Чернъ

Стинг: На пополам

Отрезанные от тела куски пришиты друг к другу. Швы выглядят небрежно, кажется, будто каждая петля была продета наугад руками тысячи слепых крысят. Тем не менее, всё это безобразие в конечном итоге представляло собой самобытную мозаику. Кости и мясо, мышцы и ткани, сухожилия и кровь. Где-то оборванные у края вручную, где-то виден рваный срез. Пятка к пятке, щека к щеке. И только один глаз. Замыленное, желтоватое глазное яблоко, со струящимся в нём словно аскариды капиллярами, пульсирующими багряной субстанцией. Звериное око. Циклопий взор обводит периметр и останавливается на мне. Я, затаив дыхание, не смею отвернуться. Кожная масса хлюпает и скользит, меж складками темнеют пролежни и лопаются гнойные мозоли, источая зловонный запах разложения. Она недовольна мной и моим поведением. Кажется, её терпению скоро подойдёт конец и я тому виной. Прародительница сточных вод, всевозможных гангрен и гниющих тел на дне бездны. Мать отвергнутых. Хищная утроба. Чернъ. Я распахнул глаза и судорожно присел на кровати. Слышал собственное учащенное сердцебиение, с трудом восстанавливая дыхание. В горле неприятно сушило, стоило мне взглотнуть, как я ощутил характерный зуд и невозможно закашлял. Тело было мокрым от пота и одежда мерзко липла к телу. Однако всё это было ничего, по сравнению с накатывающим облегчением от медленного осознания реальности. От того, что то, что я видел - было ничем иным как сном. Кошмар, принесённый в моё измотанное создание ночной духотой. Я продолжал пялиться в одну точку перед собой в попытке восстановить ясность ума. Я не помню, когда в последний раз видел нечто подобное. И я чувствую, что как бы мне не хотелось позабыть увиденный в подсознании образ, стереть пробирающий до дрожи взгляд адского чистилища, я точно понимал, что так просто мне от этого не отвертеться. Как и от всего, что липнет ко мне, от любой грязи и смрада. Как и всё остальное, этот всеобомляющий силуэт будет со мной до конца, пока я не прогнусь от тяжести слоёв смрада на пополам. На пополам... Одна часть мне, одна часть всему миру. Я болезненно потер затекшую шею и аккуратно огляделся. К темноте я успел привыкнуть и на глаза попались лишь спящие соседи по комнате. Возможно, они тоже не спали. Во всяком случае я ясно понимал, что больше уже не усну и по этой причине заставил себя покинуть промокшую и насквозь пропахшую уличной пылью и потом постель. Когда я на ощупь бреду к ванной комнате, то часто чувствую себя Мелеком, таким же невидящим перед собой ничего кроме кромешной тьмы. Войдя в ванную, мысли о слепом также не покидают меня. Мелек... В последнее время его стало слишком много в моих серых буднях. Умываю лицо проточной водой с привкусом ржавчины, полоскаю горло и сплевываю в раковину. В зеркало привычно стараюсь не смотреть, боясь увидеть в нём то, что осталось от меня. Обглоданный червями труп. В помещении стоит сырой душный воздух, что я снова начинаю чувствовать головокружение. Спешу выбраться наружу. Одеваюсь на ходу, накидываю кожанку, завязываю ботинки и выхожу в коридор, где меня также встречает утренняя тишина. Оказавшись на крыльце, я присаживаюсь на ещё влажные бетонные ступеньки и закуриваю. Курю с частыми заходами и затем, потушив окурок о подошву ботинок, зажимаю меж зубов ещё одну сигарету и поджигаю. Черви в голове изъедают образ безглазого мясника и на его месте вырисовывается новое лицо. Боун. Не вспомню, когда мы виделись в последний раз. Кажется это было днями или неделями ранее. Во всяком случае, он или не искал меня больше, или не уверен, что найдёт. Он и не обещал. И не должен. В желудке раздается жалобное урчание, которое сопровождается лёгкой тошнотой от длительного голодания. Я должен что-то сожрать, иначе отрублюсь посреди смены. Нащупываю внутри остатки сухого пайка и случайно замечаю, что моя подвеска с открывалкой из под жестяной банки, который когда-то подарил мне Соня, бесследно исчез. Почему-то это даже взбодрило меня и я начал рыскать по карманам, даже зачем-то огляделся по сторонам, проверил у входной двери и... Ничего. Подвеска исчезла, а я ведь даже не понял, как давно. Я задумался над тем, заметил ли пропажу сам Соня или же ему глубоко наплевать и он забыл, что когда-то подарил её мне. Стою как идиот на крыльце под карнизом. Утренняя стужа и ленивый сквозняк немного привели меня в чувство, а также постепенное оживление грязных промозглых улиц. Хочу сказать, что я сдался даже не начав бороться, как и всегда, но понимаю, что совру. Я уже начал делать первые неумелые шаги, дерганые и неповоротливые, но это уже означает, что процесс запущен. Я заражен эпидемией, но лишь наполовину. Как только до моего слуха доходят звуки копошения и хриплые голоса из коридоров, я поднимаюсь на ноги и начинаю неспешно направляться в сторону завода. Смена. Поточная линия. Детали и шестерёнки. Счётчик. Пересчёт деталей. Бессмысленная рутина. Косые взгляды, усталые лица, кривые спины и скрип костей смешанный с рёвом механизмов. Горячий удушающий пар, едкий запах и кислотная вонь потных тел в душном помещении бункера. Полутьма, красный прожектор, солоноватый привкус машинного масла. Конец смены. Я выхожу, как и всегда, самый последний, простояв в конце очереди каких-то полтора часа, шатаясь и едва не падая на затекших ногах. Пробую размяться и чувствую, как в глазах темнеет, однако я успеваю ухватиться за металлический выступ. Не оглядываюсь, но всё равно чувствую колкие презрительные взгляды, царапающие спину до мелких ссадин. Не больнее укуса клеща. Сторож. Прохожу мимо, уже мысленно подготовив себя к предстоящему тошнотворному взаимодействию с хлюпающим моржом. И не зря. Стоит мне повернуть за угол и я тут же чувствую, как его цепкие обожжённые фаланги хватают меня за рукав и оттаскивают к себе. Пришло время платить, отдавать долг. Я поворачиваюсь, устояв на ногах, и встречаюсь с ним взглядом. Заплывшее жиром, морщинами и язвами подобие моржиной пасти. Красное, потное тело. Водянистые волосинки прилипшие к его складчатому лбу напоминают мне червей. Червей в моей голове. — Расправься с этим побыстрее, – сквозь гнилые зубы хрипит он, оттягивая меня за руку вниз, чтобы я встал на колени. Но я продолжаю стоять. Испытываю его терпение, не свожу с него взгляд. Его хватает ненадолго, он начинает раздражаться, раздуваться и насупившись кривит и без того кривую физиономию. — Не зли меня, малый, – сплевывает он, угрожающе, зашевелив сальными усами. Я не поддаюсь. Не могу сделать это. Я столько раз позволял им. Позволял им всем. Позволял себе смириться и терпеть. Как жертва. — Стинг... – озлобленно прорычал сторожила, ещё раз сильно дёрнув меня за руку, – Не зли..– — Брутус С-Стинг, – впервые перебиваю я. — Чего? – возмутился сторож, сплевывая и скрипя коричневыми зубами. Я молча стираю пальцем каплю слюны, что попала мне на лицо. Отдергиваю руку и делаю шаг назад, но тот вновь хватает меня. И... Я осознал, что сделал, но лишь на половину. Резким движением, таким, на которое я не был способен, я наношу удар по его моржиной пасти. Кулак прилетает точно промеж глаз. Ошалев и вскрикнув, сторож отвлекается и отпускает меня, а я, не теряя времени, тут же быстрым шагов ухожу прочь. Словно сквозь завесу я слышу его не утихающие проклятия, озлобленный крик всковь задающиеся хрипы. Ненавидит меня, желает мне страданий и боли, срывая голос, он кричит мне всеми голосами Черни. Только так она говорит со мной. Только это она говорит мне. Я не остановился. Поднявшись по лестнице, я выбрался на поверхность. Не обращая внимания на прохожих, на грязь под ногами и мусор, на вонь жженого мусора и смердящих отходов канализации, на голоса и злые взгляды, я, шатаясь и спотыкаясь стремительно брел вперёд. Меня ослепляли вспышки алого, звон в голове заглушал собственные мысли и крики, истошный вой сирены переменился собственным воплем. Стиснув зубы, я поборолся. С тревогой, со страхом, сковывающим тело, с дрожью и накатывающей тревогой. Мне до смерти страшно, но я не могу остановиться. Я замер и опустился на бордюр, уронив голову на колени, схватился за голову с силой сжимая собственные виски, лишь бы унять это омерзительное чувство паники и ужаса. Я старался дышать, но грязный, пропитанный токсинами воздух отравлял, прожигал гортань. На некоторое время я замер, старался не двигаться, не думать, не пытаться сопротивляться. — П-пиздец... – сухо прошептал я. По ощущениям прошло около нескольких минут. Дрожь немного отпустила и я разжал челюсти, чтобы выдохнуть. Расслабив наконец руки, я отцепился от себя и рефлекторно полез во внутренний карман кожанки, выудив помятую пачку сигарет. Закурил, на мгновение погружаясь в никотиновый релакс. Черви в голове на некоторое время будто бы остыли и перестали так яростно копошится в мозговом бульоне, оставив меня наконец в покое. Иначе я, вероятнее всего, выдрал бы себе волосы или начал биться головой об землю. Пока я курил, я краем глаза заметил приближающийся силуэт и знакомую крадущуюся подступь. Я сидел недалеко от нашего общежития во дворе, где обычно ошиваются стаи бездомных псов и дикие кошки. И встретить тут можно разве что Соню, ближе к полнолунию, но никак не того, кого я заметил сейчас. Давно он начал таскаться по таким местам? — Мелек, – неожиданно для самого себя первый позвал его я, даже не запнувшись. Мелек, при том, что я был едва слышен, медленно остановился и повернул седую голову в моем направлении. Он встал в нескольким метрах от меня, прислушиваясь или принюхиваясь, а затем таким же бесшумным шагом двинулся навстречу. Когда он приблизился, я аккуратно остановил его, чтобы он не запнулся, на что он лишь раздражённо отпихнул мою руку от себя. — Давно сидишь? – ровным голосом поинтересовался он. Я понял, что он тоже возвращается со смены, но все же впервые застал этот момент, так как трудились мы в разных павильонах. Я – на сортировке запчастей. Он – на водонагревателях. — Н-нет, – сипло ответил я, после чего добавил, – Наверное. Он молча протянул руку. Я вызволил пачку сигарет, вытащив одну и предложив Мелеку. Опустившись рядом, он закурил. Дальше мы пропустили ещё по одной, так и не развив разговор. Меня бил озноб, казалось, что минувший накат ужаса и страха вытянул из меня последние силы и остатки здравого ума, раз я не чувствовал опасность рядом с обезумевшим маньяком, с которым делил крышу уже который год. Не чувствовал нарастающую панику, к которой так привык. Не ощущал даже лёгкий трепет и настороженность. Словно всё, что скопилось на мне за все эти годы смыло проточной водой в той ванне. Вместе с мылом. Мылом Мелека. Когда я потянулся за третьей, то обнаружил, что пачка опустела и это заставило меня растормошиться. Я украдкой взглянул на Мелека. Он курил медленно, с длинными перерывами, но затягивался сильнее, словно смакуя каждую частицу жженого табака и медленно выдыхал тонкую струю никотина. — Какого хрена? – вдруг спросил он, видимо чувствуя на себе мой трусливый взгляд. — Задумался, – признался я. У меня не было сил на то, чтобы искать отговорки. Во всяком случае - разве мне действительно есть что сказать? Я отвернулся и опустил голову, потупив взгляд на подошвы облезлых ботинок. Мимо нас пробежала стая лохматых псов, даже не обратив внимание, и скрылась за следующим общежитием через дорогу от двора. Меня откатило очередным моросящим дуновением ветра и я, с трудом разгибая конечности, поднялся на ноги. Опустил взгляд на Мелека и произнёс. — Потрахаться хоч-чешь? Мелек молчал. А затем вдруг поднялся следом за мной, ответив вполне однозначно. — Веди. Я знал, что его долго уговаривать не придётся. Шёл я медленно, едва переставляя ноги, всё сильнее кутаясь с кожанку чтобы хоть немного согреться. Вновь мной взгляд случайно зацепился за позади идущего Мелека, на котором была одна лёгкая дырявая майка, замызганная грязью и кровью, оставшейся ещё после убийства Лью и какие-то бесформенные джинсы. Глядя на него мне невольно стало только прохладнее. Я отвернулся. Пришли. Я отдал пару мятых купюр хозяину мотеля и направился наверх. Мелек ловко, ориентируясь на мои шаги и облезлые перила, поднялся следом. Дверь закрылась за моей спиной. Мы оказались вдвоём в крошечном темном помещении с одним заляпанным краской окном, выходящим на проезжую часть. Бетонные стены, сорванные обои, перегоревшая лампочка и старый, грязный матрас на полу. Это то, что вижу я. Но не Мелек, он не видит из этого ровным счётом ничего. Я делаю шаг навстречу. Позволяю ему рассмотреть меня руками, своими сухими мозолистыми ладонями изучить каждый уродливый угол моего тела. Забраться под одежду, надавить, прижать ближе к себе. Вдохнуть весь смрад и остатки ужаса, чтобы отобрать у меня даже это, оставив абсолютно ни с чем. Я позволяю себе не сопротивляться. Провожу пальцем по обветренным губам, задеваю каждую незажившую ранку. Пускаю в ладони каждый порез и каждый шрам, зарываюсь в бесцветных коротких волосах, плавно опускаясь к шее и затылку. И притягиваю к себе. Неуверенно касаюсь его губ своими, приоткрываю рот, позволив ему снова проникнуть языком глубже, в знакомое пространство. Я чувствую солоноватый привкус крови, отдающий железом, и ощущаю его всё сильнее, когда он становится грубее и нетерпеливее. Мое терпение тоже заканчивается. Отстраняюсь, делая шаг назад. Он всё понимает и позволяет мне сбросить с себя одежду. Я чувствую, как пальцы снова путаются и я теряю координацию. Больно сдавливает грудь, однако если всё прервётся прямо сейчас будет совсем отвратительно. Поэтому я выуживаю из кармана крошечный пакетик с белыми капсулами, достаю одну и быстро проглатываю, после чего расправляюсь с оставшимися тряпками и падаю на протоптанный грязный матрас. Мелек опускается рядом, нащупывая моё тело, проводя руками по торсу, опускаясь всё ниже, всё также без капли смущения подтягивая за ноги ближе к себе, чтобы я почувствовал всё. Почувствовал его власть надо мной. Я отдаю себя ему без остатка. Позволяю ему сделать меня своей очередной жертвой. С губ моих слетает хриплый стон, я выгибюсь в спине, морщусь и рычу от боли. Стимуляторы начинают работать и я ощущаю всё сквозь заветную пелену эйфории, заглушающую мучительную боль. На его каменном лице не дрогает ни один мускул, но даже в темноте я вижу, как он стиснул зубы и как напряглись его мышцы. Он двигается уверенно, молча и сосредоточенно. Оставив смазанный поцелуй, он опускается к шее, шумно вдыхая запах моего тела. Запах грязи и машинного масла, пота и сырости. Запах ненависти и жгучей обиды, запах слабости, запах родной Черни. И впивается зубами в бледную, покрытую ранами и язвами плоть, пуская в кровь свой яд, совершенно не щадя. Упиваясь каждым рваным вздохом, ловя каждый болезненный стон, каждый вскрик. Я обхватываю его ногами, прижимаясь ближе, не оставляя между разгоряченными телами ни одного миллиметра, ни шанса на просвет. Мне совершенно безразлично, что у него внутри, но я хочу его сейчас. Хочу его всего. Грязного, злого, жестокого, дикого и ненормального. Порезаться о его острые углы, изрезать себя ими до крови. Вонзить в себя поглубже, проталкивая остриём до самой чувствительной точки. Глубоко, настолько, что не могу сдерживать зверский крик. Раздираю его кожу, впиваясь ногтями, оставляя кровавый след. Спина, плечи, шея. Он шипит от резкой боли. Двигается быстрее, остервенело вдалбливаясь, не давая мне сделать вдох, отнимая у меня даже право на дыхание, сжимая в своих сильных руках и проникая языком всё дальше. От меня остаётся всё меньше, я приближаюсь к концу. И после очередного яростного толчка обрываюсь, выгибаюсь и откидываюсь назад, обмякнув под ним, растекаясь вязкой жидкостью. Мелек заканчивает следом и наконец останавливается, тяжело дыша. Я закрываю глаза. Одного раза мне вполне достаточно, чтобы немного скинуть напряжение. Однако я всё же не ухожу и не отталкиваю его, позволяя взять меня ещё пару раз. Так и происходит. И вскоре, удовлетворившись вдоволь, он падает около меня. Действие наркотика постепенно отпускает и я проваливаюсь в долгожданную дремоту. Мне ничего не снится. И я просыпаюсь лишь к позднему утру, не обнаружив около себя никого. Ночь соединила две половины разбитого стекла, но они оказались лишь стекольной крошкой.