того паршиво, что сил на разговоры не хватает. Он нагло врёт на работе («Куникида-кун, я так жутко заболе-е-ел! Заразно и очень-очень опасно!»), потому что заболел на самом деле Чуя, а добраться до стратегических запасов парацетамола ему кажется непосильной задачей.              Он, кажется, и правда любит Чую. Даже если сам не до конца этого понимает.              Чуя вспоминает все взгляды и выражения, мелькавшие в карих глазах каждый раз, когда их обладатель смотрел на него. Нет. Дазай всё понимает.              Наверное, ещё лучше, чем сам Чуя.              — Чуя очень злой, — вопреки обиженному тону смеётся Дазай, усаживаясь на кровати и подтягивая к груди кусочек одеяла. Лицо его приобретает чуть задумчивое выражение. — Надо повесить шторы поплотнее. Светает в июне рано.              Чуя на автомате кивает, почти не вслушиваясь. Он смотрит только на Дазая и отвести взгляд сейчас кажется кощунством: в полумраке, заспанный, взъерошенный и родной, он кажется таким живым. Раньше применить это слово к кому-то вроде Дазая было попросту смешно, но здесь и сейчас оно кажется единственно верным.              Чуе безумно хочется убедиться, что всё это не обман зрения и он не проснётся утром в одиночестве от очередного кошмара.              — Повесим, — кивает он серьёзно.              И думает, что плевать. На всё. Если Дазай закрытый, холодный и совершенно не умеет говорить искренне, Чуя будет искать правду в каждом жесте его рук и выражении его глаз. Если Дазай будет продолжать нырять с мостов ногами кверху, Чуя будет вытаскивать его из воды за шкирку, а после пинками загонять в горячий душ и совать под нос кружку с горячим чаем и противовирусные. Если Дазай будет травить свои идиотские шутки про собак и отлынивать от работы, Чуя придумает тысячу и один остроумный ответ и вместе с ним будет сдерживать смех, когда злой как Сатана Куникида начнёт вопить из динамиков телефона Осаму.              В следующую секунду шторы охватывает алым свечением, и они с тихим скрипом проезжаются по гардине, отрезая комнату от розоватого утреннего света. Пока Дазай пытается сонным мозгом сообразить, что произошло, Чуя уже тянет его за руку и валит обратно на свою грудь, тут же обхватывая покрепче. Спать хочется невыносимо. Вот так вот, в обнимку.              — Добрых снов, Чуя, — шелестит над ухом, и Накахара тихо угукает, расслабляясь и позволяя себе провалиться в дремоту.              Светает в июне рано, но сейчас он засыпает с уверенностью, что тёплое, щемящее, растекающееся под рёбрами счастье не зависит ни от месяца года, ни от времени суток.