Оно пришло из глуши

      Несмотря на то, что топота лап с рычанием давно уже не было слышно, Майлз продолжал заставлять себя лежать. Он замер, словно статуя, старался удержать каждый мускул от легчайшего движения. Глаза он все еще не открывал, крепко жмурился. Он почти не дышал, организм периодически принуждал делать быстрый, краткий вздох, но после него он каменел снова. Горячая кровь приливала к ушам, что все еще старались уловить звуки самые тихие и самые дальние. Было трудно сосредоточиться на окружении, когда невольно мальчик начинал прислушиваться к бешеному стуку собственного сердца. Больше звуков не было.       Шерсть не опускалась долго, но постепенно, с каждым моментом абсолютной тишины, мех возвращался в привычное состояние покоя волосинка за волосинкой. С каждым забором воздуха лисенок с приглушенным свистом вдыхал все больше, а со временем и сам интервал между вдохами сократился. Почувствовалось неприятное колющее жжение от царапин, вскоре голова заныла, пошли мурашки от холодной струйки, что стекала с виска и переходила на шею. Невольно мальчик издал череду быстрых всхлипов и очень резко присел, оперевшись на руку, зашевелив всеми мускулами своего тела, и открыл глаза.       Отчаянный вскрик. Головке было больно, очень-очень больно. Было так плохо, что мир вокруг закружился, кислая рвотная масса подобралась ко рту. Маленькое слабое существо больше не имело сил сдерживать организм и малыш, успев наклонить корпус в сторону, позволил мерзкой дряни выйти наружу, а затем быстро отвернулся, пытаясь не втягивать носиком тяжелый запах, и стал откашливаться. По телу пробежала холодная ослабляющая дрожь, глаза обильно заслезились, а вместе с тем вдарил и больной жар.       Струйка теперь потекла по спине. Опорная рука стала подводить, съезжать по холодной земле. Так, ладонь наткнулась на что-то мягкое и неприродное, некий предмет. Еще одна капля стекла по щеке, он понял — с головы сошел тканевый бинт. Несколько раз мальчик проморгался, чтобы привыкнуть к ночной тьме, а затем понял еще одну вещь: было абсолютно ничего не видно. Темнота век ничем не отличалась от окружающей реальности, такой же черной и непроглядной. Ночное зрение не работало, его словно вовсе и не было, и сколько бы Майлз не моргал, он не мог развидеть ничего, словно находился в плотно закрытом ящике без щелей.       Несмотря на плохое состояние, лисенок сдержал порыв панических слез, решив снова прислушаться к окружению.       Сбивчивое тихое дыхание.       Неравномерный стук сердца.       Моргание.       …       И больше ничего.       Ничего. Ни воя волков, ни шелеста листьев, ни кабаньего визга, ни приглушенного чириканья ночных птиц. Будто все вокруг замерло, время остановилось. Мальчик снова зашевелился, зашуршал травой под хвостами. Больше шорохов не было. В груди закололо морозом.       С большим трудом он мог различить силуэты деревьев и кустов, не говоря уже о траве. Он снова нащупал ладонью бинт и поднял его другой рукой. Даже вблизи рассмотреть ткань было невозможно, мальчик смог только учуять землянистый, перемешанный со свежей кровью запах и нащупать остатки песка и грязи. Бинт уже нельзя было использовать. А из головы продолжала тонкими ручейками вытекать необходимая организму красная жидкость. Мальчик слабо похлопал по ремневым карманным сумкам, с трудом их открыл и полазил. Ничего, кроме залежавшегося корешка, лисенок так и не нашел, из-за отсутствия ветра стало душно, жар не проходил. Особо остро стал ощущаться странный приторно-сладкий запах, да настолько сильный, что перебивал кислотную вонь от блевотины и оставлял неприятный яркий привкус во рту.       По сердцу полоснуло чем-то настолько острым, что еще одна волна слез вышла из глаз. Майлз не привык к этому чувству и не хотел, не смел привыкать. Жалость. Внезапно его поразила жалость к себе. Он забрел в какое-то непонятное жуткое место. Его чуть не разорвала стая волков. Его чуть не снес дикий кабан. Ушиб на голове вновь закровоточил, бинт Рэббитов был полностью израсходован. Он был ранен, слаб и немощен. Через сколько еще страданий он должен был пройти, чтобы его простили? Что еще он должен был сделать, чтобы эта отвратительная змеиная сущность прекратила его ненавидеть? Как он вообще должен был найти хоть что-то в кромешной тьме? И зачем? Нужно было вернуться назад. Нужно было выйти из этого проклятого места, сбежать. Волки уже давно не здесь, они явно убежали далеко в ужасе.       А куда идти? Ничего не видно. Откуда он вообще сюда прикатился?       Позади проход, слева, куда стошнил. Там должен быть выход.       А сумка? Он же пришел за ней, он зря все это терпел?!       Он уже сделал достаточно. Нужно принять, что это просто сум…       — Н-Е-Т.)то НЕ пр0(т0 (умк@. Эт0 (умк@, к0т0ру& (дел@л ТВОЙ ОТЕЦ.       В темном лесу он все же смог разглядеть один четкий мрачный знакомый силуэт. Фигура особенно выделялась на фоне общей непроглядной мглы слишком резкой чернотой. Сквозь слезы мальчик обрисовывал замыленным взглядом границы неизвестной тени: треугольные уши, узкие, слегка согнутые плечи, тонкая маленькая палочка с заостренным концом в пальцах и большое черное нечто, свисающее с руки. Иголка и ткань — атрибуты работы отца.       — Па-па…. — слабым дрожащим голоском произнес малыш. Голубые глазки, затуманенные от боли и страданий, засверкали надеждой, мальчик наклонился в сторону силуэта, пытаясь разглядеть детали. Фигура оставалась неподвижной, продолжала стоять за деревьями. — Папа…       Но больше жуткий голос не звучал. Вновь воцарилась мертвая тишина, которая изредка нарушалась лишь шорохом и всхлипами, что исходили от лисенка. Сладкий запах уже пропитал все легкие мальчика, уши заболели от беззвучного окружения. Майлз не сводил глаз с тени, попытался подняться на дрожащих конечностях. Инстинктивно от боли он быстро приложил ладонь к головной ране, из которой продолжала вытекать кровь, другой он снова оперся о землю перед собой, чтобы встать. Очень аккуратно и медленно он заставил слабое тело удержаться на двух лапах, но после нескольких мгновений организм вновь начало морозить, жар снова дал о себе знать, его потянуло обратно на землю. Он старался не упасть, от усилий его опять затошнило, но мальчик пытался не фокусироваться на плохом состоянии.       Его папа. Его родной отец стоял прямо там за деревьями. Фигура точно такая же, Майлз ни с кем не мог перепутать любимого родителя. Папа любит его. Очень любит. И ни за что не причинит ему зла. Ни в коем случае. Жалость снова сжала грудь, начала подталкивать мальчика. Отец должен был понять. Отец должен был отпустить, должен был помочь. Это же родитель, он хороший. Все родители хорошие. Надо сказать ему.       — М-мне плохо… — приглушенным и хриплым писком сказал лисенок. Он сделал робкий шаг вперед, в глазах поплыло, голова заболела разными точками, но в ребенке теплилась надежда. Пожалуйста, отпусти. Не заставляй.       Тишина. Силуэт так и не шелохнулся, не издал ни единого звука. Чем дольше мальчик вглядывался в него, тем больше ощущал тревогу. Почему он не отвечал? Почему он больше не говорит? Он расстроен? Он разочарован в Майлзе?       Малыш сделал еще один аккуратный шаг и слегка вздрогнул, наткнувшись на твердый продолговатый предмет. Инстинктивно он посмотрел вниз, пытаясь разглядеть объект, а затем вспомнил, что во время падения отпустил кочергу. Медленно он потянулся за своим единственным оружием, нащупал его на земле и взял двумя руками — он был так слаб, что одной было невозможно вынести вес железной палки. Кочергу он тут же прижал к груди трясущимися руками, как что-то очень ценное, и быстро поднял взгляд с земли. Ему не следовало этого делать.       Два бело-красных мокрых овальных круга, в каждом по крошечной черной точке — единственная яркая вещь в непроглядной мгле странного леса. Неестественные, словно кто-то неаккуратно приклеил их на черную фигуру, они постоянно слезились, не исчезали, ничем не прикрывались: оно не моргало. Безумные маленькие зрачки смотрели именно на него. Взгляд не исчезал, не переводился, был направлен четко на голубые детские глаза. Он замер, как дичь.       — (у^^k@. - хриплый, неразборчивый шепот, больше похожий на шипение. Больше ему ничего не было нужно. Его не интересовала слабость, болезнь ребенка, ужас и тревога от пережитых событий, раны, царапины, тошнота. Все это неважно. Он должен найти подарок. Он должен найти подарок.       Ему нельзя было идти домой. Он запретил. Нельзя было идти домой. Если он уйдет, его никогда не простят. Никогда. Немигающие овалы ни за что не исчезнут, будут смотреть за каждым его шагом. Каждым. И всегда будут напоминать о том, как он предал всех. Как он трусливо бежал. Как он не закончил дело. Как он не выдержал. Как дал слабину. Как наплевал на собственного отца.       Он посмотрел в сторону (но это было бесполезно). Просто начал двигаться. Аккуратно переставлял ноги, шел дальше во тьму. Периодически останавливался, чтобы отойти от головокружения. Руку он все еще держал у раны. Туманные голубые глаза смотрели только вперед, взгляд был направлен куда-то сквозь всю чернь. Ему не нужно было думать. Разум только мешал.       А он смотрел.       Какой же противный сладкий запах.

***

      Ш-Ш-Ш-Ш-Ш       …       Щ-Щ-Щ-Щ-Щ       …       Ш-Ш-Ш-Ш-Ш       …       Щ-Щ-Щ-Щ-Щ       Вдох.       …       Выдох.       …ш-ш…       Вдох.       …ш-ш-ш…       Выдох.       …ш-ш-ш…       Тонкие треугольные уши улавливали дыхание черного леса. Он слышал каждый крошечный вздох, каждое легкое шевеление хищной мглы. Звуки тревожат его, не дают успокоиться, заставляют слушать каждое мгновение. Внимательно, чутко, неотрывно. Нельзя было никого пропустить. Нужно было продолжать искать.       Дыхание его собственного тела было не таким громким, не таким живым, как вздохи черни. Ему часто казалось, что он захлебывается в собственной черноте, но он не слышал тяжелых хрипов. Вязкая, липкая жидкость, пронизывающая все его холодное тело, сковывала, не позволяла вырваться вперед. Он будто держал на себе ношу весом с гору, и она присутствовала с ним всегда. Ее нельзя было отвязать, нельзя было сбросить, нужно было продолжать нести.       На глазные белки с разных сторон периодически набегала черная жидкость. Приходилось трясти тяжелой головой, протирать открытые глаза, чтобы убрать. Она очень неприятной, холодной струйкой протекала по чувствительному органу, раздражала, мешала присматриваться к пространству, зорко осматривать каждое деревце, каждый кустик.       Неприятный приторно-сладкий запах расходился по ноздрям и горлу. Он ощущал его уже много раз, но никогда не мог привыкнуть. Сумел лишь выработать терпение и выносливость, необходимые для того, чтобы вынести аромат черни. Ему потребовалось много времени, чтобы научиться сдерживать рвотные позывы и не давать телу сойти с ума от безвыходности, невозможности втянуть свежий, чистый воздух. Оно было везде, заполонило всю ближнюю местность, а потому оставалось только терпеть.       Ночное зрение и тончайший слух. Только так он был способен найти что-то или кого-то в недрах мрачного леса. Тысячи звуков, издаваемых каждой частичкой живой мглы, сливались в несколько долгих, продолжительных колебаний. Он оглядывал покрытую черным мхом стойкую природу, которая мужественно выносила на себе крепко прилипшую дрянь. Совсем недавно он начал подмечать некое стороннее шипение, что звучало где-то далеко от него. Где-то слева. Уши задергались.       Ш-Ш-Ш-Ш-Ш…       …ш-ш…       Щ-Щ-Щ-Щ-Щ…       …ш-ш-ш…       Ш-Ш-Ш-Ш-Ш….       …ш-ш-ш-и…       Щ-Щ-Щ-Щ-Щ       пи-и-и-и….пи…       ПИ!       Посторонний звук прямо у лап, под ним. Взгляд медленно переместился вниз, он заметил небольшое движение у древесных корней. Маленькое существо издавало приглушенный, но протяжный отчаянный писк: задние лапы вместе с тоненьким хвостиком застряли в объемном вязком черном пузыре. Крохотное расстояние отделяло круглоухое создание от маленькой норки под деревом. Он слегка присел, нависнув пугающей огромной фигурой над крошкой.       — Это ты…мешаешь мне…слушать?..       Он попытался сказать ласково, но из-за хриплости получилось змеиное шипение. Мышь с прикрытыми от усталости глазами немного шевелилась, издавая безысходный тоненький вой и пытаясь выбраться, потом какое-то время обессиленно лежала. Она настолько устала, что даже не обратила внимания на голос сверху. Он аккуратно подвел к ней ближе большую лапу и тихонько подцепил когтями тягучую жидкость. Медленно он начал соскабливать ее с маленьких лапок.       П-И-И-И-И!       Животное внезапно громко взвизгнуло и в момент вцепилось мертвой хваткой длинными зубами в руку, схватившись коготками по сторонам от укуса, от неожиданности спаситель вздрогнул. Писклявый визг продолжался, а мышь лишь глубже втыкала зубцы под кожу, ее глаза широко раскрылись, казалось, словно бусины вот-вот вылетят из глазниц, грудь высоко поднималась и опускалась.       — Тише, тише…. — он произнес тихо и спокойно, с сочувствием. — Что такое?..       Он опустил голову чуть ниже, чтобы получше разглядеть ситуацию. Другой рукой он постарался аккуратно оторвать животное от себя, чтобы открыть полный обзор застрявшей лапки, но мышь сама резко атаковала вторую ладонь с коротким громким визгом, тем самым позволив огромному существу сфокусироваться на схватившей ее черни. На всякий случай он сжал ее немного пальцами, чтобы в случае новой болезненной реакции животное вновь не перекинулось на другую руку или не стало убегать, делая себе хуже. Он пару раз встряхнул руку с укусом и потянулся к толстым тягучим нитям, приставших к созданию. Он еще раз попробовал когтем отцепить чернь от шерсти, что-то снималось, но в двух местах жижа мертвой хваткой прикрепилась к ножкам. Он медленно потянул за самую твердую часть, снова раздался оглушительный отчаянный визг, но он лишь сильнее прижал сопротивлявшееся животное пальцами к ладони, не убрал коготь от черного паразита, присмотрелся внимательнее.       «Плохо дело»       Из-под живой нити потекла темная жидкость, металлический запах смешался с привычным сладким. Жижа успела присосаться к мыши, уже попыталась выкачать из нее жизнь. Нужно было постараться оторвать ее быстро и без большого ущерба.       — Сейчас, малыш… Потерпи…       Неслышно, почти незаметно он начал урчать, пытаясь успокоить маленькое существо. Сейчас будет больно. Очень, очень больно. Паразит глубоко вошел в плоть крошечного создания, он даже не знал, сможет ли выжить такая малютка после процедуры. Но надо было попробовать. Когтем он снова нащупал место, которое позволит вырвать всю нить за раз. Низом ладони он также прижал лапу животного, чтобы зафиксировать. А затем резко рванул рукой, насадив черную нить на коготь, и освободил одну ножку от паразита. Мышь завизжала, как резаная, глубоко просунув зубцы в палец уже второй, его еще не искалеченной ладони.       — Т-ч-ч-ч, все хорошо… Еще чуть-чуть…       Он быстро сбросил живую нить и начал осматривать последствия: чернь забрала с собой не только верхний слой шкуры с мехом, но и кусок плоти, правда, не такой глубокий, какой он ожидал увидеть. К тому же, кровь обильно вытекала на открытое мясо и, по-видимому, мышь пробыла в ловушке не слишком долго, чтобы жижа успела высосать из нее всю важную жидкость. Спаситель поднес палец ко рту, слегка лизнул, омыв его черной слюной, а затем приложил к большой открытой ранке. Животное снова задергалось, запищало, но было уже заметно, что его стали сильно истощать страдания. Вскоре он перестал удерживать больное место, оставив на нем жидкую пленку, остановив кровотечение, и перешел на вторую лапу. С ней он проделал ту же самую процедуру.       — Умница… Хороший, хороший…       Стало так жалко, что он аккуратно загладил пальцем настрадавшееся животное по спине. Оно не сопротивлялось. Самое ужасное, что худшее еще не кончилось, ведь в жутком пузыре погряз целый хвост. Он сомневался, что удастся спасти хотя бы часть, но хотел попробовать. Он аккуратно потянул видную часть хвоста, пытаясь также убрать когтем паразита. Сначала все шло хорошо, но через некоторое время он снова наткнулся на сильную присоску, из-за которой вновь послышались душещипательные визги. Он попытался соскрести с других сторон, но, видимо, это был полный тупик. Хвост смог очиститься лишь в самом начале, а все остальное уже было поглощено чернью. Он попробовал еще раз.       ХРУСТ!       ПИ-И-И-И!       Длинная часть осталась у хищной жижи, мелкий обрубок обильно кровоточил, мышь снова мучительно запищала, активно задвигалась, задергала глубоко вошедшими в кожу зубцами, но не смогла убежать из сильной хватки большого существа. С раной на обрубке он поступил также, как и до этого: смочил палец в слюне и тщательно смазал открытую рану.       — Тч-ч-ч, все кончилось… ты живая… — он снова прошелся по мыши пальцем. — Все хорошо… все хорошо…дай только…       …       …       …       Боль.       — …за…лечить…       Режущая, невыносимая боль.       -…ра…ну…       Живот словно изнутри пронзило множеством острых заточенных лезвий, он инстинктивно положил одну руку на него, резко согнувшись от нещадного, нестерпимого жжения. Из приоткрытого в безмолвном крике рта раздавался лишь тонкий, болезненный хрип. Он ощутил, как в пасти стала образовываться слюнная лужица, как жидкие зрачки стали волниться, извиваться, как черви, глаза не давали векам закрываться. Болезненная дрожь прошлась по всему телу, стала усиливаться, грозясь свалить существо на землю. Желудок начал растворяться под черновой кислотой.       «Я же ведь… пил… совсем недавно… Почему?..»       Она было такой крошечной в его лапе, чуть толще пальца. Несмотря на сильную тряску, мышь только ослабила хватку зубами и расползлась, словно жидкость, по всей ладони, почти закрыв глаза и не шевелясь. Видимо, она так измучилась, что сил не осталось даже на чувство самосохранения. Она полностью доверилась своему спасителю.       Его взгляд не смещался с маленького создания, все его существо заставляло пристально наблюдать за символом беззащитности. Он больше не чувствовал противного сладкого запаха. В ноздрях существовал только соленоватый дурманящий аромат настрадавшегося тельца, перемешанный с кровью. Черная жидкость наполнила его пасть, под когтями зачесалось. Дрожь стала хуже.       Дичь прямо перед ним.       Было так больно.       Так больно.       И голодно.       «Нет, нет, пожалуйста, не надо…»       Тело не слушалось, игнорировало его приглушенный хриплый страдальческий крик. Рот раскрылся еще шире, он ощутил, как сильно начало покалывать зубы, глотка зашевелилась, голова медленно прицеливалась в живое создание. Он пытался держаться изо всех сил, но яд был намного сильнее его. Он начал слышать только тяжелое тихое дыхание мыши, что никак не реагировала на очевидную опасность. Тупое создание. У нее были все шансы, но она предпочла стать легкой добычей. Она станет его частью. Послужит великому организму, сделает его сильнее. Глу-у-упая, глупая, глупая, глупая-глупая-глупая…       «Нет, нет! Глупая…»       Стук!       За пол мгновения огромные острые зубы пронзили холодное неприятное мясо, да так глубоко, что укус впервые показался действительно больным. Пасть не останавливалась, продолжала смыкаться на куске мяса, причиняя больше страданий. Он тихо, хрипло (только так и мог) и абсолютно жалко завыл. Он заставлял связки очиститься от мерзкого яда, чтобы закричать громче, но делал он это не для себя.       «Глупая, беги же ты! Беги скорее!»       Всего половина от того поглощенного хвостового обрубка отделяла огромный голодный рот и крохотное создание леса, что в ответ на резко клацнувшую рядом с ним пасть лишь растерянно подняло голову, зашевелив короткими усиками. Казалось, его даже не особо пугал звук, издаваемый бывшим спасителем. Монстр промахнулся.       Черные капли стали обильно стекать с его незакрывающихся глаз, грудь неестественно задергалась, он захрипел чаще и громче. Он был обязан использовать возможность неожиданного триумфа, должен был приложить все усилия, пока не притекло еще больше стягивающей жидкости. Он снова хрипло закричал в укушенную руку, мышь слегка зашевелилась на трясущейся ладони, задергала лапками. Не смущали даже угрожающе нависшие над ней когти.       Кх-х…х…       х…х.кх…       р.кхр.р.       р.Р-Р-Р-Р!       Внезапно хрипы превратились в несколько мощных рыков, маленькое существо резко задергалось и с визгом прыгнуло прямо в дерево, с глухим стуком упало и рвануло в нору. Он наконец позволил себе ослабить хватку. В мгновение крючковые когти вонзились в темный ствол, пасть оторвалась от руки, он хрипло взвыл, беззвучно заорал, заклацал зубами по воздуху, заскользил природными лезвиями по мертвой коре, стараясь вложить в это все свое бешенство. Он широко раскрывал рот, растягивал его до невозможных размеров, пытаясь издать мощный, пронзительный крик, но не выходило ничего, кроме хрипа. Тряска вдарила с новой силой, заставив его пасть на колени. В глазах помимо черных ручьев появился болезненный туман.       «Зелье…зелье, нужно достать его…»       Он проявил попытку оторвать дрожащие руки от дерева, но те лишь влетели прямо на морду, зацарапали лоб, щеки и зазудевшие белки. Рот не закрывался, постепенно хрипение нарастало, становилось тяжелее дышать. С большим трудом он сумел направить гнев острых когтей на пояс. Дрожащая рука наконец нащупала спасительное зелье, он заставил ее поднести его ко рту, открыл пальцем пузырек и залил жидкость прямо в горло, жадно заглотал, а затем распластался на земле у корней.       Постепенно, безумный голод начал отступать вместе с дрожью, веки медленно опускаться и подниматься, жгучая боль в желудке перестала быть такой сильной. Мерзкая слизь отошла от легких и больше не стягивала его горло, он смог вздохнуть посвободнее. В ноздри вновь возвратился приторно-сладкий запах, и хотя он был мерзким, было радостно, что больше организм не фокусировался на аромате дичи. Снова послышались звуки живой темноты. Ему стало намного легче, даже мысли, казалось, очистились после очередного приема лекарства.       «Как долго… она проживет?..»       Он кинул взгляд на маленькую норку под корнями, в которой скрылась мышь. Сколько еще сможет продержаться в черном ужасе такое беззащитное и беспомощное существо? Лишь вопрос времени, когда паразит доберется до земли, дерево уже было практически мертво. Мощные когти оставили на бледной коре длинные глубокие царапины, в паре местах уже пробили ствол, темные пузыри полностью захватили его верх. А как справится без хвоста? Разве это не важная часть тела? Ему оставалось только надеется, что существо окажется очень удачливым. Его спасение имело смысл. На этот раз он выиграл борьбу, победил чудовище. Нельзя было отступать.       Тело наконец вернулось в состояние покоя. Мышцы нещадно болели после долгой тряски, место укуса уже успело затянуться, он медленно встал и протер руками глаза от черноты. Он вспомнил про тот странный звук, что был ему слышен до писка, подготовил уши, чтобы снова нырнуть в музыку пораженного леса. Он должен был стараться помочь, пока мог. Теперь просто нужно почаще прислушиваться к собственному организму, чтобы вовремя принять лекарство.       Ш-Ш-Ш-Ш-Ш…       …       Щ-Щ-Щ-Щ-Щ…       …ш-ш-ш…       Ш-Ш-Ш-Ш-Ш…       …ш-ш-ш-ш-ш…       Звук не пропал. Все еще звучал где-то слева. С трудом шагая лапа за лапой, он направился в сторону шума. С каждым шагом шипело все больше, через некоторое время вместо шипения черни он наконец начал слышать что-то более разборчивое. Еще одно живое существо, которому была нужна помощь.       Ш-Ш-Ш-Ш…       …ш-ш-а-а-а….       Щ-Щ-Щ-Щ-Щ….       ….а-а-а-а….А-А-АРХ!       Он дернул ушами и постарался ускориться, хотя с таким тяжелым и плохо управляемым телом это было достаточно трудно. Мужской крик. Он понимал, что на самом деле место действия могло находиться далеко, звук черни распространялся на всю занятую ею площадь, которая была очень обширной. Было страшно не успеть, а хуже того — заслышать еще одного несчастного в противоположной стороне, начать разрываться между двумя жизнями, ведь без него здесь никто не выживал.       Он шел уже некоторое время и в какой-то момент звук снова затих. В легкой панике он закрутился на месте, пытаясь уловить мельчайшее отклонение от привычного дыхания черного леса. Неуверенно он шагал туда, где слышал что-то другое, но вскоре он понял, что был совсем рядом.       Ш-Ш-Ш-Ш-Ш!       Ш-Ш-Ш-Ш-Ш!       — А-А-А-А-А!       Ребенок. Он заставил тяжелые лапы шевелиться еще быстрее, ведь услышал тонкий пронзительный детский крик, а вместе с тем уловил оглушительное шипение черни. Он старался бежать, тело как обычно не желало его слушаться, только грозилось неуклюже упасть. Он давно здесь не слышал детей, они попросту не выживали, чернь поглощала их сразу, как только несчастные попадали в это страшное место. Он совсем рядом. Еще немного.       — А-А-А-А!       Он пробрался через густые кусты и инстинктивно угрожающе зашипел, лишь завидев противные тонкие черные лапы, с разных сторон обхватившие что-то живое и светлое. Множество жидких паукообразных тварей, что состояли лишь из одних длинных ног-палок, моментально среагировали на появление грозного существа и большой толпой резко отлепились от маленького создания. Он затрясся, распушился, поднял каждую иглу на загривке, стараясь нависнуть над тварями огромной страшной фигурой. Он испуганно водил жидкими зрачками по небольшой полянке, боясь упустить момент, когда какая-нибудь длинноножка решится снова броситься на трясущийся светлый комочек. Малыш продолжал безостановочно выть, не убирал руки от головы, дрожал как лист и периодически кричал что-то невнятное.       — С-СТ.МО…РИ-И-И…       Казалось, мальчик даже не заметил, как большое существо встало прямо около него, пытаясь отпугнуть от крохи паукообразных. За волной живой черни он заметил кряхтящего и рычащего крысообразного звероподобного, что защищался от наплыва армии паразитов, которые пытались обхватить его со всех сторон, а также от странного иссушенного существа. Оно скакало вокруг него, при любой возможности атакуя, но очень мешал рубцовый меч, которым с рычанием и грозным ором ловко размахивал звероподобный, отбрасывая от себя лесных тварей, и периодические огненные вспышки, от которых монстров буквально отбрасывало от грозного бойца. Его яркие янтарные глаза были очень заметны в глубокой черноте проклятого леса, а в них горела безумная ярость и гнев, каких у обычных зверей он никогда не видел.       Продолжая угрожающе шипеть, приоткрыв широкий рот, демонстрируя крепкие острые клыки, он сделал пару небольших шагов в сторону боевой сцены, все еще поглядывая на кричащего малыша. Затем он медленно вытянул голову кверху, стараясь тем самым стать больше и опаснее для черни. И это работало, так как длинноногие существа стали от него отдаляться. Внутри он даже сумел немного порадоваться, почувствовать легкое торжество, однако маленькая льдинка волнения все еще была у него в груди: он должен был помнить, что драться не умел.       «Ну уходите же! Уходите! Вы ведь меня так ненавидите!»       — КЯ-Я-Я-Я-Я-А-А-А-А!       Костлявое, тощее существо, что с таким рвением намеревалось разодрать в клочья звероподобного, резко развернулось и помчалось в его сторону с противным оглушительным визгом, а затем мощным прыжком, растопырив мерзкие когтистые лапы, добралось до его большого тела и болезненной хваткой вцепилось лезвиями в грудь и лоб, лишив его обзора. Он издал громкое шипение, широко раскрыв пасть в тщетных попытках цапнуть, начал отчаянно трясти головой, шатаясь на месте и стараясь не споткнуться о собственные ноги, пока создание с неистовой яростью и рычащим кряхтением раздирало его шкуру и закрытые веки до черной жидкости и тянуло острыми зубами в разных частях кожу на голове, пытаясь порвать. Он медленно поднял руки и проявил попытку поймать тварь, но она была гораздо быстрее и забралась атаковать прямо ему на массивную голову, ближе к спине, не прекращая теребить когтями.       Ш-Ш-Ш-Ш!       — АРГХ!       — КХ-Х-Х-Я-Я-Я.       — А-А-А-А-А!       Все крики, шипения, рычания смешались в один сумасшедший поток, среди которого он не сразу различил отчаянный визг ребенка, внутри екнуло. Чернь снова полезла в атаку. В один миг он ощутил, как по всему телу разлилась энергия, и с новым громким шипением он резко наклонил голову к земле и со всей силой впечатал растерявшуюся тварь в ближайшее дерево. Существо взвыло, но не оторвало лезвия, держась до последнего. Словно испуганный живучий таракан оно быстро зашевелило всем телом под большой головой, пыталось выбраться из ловушки, но он поспешил этим воспользоваться и мощно откинул голову с телом назад, сумев оторвать от себя цепкую тварь, развернулся. Он слегка удивился, когда увидел, что малыш, уже снова покрытый черными пауками, неустойчиво стоял, двумя руками держа какую-то тяжелую палку. И это был лисенок. Мальчик медленно махал ею, шатался, переставлял дрожащие ноги, продолжал выть.       Он, больше не теряя ни мгновения, быстро добрался до ребенка и снова угрожающе распушился, даже постарался зарычать, надеясь отогнать паразитов подальше. Чернь среагировала моментально, отцепилась от крохи, неуверенно застучала тонкими длинными лапами по земле, отходя назад.       — ГХА! АР-Р-РА!       Он снова кинул взгляд на звероподобного, который явно начал уставать. Его движения выглядели уже не такими изящными, он медленно ходил по кругу, вращая в руках оружие, чтобы отбиться от всех атак, было труднее всего увернуться от прыгающих сверху тварей, но искусный мечник пока оставался в удаче. В голове резко промелькнула идея схватить малыша и помчаться на выручку незнакомцу, но голая тварь и не думала прохлаждаться: со стороны послышался противный крик, она снова прыгнула на него, однако на этот раз тот успел подставить огромную когтистую лапу и отбросить гулеподобное создание. Он быстро попятился ближе к ребенку, постарался вытянуться как можно выше, весь затрясся, смотрел прямо на чудовище, не спускал глаз. Голая тварь попыталась вновь напрыгнуть с визгом, но на этот раз он выставил руки вперед и попытался ее крепко схватить, но та срочно выскользнула и сама начала шипеть, направив взгляд покрасневших слезящихся карих глаз прямо на него и потерянно похаживая перед ним.       Лишь на мгновения он посматривал в сторону крысоподобного — чернь нападала все больше и больше. Он нерешительно подергивался, не зная, как поступить лучше. Он бы давно уже взял мальчика в лапы, если бы не иссушенное существо, которое было намного храбрее мелких паукообразных. И быстрее. Он был достаточно медленным для того, чтобы развернуться, безопасно схватить лисенка и кинуться на выручку незнакомцу — оно бы обязательно воспользовалось моментом и тогда он бы не спас никого, потратив силы и время на то, чтобы отцепить ее от себя, в то время как чернь снова накинулась бы на ребенка. Он не умел драться. Его тело было слишком неуклюжим и тяжелым, чтобы полноценно участвовать в бою. Все, что он мог себе позволить — это угрожать своими размерами и щелкать пастью, чем он и занимался. И стоило сказать, что в этот раз ему очень повезло, ведь гулеподобное существо в какой-то момент застыло, не убирая от него взгляда (он не понимал какого).       Оно действительно застыло. Даже замолчало, перестало шипеть, но все еще напрягало тонкие мышцы, с трудом натянутые на скелет. Страдальчески выпученные глаза затуманились. Он сделал медленный грозный шаг, оно осторожно пригнулось. Что-то внезапно ласково загладило его разум, на спине приятно защекотало. Не-е-е-ет, он отлично понимал, что это был за взгляд. Он уже видел такие глаза.       Страх.       Ужас.       Оно не знало, что делать. Оно было маленьким. Намного меньше его. Наконец до твари дошло, кто перед ней стоял.       Лизь       Он даже не заметил, как язык невольно высунулся на пару мгновений, чтобы пройтись по губам. Действительно меньше. И испуганнее. Он стал медленно опускать к существу массивную голову, оно нервно задергалось, но не сдвинулось с места. Боится. Знает, что он сделает. Тваринка поняла, что все ее тонкое, иссушенное тело легко поместиться в огромной глотке.       Его глотке.       От внезапного чувства предвкушения под огромной шкурой приятно зашевелились мускулы. Пальцы медленно задвигались, готовясь к работе, даже короткий хвост с интересом задергался. Оно дышало тяжело, старалось остановить дыхание. От существа пахло гнилью, перемешанной с приторным сладким запахом черного леса.       Оно сделает его сильнее. Позволит стать больше, пугающе и опаснее.       Его оставалось только схватить и засунуть внутрь. Все просто. Добыча уже сдалась.       — НЕ СМОТРИ-И-И!       Время снова пошло вперед, вышло из своей заморозки. Истошный вой, перемешанный с истерическим плачем прозвучал над его ухом и затем прямо по глазам прилетела тяжелая палка. От неожиданности он невольно издал громкое шипение, перемешанное с рыком, а при следующем ударе резко зажмурился и лишь уголком глаза успел заметить, как при его крике гулеподобное существо отпрыгнуло от него, словно перепуганная дикая крыса.       — НЕ СМО-ТРИ.НЕ СТ-СТВА…       От быстрых и резких ударов он даже слегка попятился, не сразу понял, что происходило. Большой и громкий поток звуков вновь настиг его уши: шипение, мужские оры и кряхтения, душераздирающие детские вопли. Ему все показалось слишком быстрым, резким, с трудом он мог сориентироваться в хаотичном окружении, но вскоре он наконец сумел ловко схватить большой рукой оружие.       — А-а-а-а-а!….       Раскрыв глаза, он увидел прямо перед собой шатающегося и трясущегося маленького лисенка с кровоточащими ранами по всему телу и огромным багровым пятном на голове. Его ручки уже грузно спадали с крепко схваченной палки, он громко хныкал, а его губы все еще шевелились в попытках что-то сказать, но в итоге малыш произносил лишь отдельные звуки. Большие голубые глаза мальчика были полны больного тумана и неприкрытого ужаса, взгляд был направлен куда-то сквозь огромное существо. В ноздри ударил сильный гнилистый запах.       В голове снова щелкнуло и он резко направил взгляд за ребенка, в очередной раз вспомнив о незнакомце, но уже было поздно. Слишком долго он простоял на месте: чернь крыса не просто облепила, но уже вместе с гулевидным созданием быстро утаскивала далеко в лес, уже не давая ему кричать.       — Нет!..       Хриплый возглас вырвался из его рта, он отпустил палку и попытался взять мальчика на руки, чтобы вместе с ним постараться догнать, но как только он коснулся его грязного меха, то малыш снова издал истеричный крик, но уже намного слабее, чем раньше, и свалился камнем на землю. Он дрогнул, снова растерялся, глянул в черную глубь и уже потерял из виду движущуюся гору мелких тварей вместе с иссушенным существом. Они были слишком быстры. Он был слишком медленным.       Но был ребенок. И ребенку все еще нужна была помощь. Стараясь не думать о погибшем, он заставил себя оторвать взгляд от глубокого леса и обратить его на упавшего лисенка. В груди тревожно стрельнуло, он поспешил присесть рядом с ним: мальчик продолжал выть, но уже гораздо тише и с более заметным хрипением, все его маленькое измученное тельце тряслось в судорогах, а он не переставал пытаться что-то шептать про себя, пока красная жидкость, перемешанная с грязью, продолжала омывать его молодой мягкий мех. Противный гнилистый запах шел от него. Существо приблизило голову, обнюхало дрожащее тело. Обжигающий жар. Его жестко лихорадило.       Без промедлений он начал пачкать руку в слюне, намазывая ее на многочисленные раны, оставшиеся от присосок черни. Темная жидкость должна была не только остановить кровотечение, но и охладить лисенка — теплеть она не умела. Дырки были небольшими и из каждой вытекала маленькая, тонкая алая струйка, но их было так много, что все еще существовал риск потери существенного количества крови. Во время процедуры малыш жалобно хныкал и вздрагивал от каждого прикосновения, но сопротивлялся мало то ли от того, что становилось лучше, то ли от того, что силы полностью покинули больной организм. Спаситель наконец перешел к страшной ране на голове, из которой вместо багровой жидкости сочилась темная желтоватая субстанция. Именно отсюда так резко пахло заражением. Здесь он уже слегка с опаской аккуратно коснулся раны мокрым пальцем.       — А!       Громкий короткий визг и трясущееся тело моментально отвернулось от существа, спрятав больнючее гнойное место.       — Очень больно?..       Он попробовал еще раз осторожно дотянуться до раны, легонько толкнув мальчика к себе. Малыш не сопротивлялся, но начинал дергаться сильнее, когда холодная рука касалась его. Бока лисенка тяжело поднимались и опускались, стал слышен легкий детский хрип. На этот раз спаситель оставил сильную руку на плече у мальчика, чтобы не дать ему отвернуться снова. Он не сомневался, что в уже гнилую рану могла быть занесена черная инфекция, так как выглядела она хуже всех прочих дырок. Это была не просто рана, а полноценный ушиб, где-то малыш сильно ударился головой, и, видимо, она была старее остальных: кровь уже с нее почти не стекала, больное место заросло мерзкой нездоровой коркой.       — Надо помочь… Хорошо? Будет лучше…       Малыш не ответил, даже не подал признака, что хоть сколь-нибудь осознает присутствие другого создания рядом. Спаситель тихонько замурлыкал, подумав, что сможет немного успокоить крошечное существо, и начал снова осторожно подбираться другой рукой к большой ране. Он подметил, что глаза мальчика затуманились еще больше, он с трудом шевелил зрачками и продолжал смотреть сквозь нависшее над ним огромное нечто. Нужно было скорее лечить заражение.       Мокрая рука приблизилась к ранке и тихонько коснулась ее. Слезы брызнули из стеклянных глаз, малыш дернулся, но сильная лапа не дала ему сопротивляться дальше. Осторожно он начал намазывать целебную прохладную жидкость на гнилой ушиб под периодические писки и шевеления лисенка. Он усилил мурлыканье, стараясь показать сочувствие.       — Все будет хорошо… Все будет хорошо… — прохрипывал он, словно мантру, как и всегда. Ничего, кроме страха и ужаса не стояло за голубыми детскими глазами. Хрипы его усилились, инфекция постепенно переходила на легкие. Вскоре маленькое существо начало жадно глотать воздух ртом, уже не обращая внимания на прикосновения огромного создания к ране. Внутри у спасителя все похолодело. Нет, нет, он не умрет, нет. Ни за что.       — Слышишь?! Слышишь?!.. — встревоженно прохрипел он, наклонился ближе к мальчику. Шерсть с иглами резко встала дыбом, существо растерянно завертело головой, словно пытаясь скинуть ужасающую мысль, потянулось за флягой на поясе и затем щедро залило холодную воду в рот крохе. Черная жидкость снова начала бежать по глазным белкам большими струями. Он знал, что так выглядели безнадежные. Так выглядели несчастные, которых он находил в этом проклятом лесу. Без него они не выживали. А если сказать точнее, то без него у зараженных не было ни шанса на жизнь. Ни шанса на память.       Скольких он повстречал? Сколько уже их померло? Он не считал, да и считать-то не умел. Но он точно знал, что выжить почти никто не сумел, с его помощью или без. Он лишь помогал, увеличивал шансы, но часто все кончалось достойными похоронами. Вот чем он на самом деле помог множеству зверей — достойно хоронил их в еще не слишком зараженной части леса. Обычно это были заблудшие крестьяне, не понимавшие, какая опасность таится в этих местах.       Но дети..их остатки он находил только у входа в черный лес, уже обглоданные голодной чернью. Этот мальчик — единственный выживший ребенок в темной опасной мгле. Один. Это настоящее чудо. Больше такого он никогда не видел. И прямо сейчас, прямо у него в руках это крохотное невинное создание встретится с вечным сном. Детские большие глазки потихоньку закрывались.       — Нет! Нет! Нет! — он закричал изо всех сил и начал трясти лисенка, словно куклу, в надежде глядя утонувшими в черной жидкости глазами прямо в еще еле живое стекло. Он сам скоро заметил, что задышал часто-часто, сбивчиво, внутренний холод, не тот, что постоянно был в его теле, а какой-то чувственный, неприятный, страшный, залился по всей спине. — Нет! Н-нет! Н-н-нет!       Он плакал. По-своему, как умел, как мог, издавая легкие крики из раскрытого рта. Черная жидкость не переставала литься у него из глаз. Слезы. Горькие, живые, настоящие слезы.       — Пей! П-пей! — он снова пролил флягу на детский ротик, аккуратно придерживая подбородок. Он был растерян. Он был в ужасе. Сколько смертей он повидал, но никогда еще ему не приходилось в этом чертовом лесу вживую увидеть смерть такого крохотного светлого существа. Его охватывало отчаяние. Истинное отчаяние. Накрыло сознание твердой неприятной тканью. Прямо как тогда. Прямо как тогда его насквозь пронзило мечом в сердце. — Хороший… Х-хороший… Маленький…       Прямо как тогда положил лапку на грязную грудку, замурлыкал еще сильнее. Оно всегда раньше помогало. Всегда. Всегда-всегда помогало. Стоило только дать лапку. Мягко-мягко заговорить. Ласково погладить. Всхлипы становились сильнее, но он продолжал через них мурлыкать. Это помогало. Тогда это помогало.       Он периодически вливал в малыша флягу, но эффектов не замечал. Он даже не мог понять, проглотил ли ребенок необходимую ему воду или нет. Он просто аккуратно положил голову на свою лапку у крошки на грудке. Она еле заметно тяжело двигалась, существо не расслаблялось, не давило крошку весом. Он просто хотел дать понять, что малыш не один. Рядом с ним безопасное, заботливое создание, которое сделает все, чтобы его запомнили. Оно не оставит его в ужасную смерть, переживет с ним последние мгновения, посочувствует, поплачет по нему, но сейчас сдержит порыв, чтобы подарить крохе хотя бы мгновения, наполненные домашними уютом и покоем своим ласковым урчанием.       Хороший.       Маленький.

***

      ….       ….       ….       ….       ….       Он.       ….       Он.       …смотрит…       ……….       …?..       Ухо шевельнулось, уловив тоненький слабенький голосок. Он тут же широко раскрыл почерневшие от жидкости глаза, которые прикрыл в ожидании, и абсолютно неожиданно заметил, что мальчик тоже поднял веки. Существо оторвало голову от запачканной в крови и грязи грудки лисенка и с надеждой взглянул на него. То, что он увидел, превзошло все его ожидания: голубые стеклянные глаза смотрели прямо на него. Он совершенно точно чувствовал на себе уставший, напуганный, переполненный тревогой взгляд, который, как вскоре ему показалось, выражал искреннюю мольбу.       — Смот…рит… — слабо шевелил мальчик губами, издавая из себя страшный хрип. Он не сводил глаз со своего спасителя, а тот двумя черными точками глупо пялился на малыша. Он не сразу смог осознать, что произошло. — Он… смотрит…       Мордочка лисенка резко исказилась в истерическую гримасу, полную боли. Он начал отчетливо громко всхлипывать, при этом не переставая неприятно хрипеть, новая порция соленых слез потекла из его глаз.       — Смотрит!.. — он слабо, как только мог взвыл и внезапно сделал рывок и приземлился спасителю на широкую мягкую холодную грудь. Существо успело только раскрыть рот, не веря в происходящее. Затем он заслышал знакомый тоненький плач, снова переходящий в истерический. Весь заляпанный в слюне, грязный, избитый, исколотый, ушибленный кроха потратил оставшиеся силы, что приземлиться на незнакомое ему создание. Это был первый раз, когда Ветру показалось, что мальчик признал его существование. Он полностью доверился ему. Вручил свою жизнь в его лапы.       — А-А-А-А-А!       Существо издало чистый, пронзительный крик и после небольшого промедления крепко обхватило маленькое слабое создание холодными руками в крепкое, какое-то материнское объятие и затерлось носом о его мягкую макушку. Он не хотел умирать. Он не хотел помереть в каком-то грязном проклятом лесу вдали от дома, своей семьи, лежа рядом с каким-то стремным чудовищем, он хотел домой, хотел выздороветь. А во взгляде том — мольба о помощи. И Ветер был обязан исполнить его просьбу. Пришлось наконец снять толстую пелену отчаяния.       А под ней скрывалась далеко-далеко в самой чаще небольшая избушка. Со всех сторон обвешанная факелами, с грядкой сбоку, где росли разные растения: белые, красные, желтые. С крыши свисали плющи, сам домик хлипкий, обветшалый, но живой. Какой же он идиот. Нужно было бежать туда, как можно скорее.       Не теряя ни мгновения он крепко схватил лисенка и посадил себе на грудь, аккуратно прижал головку к собственному меху. Протер глаза и заковылял со всех лап в сторону хижины. Ему придется снова сразится с чернью. Придется снова пройти через кромешный ад, что казался для него бесконечным. Домик лежал далеко, но с выдержкой лисенка и его упрямостью они успеют. Должны.       — Он… смотрит… — малыш снова начал постоянно шептать про себя. — И не уходит…не уходит никуда… Уа-а-а-а…       Лапы глухо застучали по сухой земле леса. Он был таким дураком. Он так быстро сдался, так быстро покинул надежду. Ему нужно было успеть.       — И он… будет преследовать… - хрип снова становился хуже, прерывался всхлипами. — .пока я не…       — Х-хороший… — он уже начинал запыхаться, но не останавливался, ему просто было нельзя. — Хороший… М-маленький… В-все будет хорошо…       Казалось, словно они были родственниками. Словно мальчик всегда был рядом, был чем-то удивительно ценным. Ничто не может быть ценнее собственного дитя. Когда он увидел эти глаза, все его сомнения, страхи и беспросветное отчаяние смело прочь. Тело наполнилось такой удивительной силой, такой безграничной энергией, что ничто не могло его остановить. Ему предстоял большой и тяжелый путь, но ради этого ребенка он его преодолеет. Единственный живой. Единственный. Он отлично знал, насколько это бесценно.       Про голод он даже не вспомнил.