Вино и сигареты

Темно и тихо. Небо затянуто черными тучами, что вот-вот сбросят на землю огромное количество колючих снежинок. Ветер крепчает, усиливает свои порывы, чтобы закрутить снежинки в вихрь, образуя метель. Обшарпанная улица слишком тихо встречает двоих прохожих . Слышен только хруст снега под ногами, тихие, переговаривающиеся между собой голоса, и скрип разбитого фоноря. Мороз нещадно щиплет кожу щек, ветер все норовит сбросить с головы капюшон черного, потертого временем зимнего пальто. Тэхен осторожно сжимает локоть девушки, поддерживая ее, чтобы та ненароком не подскользнулась и не разбила красивый, ровный нос об заледенелую дорожку. Чиу тихо шипит на то, что снова подскользнулась, благо, Ким помог ей не упасть. Сам парень не может стереть с лица усмешки. Его одногрупница очень неуклюжая. Хотя умная, милая, добрая и красивая. Мечта любого парня. Но только не его. — Тэ, мне не по себе. — Чиу крепче сжимает его руку, поджимая губы и оглчдываясь назад. — Этот человек, в Черной кожаной куртке идет за нами от самого колледжа. — Чиу, мало ли кто еще живет в этом районе. Ему просто по пути. —успокаивает подругу Ким, ободряюще улыбаясь так, как умеет. Квадратно, правдиво наигранно. А сам украдкой кидает взгляд на идущего позади человека. Они так и доходят до дома Чиу. Не большой, но хороший и ухоженный дом. В окнах на втором этаже уже горит свет. Значит, кто-то из родителей девушки уже вернулся с работы. В их районе таких хороших домов мало. Можно по пальцам пересчитать, а стоят они недешево. — Спасибо, что проводил. — девушка улыбается мягко, останавливаясь у калитки и поворачиваясь лицом к парню. — Не за что. — пожимает плечами Тэхен, отпуская чужую руку. — До понедельника. — До встречи. — Чиу в мгновение подходит ближе и оставляет на чужой холодной впалой щеке поцелуй. —Хороших выходных. — смущенно добавляет девушка и шустро скрывается за калиткой. Тэхен стоит на месте несколько секунд, сверля взглядом место, где только что была Чиу. С неба начинают падать первые снежинки, стремительно превращаясь в снегопад . Ветер усиливается. Ким ежится от холода, что чувствуется сквозь не совсем теплое пальто, и идет дальше по тротуару, сворачивая на улицу, которую вовсе не освещает ни один фонарь. Их здесь нет, да и Тэхен не помнит, были ли когда - то. Темный силуэт неспеша следует за ним, на расстоянии трех метров. Ким даже не особо обращает внимание. Всю дорогу к его захудалой пятиэтажке, он проходит довольно быстро. Потому что на улице, кажется, стало еще холоднее, а метель во всю разошлась, сбивая сильным ветром с ног. Ким быстро заходит в подъезд и поднимается на свой третий этаж. На лестнице он видит двух котов, что свернулись калачиком на ледяном бетоне. Исхудалые, облезшие, крепко прижимающиеся друг к другу. В груди больно колет от такого трогательного зрелища. Тэхен проворачивает ключ в замочной скважине, старательно напрягая слух. Этажом ниже, в гробовой тишине слишком громко раздаются чужие тяжелые шаги. Они мерные, и вовсе никуда не спешат. Словно лев, медленно крадется к антилопе. Вот только антилопа может и льва копытами ударить. Ким вздыхает тяжело и переступает порог квартиры, прикрывая входную дверь. Замкнуться изнутри ему ничего не мешало. Вот только тяжесть в груди, вызванная жгучей ненавистью, не дает. Парень снимает пальто, отправляя его на вешалку, и прижимается спиной к стене, напротив двери. Шаги все ближе, как и чужое, ровное, но шумное дыхание. Кажется, снова нос заложен. Еще лучше. Уголок губ приподнимается в извращенной, садистской улыбке. Сегодня, кажется, Тэхен в выигрыше. Входная дверь тихо скрипит, когда человек в черной кожаной куртке с капюшоном на голове переступает порог маленькой, не очень теплой, но до боли знакомой квартиры. Ким ждет буквально три секунды. Дверь закрывается и щеколда проворачивается с тихим звуком. Стоит человеку повернуться лицом к парню, как Тэхен кидается на него, со всей своей силы бьет кулаком, кажется, ломая чужой нос. Человек бьется лопатками об железную дверь, шипит болезнено, когда следующий удар приходится неплохой пощечиной. Губа разбита, из носа течет кровь. — Заслуженно. — раздается хриплый голос. Тэхен поджимает подрагивающие губы, молча разворачивается и уходит в ванную комнату. Костяшки саднят от боли, но это не сравнится с тем, что происходит внутри. Каждый гребанный раз. Почему же так больно? Когда это пройдет? Никогда. Одно слово. А на губах больная истерическая усмешка. Ким стягивает с себя свитер и джинсы вместе с бельем, залезая под струи горячей воды. Чтобы согреться. Иначе заболеет. Вода обжигающе бьет по лопаткам, шее, стекает по ногам в слив, согревает тело, но вовсе не душу. Там уже черт знает сколько времени вечная мерзлота, пусто, лед, режущий сердце. Сквозь шум воды, парень отчетливо слышит, как открывается дверь, шуршание одежды, а спустя тридцать секунд, чужие крепкие, забитые татуировками, руки с огрубевшей и обветренной кожей, так неожиданно нежно обнимают поперек талии, чужая крепкая грудь прижимается к острым лопаткам, а чужой подбородок ложится на изящный изгиб плеча. — Я скучал. — тихий шепот на ухо, нежный поцелуй за ухом. И напряженное тело расслабляется, приятные мурашки бегут от головы до пят. Тело, воля, характер, ненависть, все тает на глазах, стоит почувствовать эти родные руки и голос. И Тэхен ненавидит себя за эту слабость, ненавидит свое сердце, что заходится частым ритмом, каждый раз, стоит этому человеку снова и снова появится на пороге его квартиры, в его жизни. Ким ненавидит его, ненавидит себя, блядские чувства, и гребанную встречу, тогда, несколько лет назад в том гребанном парке. Ну почему он пошел туда? Зачем? Нельзя было пойти другой дорогой? Он тогда бы не встретил его, и не было бы всех пяти лет ада, на который они сами себя обрекли, отдав все что есть, друг другу. Не зря говорят, что первая любовь самая сильная. А Тэхен безумно хотел бы вертеть на хую эту блядскую любовь, потому что не может сопротивляться, когда Хосок то и дело снова и снова появляется в его жизни. Где же Ким так нагрешил, раз ему демона послали? Хосок мягко зачесывает пальцами чужие, мокрые, русые пряди, к затылку, чтобы не мешали, не забывая покрывать поцелуями плечо, шею, загривок, лопатки. Он уже устал думать, почему не может выкинуть этого мальчишку из головы, из груди, почему ноги то и дело несут его в эту квартиру, почему он не может отпустить. Просто не может. Слишком глубоко засел, слишком прижился, слишком стал одним целым. Вырвать не получается, выгнать тоже. Иначе сам умрет. Чон и живет только ради этих изящных, тонких черт лица, карамельных глаз, нежных рук, мягкой улыбки и огромного мира, не такого, как у всех. Тэхен устал. Это слишком заметно по его опущенными плечам, по молчанию, по тому, как он переминается с ноги на ногу. Хосок тоже устал. Это уже вошло в не просто в привычку, это уже традиция, ритуал, без которого они не могут. Снимать усталость касаниями, поцелуями. Когда - то, кто-то, в каком-то романе писал, что любовь - лучшее лекарство от всего. В их случае, она стала самым главным ядом. Оба уже отравлены, не вылечить. Тэхен просто стоит, опустив руки вдоль тела, не в силах что-либо сделать. Хосок бережно смывает тяжелый день с нежной кожи, выключает воду и разворачивает несопротивляющегося парня к себе лицом. Чон поджимает губы, когда видит в чужих карамельных глазах все, что внутри, в груди. Всю боль, ненависть, любовь. Его прекрасные глаза всегда говорили больше чем ассимметричные, пухлые губы. Тэхен молчит. Просто смотрит убито, устало, знает, что Хосоку не нужно слов. Он и так все поймет. Мужчина обхватывает чужое лицо ладонями, мягко и нежно стирая с впалой щеки одинокую слезу. Маленькая, чужаяродная слабость. Чон оставляет поцелуй на кончике ровногт носа и берет полотенце со стиральной машины, накидывая его на плечи младшего. И осторожно вытирая капли воды. Он выводит парня из дущевой, сажая на стиральную машину и вставая между чужих разведенных острых коленей. — Зачем ты снова пришел? — тихо произносит Ким, поднимая взгляд в чужие черные глаза. — Зачем? Зачем даже после того, как ты ушел, снова и снова приходишь? — голос пропитан усталостью. Потому что острая боль давно прошла. Осталась лищь ноющая и тупая. Как от старой раны. Она то усиливается, то ослабевает, но никогда не уходит. — Я не могу перестать этого делать. —просто отвечает Хосок, пожимая плечами. — Я не могу оставить тебя. — Эгоист. — зло шипит Ким. Хосок резко впивается в его губы, сразу проникая языком в горячий рот, проводя по ровному ряду зубов, щекочет чувствительное нёбо, и сплетает их языки. Тэхен не может оттолкнуть. Хочет, но не может. Мужчина отрывается от губ, тяжело дыша, спускается к шее, заставляя парня задрать голову и уставится в местами пожелтевший потолок. Старший цепляет зубами коротенькое ожерелье из разноцветных бисеринок с маленьким украшением в виде полумесяца, и осторожно натягивает, так, чтобы не порвать тонкую леску. Кима всегда вело от этого. Он не может оттолкнуть, потому что знает, что стоит Хосоку покинуть эту квартиру, как он рассыпется по полу, словно вот это ожерелье из бисера, когда леска все-таки разорвется. А потом, он долгое время будет искать каждую частичку по всей кваитире и снова собирать себя по деталькам. И где-то в глубине души, появляется маленький огонек надежды, что в этот раз будет по другому, но мозг насмехается, топя этот огонек в суровой ресльности. Хосок не может сдержаться. Он знает, как парень ненавидит, когда ему напоминают о том дне, который стал для них точкой не возврата, но не может пропустить. Нежные поцелуи мягко ложатся на три кривых, выпуклых шрама на плоском животе. Три почти одинаковые полоски по четыре сантиметра. Три глубоких ножевых ранения. Благо, органы почти не зацепило. Двенадцать швов. Изнутри съедает совесть, хочется упасть на колени перед Тэхеном. Вот только словами не исправить прошлого. Его уже год грызет чувство вины. Не отпускает. Говорят, время лечит. Да бред все это. Никогда оно не лечило и не будет лечить. Потому что боль так просто не уходит. Особенно моральная. Тэхен сжимает черные, словно ночь, локоны мужчины у самых корней сильнее, когда чувствует поцелуи. Новая слезинка медленно скользит из уголка глаза к скуле, затем к подбородку, и капает вниз, попадая на чужое плечо. Хосок перестает покрывать шрамы поцелуями и так резко поднимается, что Ким невольно отшатывается назад. — Тише, а то голову об стену разобьешь. — шепчет Чон, проводя кончиками пальцев по чужому изгибу талии. —Может сыграем немного, м? — томно шепчет старший, приподнимая уголок губ в пошлой улыбке. Ким не отвечает. Знает же, что Хосок все равно сделает так, как хочет, и никого не послушает. Упрямый осел. Черноволосый присаживается на корточки, и не отрывая взгляда от любимых карамельных глаз, мягко покрывает поцелуями стопу, тонкую щиколотку, обводит языком выпирающую косточку, слегка кусая ее зубами. Тэхен прикусывает край губы. Потому что Чон слишком грязно играет. Он знает, что нравится ему и как именно, от чего его ведет, словно школьницу сопливую. Знает все его слабые и чувствительные точки. Змей - искуситель, чертов. А Хосок прокладывает цепочку мокрых поцелуев до острой коленки, и стоит ему услышать первый, тихий, сдавленный стон, дьявольская, победная улыбка расплывается на красивом лице.

×××

До постели они так и не доходят. Хосок валит его на холодный пол посреди квартиры - студии. Мелкие соринки больно впиваются в кожу спины, но Тэхену в данный момент плевать. Хосок склоняется над худоватым телом, одной рукой держит кимову над головой, прижимая ее к полу, потому что ею парень снова влепил ему пощечину. В отместку. За то, что не может выгнать. Мужчина мягко толкается в чужое нутро, рукой сжимая аппетитное бедро. В полумраке, он видит любимые черты лица и злится. Потому что Тэхен безумно крассив. Потому что в памяти всплывает та девушка, с которой он шел домой. И вроде, бы Чона не должно уже это волновать, но все равно ревность сжирает заживо. Его это и только его. Ничье больше. И плевать, что обоим больно, и плевать, что эта боль и заставляет их пытаться разойтись. Вот только любовь, проклятая, снова и снова заставляет одного приходить к дверям чужой квартиры, а второго - пускать в нее. И так все по кругу. Вместе — нельзя. Порознь —невозможно. — А та девчонка симпатичная. — язвит Хосок, не переставая доводить младшего до задушенных стонов своими плавными и ритмичными движениями. Ревность заполняет все внутри темнотой, и мужчина не может удержаться от коментария. — Уверен, пальцем поманишь, она ножки сразу раздвинет. — Спасибо за совет. Именно так и сделаю. — также язвительно отвечат Ким, хмуря брови и болезнено хмыкая, от особого грубого толчка. — Вот только жаль, она не знает, что кончаешь ты только от моего члена в заднице. — сардонически хмыкает Хосок, ускоряя движения. Тэхен стискивает зубы до скрипа и свободной рукой замахивается на старшего, вот только Чон уворачивается от пощечины смеясь и оставляя успокаивающий поцелуй на тыльной стороне ладони. Ким поджимает губы и отворачивается. По щеке стекает предательская слеза. Потому что раньше, он всегда так делал. Сначала доводил до пара из ушей и рычания сквозь зубы, а потом сгребал в охапку и долго целовал, посмеиваясь. Чон чувствует перемену и осторожно поворачивает к себе лицом парня за подбородок. В родных карамельных глазах грусть и тоска по тем временам. Мужчина тоже сникает. Он делает последние толчки и изливается внутрь, не спеша выходить. Тэхен изгибается в спине и с тихим стоном кончает, пачкая их животы. Старший обнимает его за плечи, оставляет мягкий поцелуй на острой скуле и ложится на него всем весом. Ким обнимает его в ответ, пальцами осторожно касаясь множества шрамов на спине. У Хосока их намного больше, чем у него. Просто они скрыты татуировками. Их не видно. Но они есть. И Тэхен знает местоположение каждого. Выучил за столько лет. Словно карту звезд. Они лежат вот так долго. Свет, оставленный включеным в коридоре, мигает пару раз и гаснет. Снова отключили свет. Значит, скоро похолодает, хотя здесь и до этого было не слишком тепло. — Замерз? — тихо спрашивает Чон, приподнимая голову с чужого плеча, когда чувствует, как младший начинает мелко подрагивать. У самого спина покрывается мурашками. — Нет. — тихо отвечает Тэхен, разглядывая черный потолок. В голове промелькает воспоминание, как они делали ремонт в старой квартире Хосока, из самых дешевых материалов, или вообще обклеивали стены газетами, перекрашивая их. Черт. В этот раз слишком много воспоминаний о них. Тэхен тоже скучал. Он привык к боли, с которой живет. Но иногда его разрывает тоска и чувство несправедливости. Потому что у других бывает лучше. Но не у них. Жизнь решила хорошенько их выебать. Хосок поднимается с пола и помогает встать младшему, снова отводя в душ. После они еще долго лежат в постели греясь в объятиях друг друга и наслаждаясь последними минутами в объятиях друг друга. Кажется, Тэхен успевает задремать. Но быстро просыпается, стоит старшему пошевелиться. Хосок нехотя выбирается из родных объятий и садится на постели, устало глядя на настенные часы. Потому что пора уходить. Хотя так не хочется. Сердце истекает кровью, чувство вины сжирает все изнутри. Кажется, там уже ничего не осталось. Тэхен молчит. Он поджимает губы и молчит. В груди мясорубка, и вроде бы это уже привычно, но он ничего не может с собой поделать. Возникает сумасшедшая мысль, вскочить, замкнуть дверь, а ключи выкинуть в окно, чтобы он не ушел снова. Но Ким старательно топит ее в своем отчаянии. Понимая, что Хосока вряд ли что-то остановит. Он слишком винит себя в том, что случилось, поэтому и уйдет. Хотя сам страдает не меньше. Чон быстро одевается и возвращается к постели, обхватывая лицо младшего и дико, остервенело целует, сплетая их языки. Напоследок, перед тем как хлопнуть входной дверью, он сжимает холодную ладонь. Хлопок двери становится отправной точкой. Тэхен, как никогда раньше сильно чувствует одиночество и раздирающую душу боль.