Оно пришло из глуши

      Доев свой кусок пирога, Майлз, ни на миг не задумываясь, поспешил домой. Сегодня ему было достаточно ужасов и, хотя ни одно место не ощущалось для него как безопасное, он все же стремился поскорее добраться до дома и рухнуть в кровать, которая лишь на этот короткий вечер могла бы дать ему уют, чтобы потом он смог встать утром и сделать вид, что ничего не произошло. Дом Рэббитов, что часто служил для него тихим и спокойным пространством, теперь таким совсем не казался. Приятный сладкий запах, которым пропах весь дом подруги, и которым каждый раз наслаждался лисенок, теперь ассоциировался с сумасшедшей женщиной и парализующим ужасом. А самое мерзкое то, что запах, может, хоть и не такой сильный, остался и на Майлзе, из-за чего заставить мозг не думать про определенные вещи было довольно проблематично.       — УХОДИ-УХОДИ-УХОДИ-УХОДИ-И-И-И!       А крики из дома Этклиффов продолжали раздаваться, поэтому мальчик ускорил шаг. Ему было одновременно страшно и очень совестно, что он не мог ничем помочь. Майлз сам был таким слабым и беспомощным, что даже маленькая Крим оказалась гораздо храбрее и мужественнее. Все, что он мог сделать в пугающей ситуации — застыть, заплакать и понадеяться на то, что его окоченевшее тело начнет шевелиться, чтобы он сумел сбежать. Он был таким бесполезным. Таким неважным. И именно таким зверям оставалось только повторять как мантру слова родственников: «Нельзя вмешиваться в семейные дела».       Потихоньку восходила серебристая луна, уже освещая макушку жилого оврага. К сожалению, дом Майлза стоял в нижней части, поэтому ему приходилось все больше и больше погружаться в ночную тьму, покидая освещенную белыми тусклыми лучами территорию. На улице уже никого не было, все двери были закрыты, а в большинстве окон больше не горел свет от свечей. Тишину иногда пронзали только крики от Этклиффов, которых потихоньку становилось все меньше и меньше. От нервов мальчик перебирал в пальцах несчастный корешок, что ему удалось убрать из сада миссис Рэббит, и периодически крутил головой, словно ожидая, что нечто нападет на него из-за темного угла. На самом деле, он очень редко ходил по такой темноте, поэтому деревня в ночи выглядела для него совершенно иначе.       — Гдфе этот сфертсов пфиздоплюй…       Заслышав знакомую, хоть и спутанную, неприятную речь, Майлз резко вздрогнул и повернулся на звук. Только в уже нешумной таверне продолжал гореть свет, а потому тут оставались еще не уснувшие звери. Внезапно, деревянная дверь с громким стуком распахнулась и из нее шаткой походкой выковылял огромный медведь, за которым торопливо вышли товарищи, чтобы удержать пьяного на лапах. Несмотря на ночную тьму, при помощи блеклого света, исходившего из таверны, лисенок сумел подметить безумный блеск в бессознательном взгляде горящих желтых глаз и опухшую нижнюю губу, из которой до сих пор слегка подтекала темная жидкость вместе с пугающей пузырящейся белой пеной. Периодически зверь издавал истинно животное утробное рычание, переходящее в дикий, но не слишком громкий вой. Липкий страх удержал мальчика на месте, а затем начал создавать противную холодную невидимую паутину, из которой Майлзу всегда было тяжело вырваться. Пушистый мех шерстинка за шерстинкой стал потихоньку подниматься, а по телу прокатывалась волнами дрожь.       — Я дфолжен зфабрать у пфидофраса мфой ме-е-е-Е-Е-Е-Е-Е-ЕЧ! — взвизжал медведь, сделав неуклюжий шаг вперед. Его товарищи были тут как тут, чтобы удержать тяжеленного зверя от падения, нырнув ему под руки. Когда живая конструкция отошла от дверного прохода с оглушительными грохотом, свет таверны пролился дальше, достав до рыжей вздыбленной шерстки лисенка, которая при освещении ярко засверкала в темноте вместе с его голубыми перепуганными детскими глазами. Он просто не мог сдвинуться с места.       — Да успокойся ты, Говард, — прозвучал голос крыса немного потверже и поувереннее медведя, но в нем все равно чувствовалась неконтролируемая расслабленность.       — Ты итак уже сцену устроил, — с небольшим раздражением сказал растрепанная выдра, а от проблемного зверя послышалось очередное рычание.       — Мне нуфжен мфой м-е-Е-Е-Е-Е-Е-Е-Е-Е… - на этот раз его пьяный разъяренный рев, который постепенно превратился в сумасшедший безостановочный вой, прорезал стоявшую в деревне общую тишину, заставив мальчика пискнуть и слегка отскочить.       — Да зашни ты! — прикрикнул на него крыс. — Зашни-зашни…заткни!       Но на этот раз товарищи не смогли помочь пьяному крикуну. Медведь наступил на деревянную лапу и с новым яростным воем всей своей тяжелой жирной тушей пал вместе с собутыльниками и распластался по земле. Под его огромными лапами-бревнами отчаянно зашевелились двое придавленных, а сам он даже не дернулся и так и уткнулся мордой в грязь, рыча что-то нечленораздельное.       «Он ведь не встанет? Не может же, нет…»       Ребенок сам не заметил, как лапки потянулись ко рту, который был готов вот-вот раскрыться во всю ширь, чтобы дать связкам издать тонкий детский визг. Ноги постепенно вышли из паралича, мальчик медленно попятился. Совсем скоро его напряженное тело было готово под мощным приливом адреналина зашевелиться каждым мускулом, чтобы ринуться прочь отсюда. Но он стоял. Что-то удерживало его до сих пор. Какое-то гадкое волнение, червячок тревоги закопался у него в спине. И хотя его разум был заморожен, каждая клеточка его организма отлично понимала одно.       «Я виноват»       Дом. Нужно было заставить себя побежать туда. Нужно было заставить себя снова проглотить этот колючий большой кусок вины. Нужно было увидеть последствия.       С силой малыш оторвал напуганный взгляд от лежачего пьяницы, отскочил, словно его попытался кто-то ударить, а затем, сдерживая слезный хрип и громко дыша от ужаса, со всех ног помчался дальше в густой мрак. Он не смел оборачиваться, а громкий перепуганный вздох раздался, когда слова прозвучали у него будто над самым ухом:       — РВЫ-Ы-Ы-ЫВЖАЯ МЕРФЗО-О-О-ОТА!       Он ничего не замечал, кроме удушающей тьмы, которая охватывала его со всех сторон. Он ускорялся, с надеждой на то, что вырвется из темных лап позади, но его тут же встречали новые. Голова кружилась, кислорода в легких почти не осталось, с каждым шагом тело казалось все более неподъемным. Но нужно было бежать. Нужно было добраться до дома и увидеть все своими глазами. Это не могло кончится хорошо. Не могло.       Наконец, маленькая ручка коснулась деревянной дверцы. Малыш не дышал, новый ступор хватил его. Майлз навострил уши, пытаясь услышать каждый тихий скрип. В груди тяжелым грузом нарастала паника, когда с новым ударом сердца лесная тишина не прекращалась. Ребенок еще немного постоял, сделал короткий вздох, вновь задержал дыхание, а затем прижал ухо к двери. Ничего. Снова ничего. Тело затряслось.       — Ох…       Тонкий, приглушенный стон! Стон! Мальчик приложил полную ладонь к дверце и потратил еще несколько мгновений, чтобы набраться смелости. Казалось, что к руке прилила сила, способная разрушить весь дом. Хвосты прижались друг к другу и опустились как можно ниже. Нужно было войти.       Наконец, тонкий луч уличной тьмы смог слегка осветить черную комнату. Аккуратно глянув внутрь, сверкающие голубые глаза смогли увидеть пустой стол. Малыш еще немного толкнул дверцу, раскрыв больше пространства для исследования: теперь стол виднелся ему полностью, можно было убедиться, что он был от края до края пустой; печь погасла и, судя по морозному воздуху, уже достаточно давно. Мальчик неуверенно сделал шаг внутрь, прижав голову к шее. Неожиданно, в ноздри вдарил мощный и сногшибательный кислый запах перегара, лисенок невольно скривил мордочку, а потом паника сделала резкий удар. Ему сейчас придется туго. Очень туго. Он просто не был к этому готов.       Он решился отвести взгляд к полу прямо рядом со столом. С огромным трудом лисенок сумел сдержать пронзительный визг: черноватая жидкость тонкими струйками распространялась по старой грязной половице. Мальчик глупо завертел головой, не смея двинуться с места, но, услышав через несколько мгновений несчастный глухой стон, он не смог больше молчать.       — Дядя Том!       Малыш распахнул дверь во всю ширь и бросился к мокрому месту. Там он быстро наткнулся на тяжелое и мягкое тело лиса.       — Дядя Том! Дядя Том!       Паника стала вырываться наружу в виде начинавшейся истерики. Мальчик несчастно и испуганно хныкал, трогая мягкую и теплую шерсть дяди, пытаясь в состоянии ужаса разобраться, что с ним происходило. Зверь лишь издавал какие-то отдельные звуки, иногда складывал их, пытаясь создать слова, но получалось что-то нечленораздельное. Наконец, лисенку пришло в голову отойти в темноту, чтобы ночной свет полностью пал на лиса.       Это еще один удар. Вся белая морда дяди была в синяках и ушибах, глаза были спрятаны под несколькими ужасающими шишками и только один из них периодически открывался, демонстрируя туманное глазное яблоко, внутри которого стеклом сиял расширенный в ужасе зрачок, будто запечатлевший момент жестокого нападения. Из вздувшейся нижней губы ручьем текла багровая кровь, которая как раз и была причиной пугающей лужи.       — Сейчас, дядя, сейчас! — хныкал мальчик, не понимая, куда деваться. Самым первым порывом было пасть рядом со зверем и больше никогда не вставать, но нужно было как-то помочь. Просто необходимо. Лисенок бросился к кладовке, раскрыл ее и в тот же момент тяжелые колючие дрова повалились прямо на малыша. Он громко взвизгнул, из глаз брызнуло больше слез, но страх и желание помочь дяде помогли ему со всей силы отшвырнуть от себя неподъемные древесные кирпичи и раскопать бочку. Мальчик поспешил поднять крышку и новый запах почти заставил его стошнить: он с ужасом обнаружил, что ледяные бутоны, которые должны были удерживать мороз, полностью завяли, бочка заполнилась водой, что когда-то была льдом, а мясо, что тут лежало, судя по трупному зловонию, давно сгнило. Рядом с испортившкейся тушкой плавали те самые три бутылки молока, которые теперь точно никто не выпьет. Майлз яростно и потерянно крикнул, вернул крышку на место с громким стуком и начал параноидально водить глазами по полкам, отчаянно стараясь найти хоть что-то полезное. Мысли были заморожены, он просто не знал, что нужно было делать в таких ситуациях. И только на одну хоть сколь-нибудь полезную для него вещь он наткнулся: маленькая бутылочка водки. Водка — это спирт. А спирт останавливает кровотечение. И с этой стукнувшей из-подо льда паники мыслью малыш жадно схватил емкость и помчался обратно к дяде.       Вернувшись к валявшемуся на полу телу, лисенок снял пробку, приподнял голову зверя и начал аккуратно подливать спирт на разбитую губу. Грязная кровь зашипела, запенилась, а сам лис начал прикрикивать и иногда издавать стоны. Плюшевая рука безуспешно попыталась дотянуться до рта, видимо, чтобы схватиться за больное место, но шлепнулась на пол после легкой попытки, словно кукольная. Обмякшее тело начало немного потрясывать, мальчик инстинктивно взял дядю за руку и стал тихонько поглаживать. Он невольно начинал жмурить глаза, не в силах так долго смотреть на страдания единственного близкого и родного зверя. От боли лис даже на моменты раскрывал во всю ширь оба глаза и издавал краткий вопль и тут же закрывал, словно не понимая, было ли лучше дать себе прочувствовать мучение или сдержать порыв.       Казалось, что эта пытка длилась и будет длиться вечность. Малыш обрывисто и часто дышал прямо над дядей, продолжая лить чистый алкоголь на губы. Он лил и лил, а пена продолжала противно бурлить. Где-то далеко в его сознании затеплилась адекватная реакция организма на подобную мерзость, рвота почти подступила к горлу, но дальше этого ничего не шло. У малыша уже давно скрутило живот и похолодело в сердце от ужаса, иногда он тревожно хватал ртом воздух, мужественно пытаясь удержаться от полноценной истерики. Главное, чтобы его милый родной дядя поправился. Главное, чтобы он перестал испытывать эту ужасную боль. Главное, чтобы все было нормально.       Он и не заметил, как бутылка опустошилась. Последняя жалящая капля стекла по горлышку и с шипением пала на больную губу, заставив лиса в очередной раз вскрикнуть. На ране и вокруг до сих пор оставалось множество пены, но Майлз сумел подметить, что теперь кровь не стекала неистовым водопадом, а багровая струя стала заметно уже и меньше в размерах. Но это совсем не умаляло мучений дяди.       — Ао… Оа… Ах-ха…       Произошла еще пара попыток со стороны больного задействовать тряпичные руки, но все тщетно. А кроха уже ничего не мог сделать. Его сознание абсолютно неожиданно стало отходить от ступора, от сосредоточенности на одной задаче. Он теперь бесполезен. У него не было сил. Он больше не мог этого выносить, он просто не мог. Резко по нему ударило осознание какой-то несправедливости. Он не должен был видеть эти вещи. Он не должен был проходить через весь этот ужас. Не должен был. Просто не должен был.       Лисенок пал на колени перед избитым зверем и уткнулся в его всклокоченную пушистую руку, быстро смочив ее солеными слезами. Как же он жалок. Как же он бесполезен. Теперь сил не хватало на то, чтобы подняться и пытаться помочь. Он больше не мог. Не мог смотреть на это все. Не мог это все испытывать, не мог. Не мог, не мог, не мог, не мог. Не мог-не мог-не мог-не мог-не мог.       — А-А-А-А-А-А-А-А!       Он не сумел сдержать вопль, и истерический крик слегка приглушился дядиной рукой. Остального мира для него сейчас не существовало, был только избитый лис и он, безобразный и жалкий демон, который ничего не способен сделать. Если он действительно был какой-то страшной тварью, то почему не обладал волшебными способностями? Почему он, такой грозный дьявол, не мог помочь собственному дяде? Все, на что он был способен — приносить несчастья и горечь не только в свою жизнь, но и в жизни других зверей. Особенно самых близких.       — А-А-А-А-А-А-А-А!       Если бы отец его увидел сейчас, то никогда бы не простил. За все. За страдания дяди, за смерть тети Оливии, за его трусость, никчемность, жалкость. И за сумку. За сумку, что он так глупо потерял. Потому что был безответственным. Потому что не смог вовремя снять ее с привязи и упрятать от Вимона. Потому что не смог ответить задире. Потому что оставил маленькую подругу в беде.       «Я виноват» — звучало у него в голове громким эхом. Эти два слова повторялись и повторялись внутренним голосом, что становился страшнее, сильнее и яростнее с каждым ударом сердца. Я виноват. Я виноват. Я виноват. Это все только моя вина. Этот голос было не убрать, не заткнуть, никак нельзя было выбросить его из сознания, он орал эти слова, как обезумевший. Я виноват! Ты виноват! Ты! Ты! Ты! Только ты!       — Я ВИНОВАТ! — отчаянно завизжал он. Нет сил вставать. Нет сил думать. Правдива только эта одна единственная мысль — «я виноват». Все, что не шлось с таким выводом, было наглой ложью. Только он все это устроил. Только он был причиной всего кошмара. Каждой плохой вещи. Он никогда не встанет. Никогда не поднимется. Никогда не поднимет головы.       Таково было его наказание.

***

      Он не знал, сколько так пролежал. До сих пор его глаза видели лишь черноту от крепко закрытых век. Мордочка так и не отстала от мокрой пушистой руки. Разум иссяк, иссушился, как и суровый голос, что, давно издав последний свой визглявый крик, обессилил и затих. Колени уже не поддерживали мальчика, он словно жидкость растекся по полу блеклым шерстяным полотном. Он до сих пор истощался.       В ушах звенело, все раскалывалось и болело, особенно голова. Было ощущение, будто он проснулся от долгой мучительной спячки, которая забрала у него всю энергию. Остаточный тревожный червь все еще ползал по спине, иногда заставляя малыша дергаться всем телом, чтобы безуспешно попытаться сбросить его. Но как можно было справится с тем, что было так глубоко внутри, что стало частью тебя?       Он приподнял мордочку и приоткрыл усталые веки. Стояла ночь, но теперь до комнаты сумел добраться серебристый свет луны. Мальчик пару раз проморгался, чтобы понять, что происходило.       — Хр-р-р…       И слух тоже очнулся от ступора. Он внезапно осознал, что услышал тяжелый храп. Обоняние также включилось: снова лисенок учуял тошнотворный крепкий кислый запах, но на этот раз организм среагировал — мальчик скривил морду и пару раз кашлянул, пытаясь стошнить из себя мерзкое зловоние. Инстинктивно он оторвался от тела дяди, постарался лечь рядом, но даже так не стало пахнуть меньше. А еще и этот храп. Начал раздражать.       Малыш взглянул на лиса под лунным светом — все также. Синяки, естественно, никуда не делись, губа все еще была опухшей, но глаза больше не открывались в агонии. Он просто спал. Конечно, было бы очень неплохо, если бы дядя еще и лег в кровать, но Майлз решил, что сейчас его совсем не стоило будить. Ребенок смог наконец вздохнуть с небольшим облегчением.       У лисенка даже получилось медленно, тяжело, но встать. Руки ощущались тонкими и хрупкими, а когда мальчик оперся на них, то почувствовал всю слабость своего тела в судорожной дрожи. Наконец поднявшись, он сразу понял, как все было плохо: он словно сломал себе все кости. Майлз даже немного наклонился, не сумев встать прямо. Ноги тоже дрожали и трудно было представить, как можно было куда-то пройти, не свалившись снова на пол. И куда он только мог отправится в таком состоянии?       А нужно было выйти на воздух. На самом деле, его довольно сильно завлекла луна. Сейчас он находился в каком-то странном состоянии: его щипал ледяной червь вины на спине, но вместе с этим он ощущал некое умиротворение. Нельзя было сказать, что это чувство действительно можно было описать как что-то спокойное и хорошее, но оно словно блокировало тревогу, плохие мысли, и заставляло смотреть на реальность как на расплывчатый сон. Да, нужно было на воздух.       Он сделал пару слабых шажков в сторону выхода. На третий он неуклюже рухнул, больно ударившись плечом, но сумев вовремя поднять мордочку. И встал снова. Может, ему еще придется это делать несколько раз. А то и всю ночь.       На второй раз уже было немного проще. Мальчик приноровился и уже с большей аккуратностью смог выйти из дома. Правда, как только вышел за порог, быстро сел на землю и уставился пустыми глазами на освещенную траву. Легкие наконец наполнились чистым морозным ночным воздухом, тошнота начала отходить. Слабый ветерок ласково трепал рыжеватую шерстку, давая организму насытиться кислородом и новыми мыслями.       Он вновь расслабился. Он устал. Он правда очень устал. Уже который раз за сегодня он испытывал подобный ужас и он никак не прекращался. А ведь это был всего один день из его еще маленькой, недлинной жизни. А таких дней было достаточно. Насмешки, драки, последствия от них — все это было так постоянно. Слезы, крики, насильное терпение — его несменные спутники. Может, так и было нужно? Может, это было его наказание? Бремя, что был обязан нести демон?       Пустой взгляд устремился к небу, прямо на большой яркий пятнистый шар. Сияла луна, сияло и все вокруг. Даже безжизненные голубые глаза мальчика постепенно наполнились блеском. Все кругом блестело. Все так манило. Игривый сребристый свет словно давал надежду, шептал, вел за собой. Мальчик не заметил, как к телу прикатила какая-то сила. Внезапно он почувствовал, что что-то может. Что-то. И от этого нельзя было отказываться. Ни за что. На спине зазудело холодным пятном.       Он сможет изменить все. Он сможет изменить себя, дядю, даже друзей. Он не будет каким-то жалким трусом, нет, он станет лучше, он совершит настоящий подвиг. Если он сейчас откажется, то больше никогда не простит себя. Червь это только подтверждал: он был обязан через это пройти. Как бы это ни было трудно, как бы ни было ужасно. Но результат — вот, что главное. Если результат и вправду будет, то исчезнет удушливая холодная змеевидная тварь, что так часто напоминала о себе. На этот раз точно. Ведь теперь это превращалось в самое настоящее испытание. Испытание, которое еще никогда в жизни Майлз не проходил и даже не пытался. Еще ничего не закончилось. Сияла луна, сияло и все вокруг.       Можно было сказать, что малыш получил какое-то воодушевление. Он почувствовал себя так, будто ангел спустился с самого неба и подал ему руку. И он ее взял. Несмотря на слабость и дрожь, мальчик довольно бодро подскочил с травы и направился в мастерскую. Пару раз он чуть не упал, однако успевал вовремя хвататься за стены и стол. Но перед входом в мастерскую он остановился, чтобы еще раз взглянуть на дядю.       Сколько пришлось пережить этому лису. Сколько горя он испытал, сколько ужасов. Уж точно побольше Майлза. А большую часть, может и все, ему приходилось переживать из-за маленького демона. Из-за плохого настроения он не сделал меч, и к чему это привело? К избитому кукольному телу на полу, что извергло из себя лужу крови. Это он виноват. Просто нужно это принять.       Зайдя в ночную уличную мастерскую, мальчик начал внимательно водить глазами. Найдя деревянную стойку с мечами, он подошел и попытался вытащить самое короткое и, как ему казалось, легкое оружие. Малыш потянул за рукоятку и сразу закряхтел, в бессилье выпустив из ручонок меч, который с глухим стуком приземлился острием назад в стойку. Лисенок хорошенько отдышался и попробовал еще раз, но ничего не выходило. Из любопытства он попытался вытянуть соседние мечи, но те оказались гораздо тяжелее. И тут он наткнулся на знакомое потертое оружие. Поржавевший толстый клинок, простая тонкая гарда, отколовшаяся с левой части, почти незаметный кусок навершения. И тупое острие. Дядя и не начинал работу. Мальчик настолько его расстроил, что лис попросту забыл о своем срочном заказе. Если бы не он, то опекун бы сейчас не валялся на полу. Не был бы покрыт синяками. Не был бы унижен и растоптан.       Лисенок вернулся обратно в дом. Он бродил бездумно по комнате, не понимая, где только мог найти что-то, что заменило бы ему меч. Громкий храп дяди стал заставлять его вздрагивать и мешал сосредоточиться. Он сел на табурет и вновь забегал глазами по освещенной луной комнате. Действительно, та ужасающая густая тьма наконец пропала. Даже в доме атмосфера казалось более тихой, плавной. Ночной ветерок уже успел частично проветрить жилище, комнату ласкали яркие лучи таинственного света. Это действительно было, как во сне. Надежда сияла в его измученной душе, несмотря на мерзкий холодок на спине. На лунной границе помещения отсвечивали железные полосы. Сияла луна, сияло и все вокруг.       Майлз всполошился и сразу поднялся, чуть не упав из-за все еще дрожащей ноги. Но некая таинственная сила быстро вернулась в тело и он уверенно направился к темному углу. Совсем маленькая изогнутая часть освещалась луной, однако мальчик, потянув за черное железо, обнаружил полноценный предмет. Длинная, тонкая кочерга. Руки сами потянулись к предмету быта. Правой рукой он взял верх, а левую увел вниз длинной палки. Лисенок резко почувствовал новый прилив сил: приподнял правое плечо, потянул руку, переложив вес толстого верха палки на активную сторону, а затем со всей силой вдарил по воздуху наискосок, отправив левый локоть за спину. И еще удар. И еще. Какой же он все-таки никчемный боец. Но больше вариантов у него не было.       Он подумывал о том, чтобы порыться больше по кладовой, чтобы взять с собой еще хоть что-нибудь, но резко выбросил эту мысль: он не сумел отыскать для дяди чего-то лучше обыкновенной водки, так почему себе он должен был искать что-то стоящее? Он был обязан обойтись без этого. Он должен был справится сам. Только он и старая кочерга, вся покрытая копотью. Лапы тоже слегка окрасились, но это не особо беспокоило мальчика.       Лисенок аккуратно прошел к выходу. Быстрая дрожь прошлась по телу, он снова развернулся к комнате. Теперь его тень в проходе закрыла взор и все снова заиграло какими-то черными красками. К горлу постепенно начал подкатывать неприятный ком, оружие в руках затрясло. Неожиданно для него, в животе снова похолодело. Он действительно собирался это сделать? И вправду пойдет на такой риск? Да, пойдет. Он дернул себя за руку и резко помотал головой. Смятения не нужны. И вправду не нужны. Нужно было отвечать за все. За всю свою вину перед миром. Особенно перед близкими. Липкий страх зазывал его в темную паутину, но Майлз, крепко зажмурившись, вышел за порог и захлопнул за собой дверь.       И сначала он отправился вверх по оврагу, ближе к луне. Он не прошел через всю деревню, вильнул влево и дошел до бокового конца величественного лесного выступа. Даже отсюда далекие деревья казались густыми, огромными и угрожающими. Даже в яркой лунной ночи лесная гуща не теряла своей темноты. Чаща растягивалась к горизонту, казалась бесконечной даже на такой огромной высоте.       В голове мальчик снова прокручивал тот момент. Тот самый момент, когда папина сумка превратилась в жалкую точку и утонула в черном древесном море. Она была где-то там. Где-то под оврагом, где-то недалеко. Но лес казался таким бескрайним, таким огромным. Голубые глаза снова заблестели луной, малыш крепко сжал в руках кочергу. Он был виноват. Из-за него пропала торба. И он ее вернет, у него просто не было выбора. И тогда дядина жизнь станет лучше. Подруги больше не будут его опекать, словно младенца, а отец перестанет его осуждать. Нужно было просто идти. Сияла луна, сияло и все вокруг. Засверкала надежда, а значит все может поменяться.

***

      Редкий сосновый лес был наполнен белым таинственным светом. Сквозь множество тонких высоких деревьев можно было легко разглядеть далекие овражные избы. Воздух здесь был холоднее, пушистый мех немного помогал, но зато сильно пахло приятной хвоей. Где-то эхом раздавалось уханье сов, был слышен стрекот сверчков.       Майлз только недавно сошел с протоптанной тропы и чувствовал, что совсем скоро дойдет до края открытого деревенского леса. Склон становился все круче, идти было все труднее из-за слишком большого количества мягкого мха, в который проваливались сапоги. Иногда он помогал себе кочергой, тыкая нижней частью, словно посохом, по земле, ища более твердую поверхность. Склизкий холод исчез со спины, но появился другой: теперь постоянно холодело в груди и совсем не из-за погоды. Он уже так далеко отошел от селения, уже вот-вот должен был попасть в нижний еловый лес, но лишь одна мысль о том, как он будет избегать хищников, заставляла его вздрагивать. Сейчас он находился еще только на безопасной территории звероподобных. Охотники тут ходили каждый день, поэтому большие хищники не горели желанием бродить по населенной земле. А что будет дальше? Что будет, когда он перейдет границу? Он правда ее перейдет?       Стоя над густой чащей на овраге он чувствовал силу, уверенность, отбросил все сомнения. А теперь, спустившись с пьедестальной лесной вершины, мальчик от страха подскакивал, слыша легкое копошение в редких кустах в открытом лесу. За весь свой прошедший путь он успел уже несколько раз дрожащими руками замахнуться на воздух своим «ультимативным» оружием. Даже сейчас ребенок чуть не вскрикнул, когда прямо перед собой увидел живой объект. Присмотревшись внимательнее, он понял, что это был обычный еж.       Стоял колючий зверек прямо посреди дороги. Посреди удобной дороги. Малыш сначала вздохнул с облегчением и решил не мешать ночному жителю, обойти его со стороны. Он чуть не упал, когда услышал громкое фырканье, и поспешил уйти, но странный зверь только подбежал к нему и снова преградил дорогу. Он стал фыркать чаще и громче, даже подошел ближе, а мальчик не совсем понимал, что ему нужно было делать. Разве ежи действительно такие смелые и агрессивные? От охотников он часто слышал, что эти зверьки убегают сразу, как только завидят существ покрупнее, но этому будто бы было все равно.       Что бы там ни было, Майлз не собирался бросать свою великую идею из-за какого-то странного колючего создания. Не сказать, что он запаниковал, но довольно шустро отбежал от ежа на приличное расстояние и зашагал быстрым и уверенным шагом. Нельзя было останавливаться на пол пути. Ему ничто не помешает, и даже если он умрет, то погибнет ради благой цели.       Он шел дальше. Лес сгущался, лунного света становилось все меньше. Свободное пространство между деревьями значительно сокращалось. Чем ниже мальчик спускался, тем труднее было оценить ситуацию: он уже потерял из виду деревенские дома, а сквозь густую зелень высоких мощных деревьев было тяжело разглядеть пройденный путь. Где-то далеко он уже услышал вой волков, сердце чуть не ушло в пятки, но мальчик не останавливался. Вой пронесся по всему огромному лесу, значит, стая могла быть вообще на другом конце безграничной непроходимой чащи. Зато внезапный пронзительный кабаний визг раздался прямо в паре шагов от него.       Лишь в самый последний момент Майлз успел отскочить, когда сквозь кусты прямо на него выбежал кабан. Тяжелая туша легко разломала густой куст, через который недавно прошел малыш, и помчался наверх, превратив визг в дьявольский, пробирающий до мурашек отчаянный крик. Мальчик ничего даже не успел подумать, не то что приготовить оружие к бою. Сердце застучало, как у мышонка, он поторопился дальше в лес, отбрасывая любые мысли. Нельзя было допустить слабости, нельзя было бежать.       Пришлось снова остановиться, когда он резко услышал топот множества лап и громкий шелест листьев где-то со стороны от себя. Лисенок инстинктивно пригнулся, а затем и вовсе припал к земле, задержав дыхание. Он услышал рычание. Дикое, голодное рычание. Позади него раздался очередной душераздирающий кабаний крик, а затем тяжелый и сбивчивый топот копыт. И он приближался.       Даже близко не осознавая, насколько правильно или неправильно было его действие, Майлз углубился в куст, надеясь таким образом спрятаться. На самом деле, сейчас всю работу делало его тело, разум отключился полностью. Из глаз брызнули слезы, он крепко зажмурился. Губы задрожали, прямо у него над ухом оглушительно завизжало горбатое чудовище, а от его бега даже остался ветряной след, доставший до крохи. За свиньей тут же проскочила мимо целая рычащая и тявкающая толпа. Через несколько мгновений дни кабана были сочтены.       Много чавкающих и фырчащих пастей. Особенно отчетливо ребенок услышал громкий, сухой треск, который продолжался достаточно долго. Инстинктивно Майлз попытался уснуть, чтобы уйти из этого кошмара, сбежать от реальности, но подступавшие слезы и переполняемый его истинный, животный страх смерти не позволял ему отключиться. Он не понимал, как открыть глаза и нужно ли было их открывать, но каждой вздыбившейся шерстинкой своего тела он осознавал: прямо перед его укрытием сидела стая голодных, злобных хищников, которые рано или поздно учуют его лисью шкуру. Если сейчас он ничего не предпримет, то умрет. Мучительно умрет.       Крепко-крепко он сжал свою кочергу дрожащими руками, широко раскрыл голубые глаза, тут же об этом пожалел: сквозь листья он смог увидеть багровую поляну, в центре которой мощные, длинные волчьи пасти разрывали теплую кабанью плоть. Парочка особей поменьше водила носами по разгрызанному животу, с восторженными визгами пожирая органы и выскрабливая их пастью и когтями из более глубоких мест. Старший, положив могучую лапу на тушу, с громким хрустом вырвал окровавленный позвоночник. Он просто не смог сдержать пронзительный, отчаянный крик.       Он не понял, как это произошло, но ноги сами понесли его вглубь. С громкой одышкой он несся сквозь густые заросли, чудом минуя деревья. Уже загривком он чувствовал теплое дыхание смерти. Яростный лай, перемешанный с обрывочным рычащим воем, раздавался прямо у него над ушами. И он поскользнулся. Кубарем покатился прямо по склону, царапаясь об ветки, измазываясь в грязи, вновь зажмурил глаза. Хищники старались не отставать. Пасть клацнула у щеки, другая ухватила за мех, но молодой волк дернул слишком сильно: ребенок сорвался и покатился только стремительнее, оставив в острых зубах лишь рыжий клок.       Но склон кончился, тело остановилось. А хищники бежали. Сначала мальчик услышал радостный, заливистый волчий лай, что становился ближе с каждым ударом сердца. А он лежал. Находился таком шоке, что заплакать было вовсе невозможно. Трясся от страха, сознание вошло в какой-то странный дурманящий туман. В мыслях не было ничего. Все, чего он желал в этот момент — оказаться дома в уютной мешковой кровати. В безопасности. В сухости. Рядом с любимым родным дядей.       Но бестии так и не добегали. Стук волчьих лап по твердой земле резко прекратился, словно по указке. Несколько моментов не было слышно вообще ничего, хищники замолкли. Послышались тихие фырканья, кто-то даже зашипел. Внезапно раздался тонкий волчий визг, затем стая громко и испуганно заскулила. Топот лап стал отдаляться от ребенка, пока не исчез вовсе. Куда он забрел?