Чернъ

Соня: Паразит.

Бегство. Под ногами звонко хлюпают сырые грязные лужи. Мимо проносятся бетонные стены, железные заборы простирающиеся вверх, колючие огорожения царапающие одежду. Зацепившись за очередной торчащий гвоздь я больно раздираю плечо, запнувшись. Из горла срывается болезненный писк и сдавленно шипя я сжимаю рукой разодранную конечность, стараясь не сильно зацикливаться на боли. Знаю: чем дольше я думаю о крови, тем больнее мне становится. Запах гнилых мусорных пакетов, ошметков и затхлых, пропитанных запахом мочи переулков, полных снующихся без дела бродяг и отморозков, ищущих способ развлечься. Всё это мне знакомо и роднее, чем Чернъ, я ничто назвать не смогу. Мой любопытный и в то же время осторожный взгляд всё таки да цепляется временами за изрисованные стены, кусающиеся граффити, яростные, уличные заголовки и дикие узоры. К таким я даже близко не подойду, ведь знаю, что испугаюсь прежде, чем они успеют оскалиться, однако не замечать их тоже не в силах. Мои каракули детские, странные, но они не хищные, не с улицы, а тепличные, выращенные в пределах стен дома, где я имел власть. Мысли о каракулях слегка тормозят меня и я отпускаю их, продолжая торопливый бег меж узких переулоков и подземных переходов. В конце концов добираюсь до нужного мне места. На всякий случай оглядевшись по сторонам и выждав нужный момент, когда свет в окнах погаснет и станет тихо, я ловко перелезаю через старый чугунный забор и аккуратно спрыгиваю на деревянные коробки. Гнилая, промокшая древесина не выдерживает даже моего лёгкого веса и я едва не проваливаюсь вниз, прежде чем торопливо слез вниз, плюхнувшись в неглубокую лужицу. Вся моя одежда промокла ещё вначале моего пути, и теперь неприятно прилипала к коже, вися на теле тяжёлой мокрой тряпкой. Я не стесняясь стягиваю с себя брюки и стараюсь хорошенько выжать их, несмотря на пронизывающий холод, пробирающий мои оголённые ноги, после чего заново натягиваю по прежнему неприятно мокрую ткань и продолжаю свой путь. Самое сложное позади. Я ещё немного блуждаю по пустой улице, после чего нахожу наконец нужный мне подвальный проем и отодвинув деревянные доски в сторону проползаю в узкое пространство, оказываясь в темной, едва освещенной тусклым светом потолочного проема комнате. Внутри пахло пылью, залежавшийся техникой и бытовой химией, из-за чего у меня немного слезились глаза. В темноте я ориентируюсь хорошо. Я привык прятаться в тени, подолгу затаившись как плешивый грызун ожидающий, когда настанет безопасная тишина и появится крохотная возможность утащить что-то ценное из под носа у тех, кто предпочитает гулять при свете дня. Кроткими шагами приближаюсь к коробкам, достаю из кармана острый кусок стекла наполовину обмотанный тканью и делаю небольшой срез внизу одной из коробок, так, чтобы моё присутствие не было обнаружено сразу же, как только за товаром возвратятся покупатели. Мне доселе неизвестно кто и кому продает содержимое коробок, однако мне удалось вычислить их примерный график, так, чтобы не попадаться им на глаза и спокойно подворовывать. Немного поковырявшись, я все же выудил пару тюбиков новенького клея, после чего тут же расфасовал их по карманам и на всякий случай сунул пару тюбиков в кеды, в рукава и трусы, и лишь затем, ещё раз опасливо оглянувшись по сторонам и прислушиваясь к звукам, я выбираюсь тем же способом, запрыгнув на стол и выкарабкавшись на поверхность. Вновь оказавшись в тесном переулке моё внимание возвращается к поврежденному плечу. Я слегка приопустил рукав, чтобы получше рассмотреть рану, подметив свежий кровоточащий порез, который крайне болезненно саднил. Зашипев от боли и сжав челюсти, едва сдерживая слезы, я попытался отлепить от пореза прилипшие к крови нитки от кофты, боясь лишний раз прикасаться к обнаженной плоти. Было больно. Я давно не испытывал такую отвратительную боль и одновременно досаду от того, что под рукой не было ничего, чем можно было перевязать плечо, а также от надоедливых мух, которые постоянно садились на мою открытую рану. Видимо я стоял неподвижно уже некоторое время, так как около меня послышался торопливый бег крошечных крысиных лапок, писк и шуршание мусорных пакетов. Крысы. Они сбежались на запах свежей крови. *** Меня отпускает земля. Мышцы, суставы, сухожилия. Рана по прежнему болит, однако это уже больше напоминает тупую ноющую боль, которую мне бессознательно удаётся на время позабыть. Я делаю глубокий вдох, заполняя ротовую полость, гортань и лёгкие едкими химическими соединениями, которые прожигают всю слизистую, оставляя облезлые ранки внутри. Закрываю глаза и обмякаю на холодном бетонном полу крыши дома, а их моих рук выскальзывает пластиковый пакет с выдавленным в него краденным клеем. Мне не хорошо, но и не плохо. Тело словно отделяется от сознания, однако я чувствую всё же, как подрагивают хрупкие фаланги, постукивая о бетонную поверхность. Так продолжается какое-то время. Я ни о чём не думаю, да и не могу, в общем-то. Даже не пытаюсь зацепиться ни за единую мысль. Отпускаю всё, что прикрепилось ко мне за время моего похода и сам же отпускаю всех, за кого успел прикрепиться. Иногда мне хочется раствориться. Стать каплей, маленькой грязной каплей в одной огромной лужице посреди переулка, полном пустых жестяных и пластиковых бутылок, рваных пакетов, грязи, копоти, крыс, мух и облезлых кошек. Но чем чаще я ищу себя среди луж, тем больше понимаю, что я даже не капля, даже не песчинка. Меня словно не существует. Как и нет моего голоса, утерянного далеко в прошлом, среди сырых стен и подвальных блох. Спустя время холод начинает пробирать мое тело до дрожи, кожа покрывается мурашками, а мышцы больно сводит от моросяшего ветра и бетонного пола. Я разлепляю глаза. Протираю тыльной стороной ладони нос и рот, размазывая сопли с остатками клея, чувствуя неприятное раздражение. В глазах сухо, во рту жжётся, но я лишь протираю веки и сплевываю накопившуюся слюну. А затем поднимаюсь на ноги и неспешным, ленивым шагом спускаюсь по пожарной лестнице вниз, чтобы вернуться домой, так как уже светало. *** Меня встречает темный душный коридор пропитавший тоску и страх в своих изрисованных стенах и мигающие лампочки у потолка отдающие тусклым желтоватым светом, собирающие вокруг себя мошкару. Мой дом. И в то же время общий. Один на всех. Спрятавший в своих толстых кирпичных стенах плешивые души, искалеченные тела и гниющие сердца. Прохожу мимо болтающих соседей, совсем невзначай прислушиваясь к их разговорам, чтобы потешить своё любопытство и выковырять для себя что-то интересное. До моего слуха доносится имя Салли и я слегка сбавляю темп, остановившись за углом, в темном проходе лестницы, прислонившись всем телом к скрипучей двери подсобки. Двое мужчин с третьего этажа лениво курили и без интереса болтали на разные повседневные темы, изредка упоминая эпидемию безумия, к которой люди Черни тоже успели привыкнуть, а также пару раз заговорив о Салли. Это то мне и нужно было. Однако второй всё никак не поддерживал эту тему, то и дело уходя от вопроса о Салли, переводя внимание на обыденные вещи. Меня это немного раздражало, но остатки химических веществ всё ещё притупляли мне чувства, из-за чего я даже разозлиться должным образом не смог. Вскоре мне это надоедает и я решаю, что больше ничего интересного не услышу, как вдруг до меня доноситься интересная информация: Салли покинул свою комнату и в общежитии его сейчас нет. Я уже уходил, переваривая полученные знания. Неужели Салли, опасный и ядовитый, толстокожий змей окутанный угольным туманом, всё же выполз из своего гнезда. На охоту ли? Знать мне не дано, да и незачем. Но мне любопытно и крайне интересно, поэтому остаётся только надеяться на объедки какой-либо информации. Я узнаю обо всём из недоеденных остатков, но точно не последним. Прохожу по коридору мимо общей кухни и останавливаюсь в проёме. Небольшая протянутая комната с балконом, облезлая штукатурка грязно-бирюзового оттенка, пропитанная годовым слоем испаренного жира и копоти, шатающийся деревянный стол без скатерти исписанный вырезанными на нем надписями и каракулями, пара табуреток и холодильник в углу, там же, где располагался заляпанный кухонный гарнитур. Я медленно, крадясь по стенке вхожу. На потолке мигает тусклая лампочка, возле неё клейкая лента - смертельная сладкая ловушка для мух. Из-за стола на меня обращает внимание Дюк, краем глаза покосившись в мою сторону, следя за каждым моим движением. Такова его работа, он уши и глаза Салли, его руки и ноги, его голос, его нюх. Кто же Салли без него, и кто же он без Салли? Красный ирокез отворачивается от меня, когда я, облокотившись спиной о мойку, наблюдаю за ним. Неинтересно. А я люблю наблюдать. Напротив него сидит, нервно покуривая Жердяй, длинноногий амфетаминовый наркоман с кривой челюстью и гниющими ранами по всему его тощему телу. Он даже не замечает меня. На столе разбросаны грязные пепельницы, пустые банки и черствые куски хлеба. За весь день я так ничего и не съел, а от голода меня начинает ломить. Я подкрадываюсь к столу, опасливо косясь в сторону Дюка. Его загорелое сухое тело, хмурые чёрные брови и тонкая полоска губ выдают в нём нетерпеливого, бойкого хищника, похожего на дикого уличного пса. Звоночек без привязки. Я давно задобрил Салли и поэтому сторожевой щенок на меня не скалиться. Копошусь в бутылках, принюхиваюсь, прячу хлебные ошмётки по карманам, параллельно стряхивая с них муравьёв. Дюк поднимает голову. Разминается, хрустит суставами. А затем обращается ко мне. — Как у вас в комнате дела обстоят? – спрашивает он хриплым бассистым голосом, исподлобья наблюдая за мной. Я оборачиваюсь к нему полубоком. Кое-как верчу пальцами, жестикулирую в воздухе, играю мышцами лица. Но всё равно получается один сплошной детский лепет. Бессмысленный бред. Такой, какой происходит в нашей комнате на самом деле, так что я по сути и не врал, но и не смог сознаться добровольно. Дюк жесты понимает плохо, хотя старательно делает вид, что ему всё ясно, задумчиво корча мину. Жердь закурил по второму кругу, хотя мне неизвестно, какой это по счёту уже был круг за сегодняшний день. Дюк многозначительно кивнул. А затем вдруг поднялся из-за стола. Я попятился, почти инстинктивно кинув короткий взгляд на дверной проем. — Передашь Мелеку, что Салли хочет с обкашлять с ним пару вопросов, – завершает парень с красным ирокезом. Я киваю. И на всякий случай медленно двигаюсь по стенке в сторону выхода, не спуская с него взгляда. Наверное, это меня и выдало. Мои покрасневшие глаза и затуманенный взгляд, раздраженная кожа на носу и едкий запах, исходящий от старой вязанной кофты на мне, рукава которой были небрежно запачканы остатками клея. Дюк делает шаг ближе. И глядя мне в глаза достает из моего же кармана пару тюбиков не распечатанного клея, засунув их в свои карманы. — Давай, беги отсюда, – кидает он мне, после чего отворачивается и я спешно выбегаю из кухни. *** В комнате никого не оказывается. Щёлкнув выключателем, на потолке загорается мигающая лампочка, появляются очертания знакомой мебели. Подоконник, койки, шкаф, тумбочки. Цветастые каракули на стенах, одичавшие за время, пока меня не было. Извилистые узоры, выцарапанные имена, кривые лица, клыкастые морды, спящие сновидения. Я взобрался на второй ярус Мелека. Достал из внутреннего кармана всё тот же кусок стекла и принялся выковыривать в стене очередное послание. Дотянувшись до прикроватной полки хватаю матерчатый свёрток с остатками мелков и принимаюсь за работу. Красный, синий, черный, фиолетовый... Линии вьются терновником, обрываются, искрятся, переплетаются в единый узор с десятками отростков. Жёлтый, зелёный, голубой... Размазываю пальцами, смешиваю оттенки и создаю градиент. Буквы, цифры, слова, знаки. Глаза, уши, рот, нос. Белый, коричневый, бирюзовый. Ночь, день, полдник, сумерки. У меня сводит зубы. Внутри копошатся разбуженные червяки, извиваются, удлиняются, сжимаются. Эти гадкие нематоды опять взъелись на меня и начали прогрызать себе путь на поверхность. Я снова начинаю чувствовать боль. Запекшаяся кровь на разодранном плече крошится, обнажая пульсирующую плоть. И мне кажется, что из неё вот-вот выволяться черви. Белые, жирные опарыши. Которые, вкусив мягкую разноцветную кровь в моих иссохших жилах переродятся стаей волосатых мух. И летя высоко, в конце концов увязнут в липкой ленте у потолка, задохнувшись в едком клее. Я резко сгибаюсь пополам и спешу спуститься с кровати, но не оступаюсь, когда ноги становятся ватными и с грохотом валюсь на пол. И в то же мгновение меня рвёт. Все дальше расползается лужа пахучей жижи, содержимого желудка, среди которых остатки недоеденной штукатурки, хлебных ошметков и тел десяток дохлых мух.