Чернъ

Чирюн: Гроза

Стояла довольно душная погода, видно, близилась гроза. Я подолгу не мог оторвать глаза от развернувшегося передо мной пейзажа, застыв до окоченения нижних конечностей, не шевелясь, не издавая ни малейшего писка, словно боясь спугнуть их, лениво, но стремительно движущиеся в сторону моего дома грозовые тучи. Они выглядели необычно, но что в них отличалось от обычных грозовых туч - я долго понять не мог, сколько не пытался разглядеть каждый дюйм далёких от меня объектов сквозь замызганное стекло окон, таких же старых и ветхих, как и этот дом, в котором я проводил большую часть своего свободного времени. Я отшельник. У меня нет семьи, друзей, знакомых. Возможно, есть на свете лица, с которыми я раз-два пересекался по неосторожности, тогда я был нерасторопен и глуповат, даже для своего тогдашнего возраста, потому мне и хватало смелости и, наверное, азарта для того, чтобы высунуть свой любопытный нос из своего надёжного убежища. Я не то что бы боюсь, но признаюсь, мне не чуждо скрываться от них, по причине и без, так я пресекаю все шансы быть пойманным на острый крючок и съеденным на корню. Я, знаете ли, не очень хочу быть съеденным. Таков, пожалуй, инстинкт самосохранения у любого живого существа. А я, как это можно понять по тому, как я верчу-кручу многообразием слов в своей речи, всё ещё живое существо. Существо, которое сторониться всего живого и не очень живого, как например эти хмурые грозовые тучи, сгущающиеся над моим домом всё сильнее. Я глубоко вздохнул, мне стало душней, я почувствовал подступающую тошноту, у меня в миг закружилась голова и я на мгновение прикрыл веки, пытаясь всеми оставшимися силами не утратить самообладание и не броситься на пыльный линолеум под ногами, не начав биться в истерике, растрачивая попусту и без того отсутствующий воздух. Спустя несколько секунд подобных манипуляций со своим телом я постепенно успокаивался. Мне стало значительно легче, когда я начал мысленно считать до десяти. Я зачем-то вспомнил недавний разговор с моим знакомым, единственным, пожалуй, человеческим существом, с которым я временами поддерживаю связь. Мы как обычно находились на кухне, сидели за маленьким деревянным столом на таких же маленьких деревянных табуретах без спинки, они жалобно скрипели под нами, под аккомпанемент наших приглушенных голосов. Перед нами на пыльном столе стоял пузырь с мутной жидкостью, которую мы неспешно распивали по ходу разговора. Остальные детали декора я помнил смутно, так как на тесной кухне не было никакого света, кроме одноко плавящейся свечи, зажженой и погасшей уже в который раз. Крошечное пламя тихонько дергалось каждый раз, когда кто-то из нас двоих тянулся к пузырю и делал глоток. На полу под половицами шуршала останками чего-то неизвестного серая мышка. Мой знакомый не верил, что это может быть одна и та же мышь, что грызет его пакеты с запасами круп и хлеба, и параллельно возится под паркетом в моей кухне, в которой, в общем-то, поживиться особо нечем маленькой мыши. Мой знакомый, в принципе, больше склонялся к тому, что я развожу у себя тараканов, нежели мышей. — В твоем доме даже мышам жрать нечего, с голоду помрут быстрее, чем найдут что-то, – проворчал он, то ли упрекая меня в отсутствии запасов, то ли нахваливая за отсутствие мышей, – Я удивляюсь, как ты сам тут ещё не помер. Сидишь в четырёх стенах, хоть бы тащил к себе что, раз не высовываешься лишний раз. Так ведь и откинуться можно. — Можно, – меланхолично согласился я, – Тебе-то какой с этого прок? Тащить у меня нечего, а бурбон распивать ты и в одиночку горазд. Ни разу не слышал от тебя, что бы моя компания тебе как-то доставляла удовольствие. — Дело не в удовольствии и даже не в запасах, Чирюш, – он вдруг завозился, кряхтя и скрипя несчастным табуретом. Я молча созерцал сей действие сквозь мутную занавесу дыма сигареты, которая напоминала такую же серую панель окна в моей гостиной, у которого я частенько сидел. — А чем же тогда? – не выдержал я столь длинной паузы. Знакомый посмотрел на меня, в его лице трудно читалась молчаливая печаль, такая тихая, совсем ему не свойственная. Я насторожился. — Ты погряз по уши в своих страхах. Беспочвенных, глупых, живущих в твоей голове. — Вот как, – заключил я, – Ну и зачем ты это опять начинаешь? Каждый раз одно и то же, хоть придумал бы что поновее. — Правда одна, в какой обёртке её не подноси, – с умным видом ответил он, – А у тебя вид уже как у дохляка. И запах соответственный. — Не нравится - не смотри и нюхай меня. Я выпрямился, чтобы встать из за стола, но резко передумал и лишь невольно скорчив рожу, сделал глоток темного пойла. Мы оба не выходили из своих убежищ уже большую часть жизни. Отличало нас друг о друга только одно - я так и продолжил прятаться, а он уже давно покинул своё жилище. Обжитое, но всё равно тесное, дряхлое здание. Темные грозовые тучи почти полностью заполонили небо, в комнате стало темней. В сумраке, сквозь непроглядный серый пейзаж я заметил свое отражение, вырисовывающееся на мутном оконном стекле. Уже не молодой, но и не на закате жизни. Потрёпанный, исхудавший, но не тронутый грубыми руками, в старой одежде, словно скучная, старая книга, никем не прочитанная, так и оставшаяся на полке до конца своих дней. Видно - подул ветер, заскочил в мое скромное жилище сквозь щели и пробоины в стенах и полу. Стало холоднее, но дождя как не видать. Не видно дождя, не видно меня. Не видно теней, не слышно мышей на кухне, не стоит на столе одинокая свеча, опаляющая лица двух людей, нет разговоров, нет скрипа табуретов, нет больше грозы и нет человека у окна.