Признание

Сюэ Ян на подсознательном уровне понимает, что сейчас, прямо в это самое мгновение, когда тяжёлая тишина заполняет атмосферу, его омертвевшее в смерти врагов и крови невинных сердце пронзит что-то похожее на давно забытую боль. Когда бледные, дрожащие от усталости и обречённости руки будто в замедленной съемке тянутся к осквернённому Шуанхуа. Когда тонкие пальцы обхватывают рукоять до звучного хруста костей. Когда лезвие стремительно несётся к чужой глотке, в шаге от того, чтобы лишить его, Сюэ Яна, смысла. Чтобы лишить его человека, которым Сюэ Ян жил, которого хотел себе подчинить, которого хотел наказать, истребить в нём всё живое, всё здоровое, осквернить грязью, кровью невинных — смертью. Вот только мужчина, сидевший перед ним на коленях, походил больше на развалюху, сломанную, истрёпанную. Пустота обволакивает тело Сяо Синчэня мутной оболочкой, Шуанхуа преданно свистит по направлению к горлу — в помощь хозяину покончить с жизнью, отравленную демоном. Однако даже желание, искренне-последнее желание человека сломавшегося, не видящего больше смысла в жизни, — терпит крах. Терпит крах, когда Сяо Синчэнь осознаёт, что лезвие полоснуло по горлу — не его. Что не он сейчас захлёбывается кровью, что не из него сейчас бурным потоком вытекает жизнь. Сюэ Ян прыжком почти изящным, выворачивая кости до острой боли, оказывается рядом, подставив собственную шею под удар, защищая этим незамысловатым действием жизнь Сяо Синчэня. Защищая остатки былой чистоты души его, защищая себя от бесцельного существования, поглощённого безликими сожалениями о когда-то неправильном выборе. Когда острое лезвие приветно полоснуло по натянутой от напряжения коже, надрезая чуть ниже кадыка, Сюэ Ян дёргается в сторону; натянутые мышцы под кожей трещат, лопаются — он зубами впивается в щёки, моментально ощущая железный привкус во рту. Сюэ Ян, с детства привыкший к боли, заглушает в себе жалобный скулёж и ползёт дальше, чтобы не осквернить испачканные в грязи некогда белоснежные одежды Сяо Синчэня ещё большей грязью — его кровью. Хватаясь за струящуюся сквозь пальцы жизнь, Сюэ Ян не мог отделаться от мысли, что всё его существование было соткано из борьбы за эту самую жизнь — неприветливую ему, ненавистную. Почему он так боролся? И почему сейчас сдался? Сюэ Ян не хотел умирать здесь, вот так, не хотел смотреть на Сяо Синчэня и видеть на его лице что-то похожее на облегчение, поэтому, всё быстрее теряя силы, он цепляется свободной рукой за землю и ползёт дальше, словно раненое животное, готовое скрыться от взволнованных глаз хозяина и испустить свой дух, не беспокоя душевное равновесие его любившего. Вот только Сяо Синчэнь — не любивший, а он — всё ещё животное, какими-то невидимыми путами привязанное к отдалённо величественной фигуре этого благородного даоса. Сколько бы Сюэ Ян не спрашивал себя, не анализировал свои поступки, не вспоминал о потухшем чувстве мести — его Цзянцзай не вспорол брюхо Сяо Синчэня по его и только его вине. — Чэнмэй? — потерявший любую надежду на благоприятный исход в виде собственной смерти, испуганно оглядывается Сяо Синчэнь, всё ещё не осознавая случившееся. Всё ещё не осознавая, что кровь на его руках — не его. Не его, но врага его, который некогда казался самым близким сердцу. И оно, лишь на секунду прочувствовав суть происходящего вокруг, щемит от боли стократ сильнее, чем от былого потрясения некоторыми мгновениями ранее, когда его собственный меч пронзил Сун Ланя. Сун Ланя, его лучшего друга, с которым, до появления в их жизни Сюэ Яна, он разделял мечту о создании собственного ордена. Эта скорбь, болезненная и ноющая в груди, перечеркивает абсолютно всё, во что когда-то верил Сяо Синчэнь. Как он может горевать сильнее по тому, кто собственными руками уничтожил священный храм Байсюэ и ослепил Цзычэня? Как он может горевать по тому, кто, пусть и косвенно, но стал причиной потери его зрения? Как он может горевать по тому, кто столько времени лгал ему, кто осквернил его и его Шуанхуа и, сыграв на доверчивости, вынуждал убивать людей, которых Сяо Синчэнь клялся защищать? Как он может горевать по тому, кто разрушил его жизнь, при этом не чувствуя никаких угрызений совести?! Однако отчего-то сердце излишне сильно изнывает в груди, расслаивается на кровавые лоскуты от осознания, что первый и последний человек в этом мире, которому Сяо Синчэнь безвозмездно вручил свою душу, оказался Дьяволом во плоти, решившим потопить священную землю в крови, отчаянии и бурлящей в его жилах ненависти. Руки, в прошлом нежно обрабатывающие его царапины, полученные Сяо Синчэнем по неосторожности, окроплены кровью десятков, а то и сотен невинных людей, а голос, убаюкивающий и успокаивающий его по ночам, когда-то насмехался над смертью, сжимающей его хрупкую шею в своих дьявольских лапах. Сяо Синчэнь чувствует жжение в пустых глазницах, чувствует, как ткань неприятно липнет к раздражённой коже, а кровь струится по щекам, и корит себя за то, что некогда желанная кончина Сюэ Яна так тяжело сказывается на его состоянии. А ведь Сюэ Ян — эгоист до мозга костей, человек, погубивший целые поколения семей, осуществлявший перевороты в кланах и ступивший на тёмный путь лишь для того, чтобы спасти свою никчёмную жизнь — только что пожертвовал собой, чтобы дать ему выжить…        — Ненавижу тебя, блядский ты даочжан, — из последних сил яростно хрипит Сюэ Ян, и, даже захлёбываясь кровью, умудряется вернуть свой забытый голос и вложить в него всю боль, всю ненависть и чувство привязанности. — Не говори! — прикрикивает на его Сяо Синчэнь, на слух определив его местоположение. Быстро подойдя и опустившись на колени, его всё ещё дрожащие ладони обхватывают кровоточащую шею Сюэ Яна, сжав её. — Я не могу, не могу потерять ещё и тебя, — от безысходности голос его звучит надломлено, разбито. — Ты должен быть рад. Радуйся. Ты хотел моей смерти. Я почти умер. Так живи теперь с мыслью, что ты отомстил за всех убитых мною ублюдков. Отомстил за своего драгоценного друга, который отказался от тебя, отомстил за наше прошлое, в котором я тебя обманул. Ты должен… — с каждым словом говорить становилось сложнее, а кровь, что почувствовала слабость чужих рук, хлынула с новой силой, струясь через рот и оставленную Шуанхуа смертельную рану. — Но я не хотел твоей смерти, — обречённый шёпот касается щеки, после — чужие губы мажут по его собственным, и капли — то ли дождя, то ли слёз — смертельный холод, касающийся щёк, смывают, пуская раскалённую лаву плескаться под кожей. Сяо Синчэнь не может видеть, как взгляд Сюэ Яна на секунду теплеет, но может чувствовать довольно нежное, почти невесомое прикосновение к его ладони, пытающейся справиться с потоком вытекающей крови. И Сяо Синчэнь замирает от контраста приближающейся смерти и неожиданной ласки, исходящей от Чэнмэя. — И зря, — шепчет он в губы человека, которого ненавидит каждой клеточкой своего измученного тела. Которого не хочет потерять от столь бурной ненависти, которого… обожествляет от той же ненависти к столь яркому свету, теплу, внезапно окутывавшему его холодеющую грудь. Сюэ Ян выталкивает слова на последнем выдохе и обмякает в руках Сяо Синчэня; глаза, что глядели на его испачканную в крови повязку с тревогой, граничащей с колючей нежностью, стекленеют, сохранив в себе частичку их общего прошлого. Ненавижу — набатом бьёт в голове Синчэня голосом Сюэ Яна — не Чэнмэя, — но это ненавижу ласковое, нежное, почти любовное. Объятия смерти освобождают сердце, рискуют пролить свет на эмоции, скрытые под плотным слоем былого чувства мести — и Сяо Синчэнь слышит признание.