Вино и сигареты

Тэхен за выходные никуда не выходит. Знакомые звонят, зовут на кофе, но он дружелюбно отказывает, скидывая на то, что заболел. Пару раз звонит Чиу, интересуется как у него дела и спрашивает что-то по учебе, о чем именно идет речь Тэхен плохо помнит. Все его мысли сейчас здесь , в этой квартире в прошедшей ночи с Хосоком, пусть даже и не полной. И там, далеко в прошлом. Ким слоняется по всей квартире, словно призрак неприкаянный, собирает осколки своей души, завалившиеся во все щели в полу. Пару раз он срывается на истерики, которые глушит подушкой. Стены тонкие, чтобы соседи не слышали. У Кима впервые так. Впервые он не может собрать себя вновь целым. Впервые Чон унес с собой слишком большой кусок его сердца. Откровенно не хочется ничего. Ни идти на учебу, ни снова всем улыбаться квадратно, так чтобы никто не смог подумать о том, что у него внутри. А внутри — пепелище. Руины, сожжённые поля и мосты, оставшиеся после кровопролитного боя. Никто в этом бою не вышел победителем. Оба проиграли. Друг другу и сами себе. Боль. Уже какое-то слишком родное слово. У Тэхена оно ассоциируется только с темно–карими, практически черными глазами. Такими любимыми–ненавистными, родными–чужими. Как однако, жестока бывает судьба. Не просто жестока. Она та еще сучка. Она идет рука об руку со своими верными подругами Смертью и Болью. Ким знает, что Хосоку сейчас не лучше. Ему в сто раз хуже. Потому, что винит себя во всех их бедах. Тэхен знает, чего такие приходы стоят старшему. И что его также размазывает по полу в его берлоге. Жаль только, что парень понятия не имеет, где зависает Хосок. Свою старую квартиру он продал. Ким сам это видел своими глазами. Он тогда пришел, съедаемый тоской. Соскучился. Вот только в той прежней квартире дверь ему открыла девушка с ребенком на руках. — Здравствуйте, а Чон Хосока можно? — Простите, но он здесь не живет. — А где он живет? — Честно, я не знаю. Этот человек продал нам квартиру. А куда он делся, я правда не знаю. Простите. — Ничего. Все в порядке. Это я должен извиняться. Простите, что побеспокоил. Всего хорошего. — Удачи. Где ночует Чон он так и не узнал. Да и не пытался. Как–то странно спрашивать об этом человека, с которым вас не должно ничего связывать. Но связывает. Нить судьбы, чувства, проклятие или счастье — точно не известно. Их просто связывает что-то вместе. И связь эту не оборвать, не разрубить.

×××

Хосок не чувствует ничего кроме отчаяния. Даже горечи от дыма сигарет не чувствуется на языке. Ни вкуса ни запаха. Ничего. Хочется встать и выйти в окно. Желательно, чтобы насмерть. Вот только проблема — этаж всего лишь третий. Максимум сломает ноги. И будет еще больше мучаться. Чон нервно усмехается, слегка остервенело тушит скуренную сигарету в пепельнице. Надо же, дожили. Уже и мысли о самоубийстве стали посещать его. Нет, он не может так просто сдаться. Он не может уйти, оставив младшего совсем одного. Хотя, фактически он это уже сделал. Вот только не может оставить его в покое. Он часто следит за ним сам или за определённую плату за ним следят. Чтобы ничего не случилось. Нет, Хосок вовсе не ревнует его ни к кому (ага, как же). Он просто проклятый параноик. После случившегося с Тэхеном и его покойной матерью, Хосок стал в сотни раз сильнее переживать о младшем. Он жутко боится того, что это может повториться. И пусть они разошлись, но Чон прекрасно знал как тот живёт, как справляется сам. Благо, что при всей внимательности младшего, он не заметил этого. Иначе точно бы открутил ему голову. А может и заметил. Он смекалистый. Заметил и просто молчит. Кто знает, как оно на самом деле. Старший просто не видит другого выхода из этой ситуации. Почему все обернулось именно так? И на кой черт он тогда, будучи подростком полез к этим бандитам? Нахуя? Человеческих слов нет, только маты. Ни в одном языке мира не найти столько слов, чтобы попросить прощения. За ту боль, которую ему причинили по вине Хосока, за ту боль, что причинил сам Чон, за ту боль, что он причинит еще. А это непременно случится. Потому что в их мире по–другому никак. Мужчина злится, и в порыве ярости сметает на пол пепельницу. Та, бедняжка, рассыпается вдребезги на мелкие осколки, рассыпая по полу пепел и окурки. Как символично. Ведь именно это сейчас происходит с обоими. Оба разбиты, стерты в стеклянную крошку, что так громко хрустит под ногами. Но ее не склеить во что-то единое, целое. Так больше не может продолжаться. Нужно что-то делать. Вот только что? Да черт его знает.

×××

Тэхену так и не получается собрать себя полностью к понедельнику. В колледж он приходит абсолютно разбитый и усталый. На вопросы все ли у него в порядке, он отвечает что просто нехорошо себя чувствует. И улыбается при этом неловко, пытаясь пошутить, о том, что сезон гриппа и до него добрался. И все верят. Они просят заботиться о себе лучше и уходят. Как однако, просто обмануть кого-то. Ким не настроен на разговоры или встречи с кем-либо. Ему тяжело вообще ноги передвигать. Хочется упасть прямо посреди коридора и лежать. Просто лежать камнем, собирая пыль. И ничего не делать. И это состояние не проходит ни на следующий день, ни на среду. Ему слишком тяжело прятать всю эту боль под масками и улыбками. Этот приход Хосока слишком сильно разнес его. В пух и прах, стирая, Кроша все маски, что были созданы для окружающих. Парень сидит в забитом другими учениками кафетерии колледжа, за небольшим столиком в углу. К нему, как и всегда, подсела Чиу. Она что-то увлеченно рассказывала про предстоящий проект, пока Тэхен лениво ковырялся палочками в миске с салатом. Аппетита нет от слова совсем. — Тэ, что с тобой происходит? Ты в последнее время какой-то не такой. — Чиу наклоняется и пытается заглянуть ему в глаза, спрятанные под отросшей каштановой челкой. — Ты меня пугаешь. — Все хорошо, Чиу. — в который раз Ким вымученно улыбается, растягивая губы квадратом. Кажется, это уже просто рефлекс. Он как выдрессированная собака. Улыбается, хотя не хочет. — Я просто устал. — Ты уже третий день таким ходишь. Что случилось? — не унимается девушка. Она кладет свою руку поверх чужой, слегка сжимая. Пытаясь хоть так поддержать. И Киму стыдно. Он прекрасно видит, как в ее карих глазах отражаются все чувства, которые она к нему испытывает. И они, увы, далеки от дружественной симпатии. Вот только как сказать влюбленному человеку, что тебе все равно? Что твоё сердце вот уже столько лет занято другим? И что этот другой опасный мужик? Правильно никак. — Я же вижу. Ты просто продолжаешь упорно молчать. — Все в порядке, правда. — Тэхен убирает руку из-под ее ладони и встает со своего места, собираясь отнести поднос с нетронутым салатом. Ким снова улыбается, но выглядит это жалко. И он это понимает. Хорошо, что дальше у них пары раздельные. А то было бы сложнее. — Спасибо за заботу, Чиу, но я правда в норме. Ох, как далеко это от правды. Очень далеко. Но никому об этом знать не обязательно. Чиу обиженно поджимает губы, опуская взгляд в свою тарелку. Тэхен старается не смотреть на нее. Потому что обижать хорошую девушку не хочется. И парень чувствует себя конченным подонком из-за этого. Его совесть жрет, потому что он все видит и знает, но делает вид, что не замечает ничего. По–хорошему, ему бы оборвать все связи с ней. Знает, что приносит ей боль своей наигранной слепотой. Но не может. Здесь в роль вступает его внутренний эгоист. Если Чиу уйдет, у него вовсе не будет близких друзей. Да, он не говорит ей всю правду. Но о том, что у него убили маму, и что его прошлые отношения закончились очень плачевно, она в курсе. Вот только ничего не закончилось. Они все также проводят вместе вечера. Пусть и меньше, чем раньше. Они все также любят друг друга. Даже сильнее, чем раньше. И от этого не сбежать. Эти чувства не вырубить не избавиться от них. Можно только прятать. Ото всех. Даже от себя. На время. Оставшиеся пары Ким проводит в молчаливом одиночестве. На улице сегодня пасмурно и морозно. А в душе еще хуже. На последней паре, по литературе, уставший преподаватель проходиться по списку учеников, и выбрав тех, кому нужно подтянуть оценки, позволяет просто читать какую-то пьесу или сценарий по очереди. Тем, у кого оценки в порядке, он предлагает уйти по–тихому домой или тихо посидеть до конца пары. Те, кому далеко идти пешком домой, а автобус приезжает после пары остались. Кто-то ушел. Тэхен тоже мог пойти домой. Чиу уже ушла. У нее пары заканчиваются раньше. И она десять минут назад написала, что уже дома. Но Ким остался. А смысл? Дома ждет гробовая тишина и холод. Дома он снова рассыпется по полу. Там снова придется склеивать себя заново. И пусть отсрочить этот момент не вариант — все равно это произойдет. По–другому не бывает. Только так. Парень сидит на самом последнем ряду, уткнувшись лицом в сложенные на парте руки. Монотонное чтение пьесы вводит в сладкую дрему и заставляет парня провалиться в царство Морфея.

×××

Ким просыпается, в пустой и неосвещенной аудитории. Он хмурит брови, поднимаясь с поверхности парты и разминая затекшую шею. За окном уже звезды на небе видны. Странно. Почему его никто не разбудил? Особенно преподаватель? И что теперь делать? Раз электричество уже отключили, значит во всем колледже не осталось никого кроме охранника. И как ему объяснить что Тэхен забыл здесь так поздно? Парень не сразу замечает свое пальто накинутое на плечи. Он точно помнит, что до этого, оно висело в гардеробе. — Проснулся? — звучит хриплый голос позади в темноте. И если бы на месте Тэхена был кто-то другой, он бы обязательно испугался, и убежал бы. Вот только Ким сразу признал этот голос. Голос его проклятия на вечные муки. — Что ты здесь делаешь, и почему ты меня не разбудил сразу? —спрашивает Тэхен раздражённо, оборачиваясь и присаживаясь на край парты, скрещивая руки на груди. — Не кипятись. — Хосок тоже принимает сидячее положение. До этого он лежал спиной на твердой поверхности точно такой же парты, каких в этом колледже миллион. — Когда я пришел, препод уже свалил, а твои одногруппники поверили в байку о том, что я твой старший брат, приехал из другого города, навестить тебя. Я сказал им, что разбужу тебя и закрою аудиторию. — И почему ты этого не сделал сразу? — все так же раздраженно спрашивает Ким. Его бесит тот факт, что старший непонятно зачем пришел снова, и что он непонятно зачем сидел и ждал, когда он проснется. — Хотел дать тебе время поспать. — Мужчина пожимает плечами, достает из кармана неизменной кожаной куртки пачку сигарет, вытаскивает одну, и зажав ее между губами, тянется к ней с зажигалкой, вот только вовремя вспоминает, что он не на улице. Чон шипит раздражённо и убирает зажигалку обратно в карман, а сигарету за ухо. — Знаю, что ты очень мало спишь. Поэтому и не будил. — старший поворачивается к младшему лицом и поднимает на него взгляд. — Ну не злись. Сейчас всего восемь вечера. Ты пробыл в колледже лишние два часа. Так что это не смертельно страшно. — И что мы скажем охраннику? — не унимается Тэхен. После короткого сна голова начинает болеть, а от всей этой нервотрепки еще хуже. — Скажем, что отбывали наказание за невыученные уроки. — Хосок и правда не видит в данной ситуации проблемы. Это Тэхен их пытается создать из ни от куда. — У тебя всегда все просто. — хмыкает Ким, просовывая руки в рукава пальто и небрежно наматывая на шею длинный шарф. — Нет. Я стараюсь не делать из мелких неприятностей проблемы вселенского масштаба. — отвечает Чон, слезая с парты и наблюдая за резкими действиями парня. — Огромные проблемы куда сложнее решить. Тэхен на это молчит. Поджимает губы и молчит. Он не знает, что именно имел в виду Хосок, но от этих слов тоска снова начинает раздирать сердце. Да. Огромные проблемы не решаются так просто. Они вовсе не решаются. Лежат грузом на плечах и мешают спокойно жизнь. Ким не знает точно, почему так произошло. Но он знает, что Хосок несет тяжелое бремя всю свою жизнь, и ни разу не взвалил его на него. Все сам. Чтобы Киму было легче. И пусть это достойно, но Тэхену больно от этих мыслей. Ким забирает свой рюкзак и идет на выход. Хосок идет за ним, поднимая с пола, у ног парты небольшой чёрный пакет. Они так и плетутся домой. Вернее, Тэхен к себе домой, а Хосок к нему. Младший удивлен тем, что Чон пришел снова спустя такое короткое время. Но он не задает вопросов. Он устал ломать голову. Он не хочет тратить свои силы на докапывания до истины. Все равно старший никогда не скажет правды. Он никогда не говорил ничего о своей работе. Особенно правды. В гробовой тишине они доходят до квартиры. Поднимаясь по лестнице, когда в темном подъезде, раздавались их почти синхронные звуки шагов, мужчина, скорее по привычке, считал их. Ступени. Ровно сорок пять. Он выучил эти звуки наизусть. Парни заходят в коридор, снимая пальто и кожанку. Тэхен щелкает выключателем, разочарованно выдыхая. Света нет. Снова. Парень проходит на кухню и достает из навесного шкафа несколько свечек, на ощупь пытаясь найти проклятые спички на столе. Но его опережают. Хосок подходит сзади, вплотную, опаляя открытую шею горячим дыханием. Он поджигает фители пламенем из серебристой зажигалки. И даже когда свечи зажжены, он не отходит. Тэхен кусает губу изнутри, борясь с желанием прижаться спиной к крепкой груди. Никто и не знает, сколько сил парня уходит на то, чтобы остаться стоять на месте. Вот только Чон второй рукой сжимает с другой стороны от младшего край столешницы, преграждая и отрезая все пути для отхода. У Кима еле заметно опускаются плечи. И черт его знает, от разочарования или от облегчения. Мужчина ставит на стол перед взглядом младшего три бутылки вина. Красное полусладкое. Его любимое. — Вино, свечи. Кажется мы это уже проходили, Хосок. — хмыкает Тэхен, болезненно поджимая губы. Его голос слегка дрогнул. Но Хосок услышал. — Перед тем, как ты ушел. — Я просто хочу отдохнуть с тобой. — Чон обхватывает рукой тонкую талию младшего и прижимает к себе, зарываясь носом в русые пушистые пряди. — Именно этой ночью. — Сейчас середина недели, Хосок. У меня учеба. До выходных не подождет? — в носу неприятно колет, а названия на пестрых этикетках расплываются, от собирающейся влаги. В прошлый раз, он тоже говорил так. Неужели, он решил уйти насовсем? — Нет. Это не может подождать до выходных. Именно сегодня. — твердо говорит Хосок. А в груди все сжимается до мизерных размеров от боли. Потому что этот раз может стать их последним. Не так, как в прошлом. А именно точкой. Жирной и огромной в их совместной истории. И Чон знает, что младший поймет. — Тогда пойду принесу бокалы. — Ким сбрасывает руку сос своей талии и уходит, не поворачиваясь лицом к старшему. По холодной щеке медленно скользит горячая слеза. Только что, Хосок подтвердил все его опасения и страхи. Когда он приходит в спальню, падает на колени стирая кожу о грубый и потертый ковер. Закусывает нижнюю губу до крови, начиная беззвучно кричать, задыхаясь. Боль, такая уже привычная, словно одичала. Сворачивает все внутренности узлами морскими, сжимает в окровавленных руках и так изуродованное сердце, с ехидной улыбкой. Словно самый ненормальный псих в мире. Еще чуть-чуть и его просто не станет. Оно лопнет, забрызгивая кровью все вокруг. Через силу, Тэхен делает вдох, короткий и слабый, затем еще и еще. Пока не время умирать. Он должен запомнить каждую мелочь этой ночи, он должен отдаться ей полностью. И телом, и сердцем, и душой. Превозмогая боль, он поднимается на слабые ноги, остервенело стирает с щек влагу и поправляет растрепанные волосы. Из серванта достает два пузатых бокала на длинных ножках. Осторожно сжимая хрупкое стекло в руках, он снова идет на кухню. И по его виду не скажешь, что он только что был на грани смерти. Ну почти. От Хосока ничего не скрыть. Он лишь поджимает губы, слабо улыбаясь. Понял, значит. Они так и сидят на кухне за столом, Распивают вторую бутылку вина, разговаривая о чем угодно, кроме насущного, улыбаясь и заигрывая. Хосок периодически курит, стряхивая пепел в какую-то пиалу найденную в шкафу, и даже Ким, который категорически против табака, иногда забирает из родных пальцев сигарету, затягиваясь сизым, горьким и крепким дымом. Они ничего не едят, не закусывают. Просто пьют и курят. Никто уже и не помнит, кто первым потянулся, но они сталкиваются губами, мягко их перебирая, сплетая языки и пьянее сильнее. Хосок, неразрывная поцелуя, подхватывает младшего под бедра, относя в спальню. Хоть раз они должны дойти до нее изначально. Холодные простыни пускают миллионы мурашек по телу. Каждую мышцу сладко сводит, заставляя что-то внизу живота скручиваться узлами. Хосок спускается горячими поцелуями к лебединой шее, целует, кусает, лижет языком, оставляет багровые отметины, которые завтра нальются лиловыми цветами. Ким вплетает длинные пальцы в темные локоны старшего, закатывая глаза от удовольствия и судорожно выдыхая. Мужчина стягивает с младшего джемпер, тут же начиная покрывать поцелуями обтянутые медовой кожей острые ключицы, спускается чуть ниже касается языком затвердевшей бусинки соска, обводя темную ореолу, кончиками пальцев он плавно и ласково водит по бокам парня. Тэхен стонет тихо, низко втягивая живот, джинсы неприятно сжимают паховую область, причиняя дискомфорт, но сейчас на это плевать. Глубоко. Ким приподнимается на постели, стягивает с старшего свитер без горла, завороженно и восхищенно проводя ладонями по крепкому торсу и кубикам пресса, перебираясь к пряжке ремня и расстегивая ее вместе с ширинкой. — Не спеши. — шепчет Хосок, снова укладывая младшего на спину, склоняясь и целуя распахнутые, припухшие губы, ненадолго сплетая их языки. Чон расстегивает джинсы младшего, снимая вместе с бельем и с извращенским удовольствием наблюдая за тем, как член парня прижимается к впалому животу. Старший поднимает глаза и смотрит в родные карамельные, улыбаясь хитро, медленно опускается к животу, и не отводя взгляда проводит языком по красной головке. — Черт, Хо... — стонет младший, снова вплетая пальцы в его любимые пряди, слегка сжимая у корней. Хосок усмехается и вбирает член на половину, втягивает щеки, и делает пару ритмичных движений головой, заставляя Кима пальцы на ногах поджимать и стонать низко. Тэхен скрещивает щиколотки у мужчины на талии, тянет к себе ближе. Чтобы кожа к коже. Чон вбирает глубже, ласкает языком головку, рукой не сильно сжимая яички. Тэхен закусывает губу, старается быть тише, чтобы соседи не слышали, сам голову старшего глубже насаживает, бедра приподнимает, не может терпеть. Ему слишком хорошо сейчас. Мужчина с влажным звуком выпускает член парня изо рта и отодвигается, снимая свои джинсы с бельем, переворачивает младшего на живот, оставляя звонкий шлепок на упругой ягодице, под чужой возмущенный вздох. — Черт. У меня нет смазки. — ругается Хосок, чуть ли не ударяя себя рукой по лбу. Потому что как можно было забыть об этом. — У меня тоже. Даже чего-то похожего. — разочарованно тянет Ким, утыкаясь лицом в подушку. Хосок склоняется и мажет языком между двух сочных половинок. — Что ты.... — пораженно шепчет Тэхен, закусывая губу. Потому что это безумно. Безумие ему нравится. От подобного собственный член дергается, а низ живота сильнее сводит. — Тише. — отвечает Хосок, снова проводя языком. Черт. Ему плевать, как это выглядит со стороны. Ему абсолютно плевать, что об этом могут сказать другие люди. Ему плевать на все, если то, что он делает нравится младшему. А ему определенно нравится, он стонет тихо в подушку, и вздрагивает, когда чужой острый язык проходится от яичек до колечка мышц, когда он кружит вокруг входа, обильно смазывая слюной. Черт. Кажется, Тэхен впервые готов благодарит старшего за не очень хорошую память. Потому что иначе, он никогда и не узнал бы, что бывает так хорошо. До одури, до звезд перед глазами. Потому что, это мать его неправильно. Но парня нехило кроет от осознания. А Чон лишь продолжает старательно вылизывать, покусывает ягодицы, изредка шлепая по стройным бедрам. На смену языка приходят влажные пальцы, сначала один, а затем и второй. Прошло не так много времени с их последнего секса, чтобы Тэхена нужно было долго готовить. Да и терпения у обоих хватает всего на несколько минут. Мужчина переворачивает младшего на спину. Он безумно хочет утопать в чужих омутах, пока утопает в любви. Такой безумной, больной, но ужаса крепкой любви. Хосок раскатывает презерватив по члену, приставляет головку к растянутому входу и толкается, до конца, до громкого и пошлого шлепка бедер о любимые ягодицы. Ким голову задирает, прижимает к себе старшего за плечи, обхватывает шею, тянется за поцелуем. И получает его. И не один. Губы, скулы, нос, подбородок, шея, Чон целует каждую черточку, каждую родинку на чужом теле, и пусть в темноте их и не видно. Он наизусть вплоть до миллиметра знает местонахождение каждой. Ритмичные толчки сменяются да более резкие и быстрые, тихие стоны, рычание сквозь зубы, судорожное дыхание, смазанные поцелуи, царапины на широких плечах, мягкие укусы. Как же им хорошо вместе сейчас. Сладостный покой, ни одной очерняющий моменты удовольствия и радости, что с любимым, мысли в голове. Сейчас, в этой холодной и темной квартире есть только они, их желание, безграничное удовольствие, и их любовь одна на двоих. Ничего лишнего. Хосок срывается на грубость, трахает размашисто, глубоко, до одури охуенно, с каждым толчком задевая комочек нервов, заставляя младшего вскрикивать. Мужчина крепко держит руку Тэхена, переплетая пальцы и опираясь о постель выше его головы, второй зажимая рот парню, чтобы к ним не приходили жаловаться соседи. Чтобы не было потом осуждающих взглядов. Никто не знает, чем они сейчас занимаются. Никто в этом доме и в соседних квартирах даже не подозревают, кем Хосок приходится Киму. И это безумно приятно. Знать то, что никто вокруг. Тэхен не выдерживает первым. Он стонет особенно громко, сжимает старшего в себе, изливаясь на собственный живот, и пачкая своим семенем Чона. Мужчина делает несколько особо грубых толчков и изливается, выходя из парня и снимая презерватив. Хосок ложится устало падает в объятия младшего, обхватывая тонкую талию в ответ. Так они и лежат. Тэхен гладит крепкую спину и широкие плечи, ерошит влажные волосы, проводит пальцами по острым скулам и челюсти. Не может. Не хочет верить в то, что это последний раз. Что Чона в его жизни больше не будет. Так не должно быть. И пусть он несколько лет давился собственными внутренностями, умирал и воскресал, ненавидел и любил одновременно. Хотел, чтобы он убрался из его жизни и с замиранием сердца смотрел ему в след, надеялся, что это случится снова. Он не хочет этого. Он давно простил его. Да и не обижался он на него никогда. Не мог. Не по силам ему это. Хосок прижимается щекой к влажной груди младшего. Считает удары сердца, что принадлежит ему. Полностью и без остатка. Слушает его ритм, и кажется, будто у них он абсолютно одинаковый. Удар в удар. В унисон. А как еще могло быть иначе. Чон знает, какая мясорубка сейчас внутри у обоих. Там конец света, атомная война, нашествие ледникового периода. И только внешне никто из них этого не показывает. Создают проклятую иллюзию. Без нее было бы хуже. — Ты правда уйдешь навсегда? — тихо шепчет Ким, превозмогая адскую боль и прикладывая все силы, чтобы голос не дрожал. — Я уйду на работу. — также тихо отвечает Хосок, крепче обнимая младшего. — С которой не вернусь. Тэхен закусывает губу и смаргивает с глаз горячие слезы. Именно этого он и боялся. Лучше бы просто ушел и не появлялся. Но лишь бы жил, где-то там. Вот только они вовсе не в сказке живут. И жизнь их больше похожа на извращенный хоррор. Младший шмыгает носом, слишком громко. Чон поднимается на локтях, заглядывая в любимые глаза. — Тише, прошу тебя, не плачь. Не сейчас. Давай проведем этот вечер без слез и истерик. — мужчина стирает слезы с щек большими пальцами, покрывает поцелуями лицо, оставляя долгий поцелуй на опухших и истерзанных губах.— Я знаю, мне тоже адски больно. Но прошу тебя. Давай держаться. Давай будем счастливыми сегодня. Обещаешь? — Хорошо. — выдавливает из себя Ким, кивая несколько раз в подтверждение головой. — Хорошо. Обещаю. Тэхен собирает все свои оставшиеся силы в кулак и улыбается. Так, как умеет. Квадратно. Но не фальшиво и наигранно, а искренне. Такая улыбка только для самых близких и любимых. — Я люблю тебя. — шепчет Хосок, прижимаясь своим лбом к чужому. — Безумно, до ужаса, и буду любить всегда. — Я люблю тебя, хен. — отвечает также шепотом Ким, крепче прижимая к себе старшего. — И буду любить до смерти и после. Вечность. Вечер они так и проводят. Возвращаются на кухню, где свечи сплавились почти до конца, залив все вокруг воском. Сейчас это не важно. Парни допивали вино, курили одну сигарету на двоих, целовались, снова занимались любовью прямо на холодном полу. И действительно были счастливы этой ночью. Так, как никогда прежде. Это все что им осталось в этой жизни. Вино, сигареты, чувства, любовь и боль. Все одно на двоих. Все едино. Также, как и их истерзанные души, израненные сердца, и покрытые шрамами тела. Невозможно их разделить. Не сейчас. Не в этой жизни. Они всегда будут вместе. И после смерти. Они будут вместе, даже если один уйдет. Второй сохранит его частичку в себе. До следующей встречи. Потому что вместе — нельзя. Порознь — невозможно. Комната уже была поглощена в кромешную тьму. На полу валялись пустые бутылки. Пиала полностью забита окурками. В квартире было слишком тихо, когда Хосок ушел. Ни одного звука. Он ушел тихо. Он и не сможет узнать, насколько громко здесь станет, когда Тэхен проснется. Он боится это представить. Но он должен это сделать. Он должен отомстить за кучу сломанных и прерванных жизней. Он обязан спасти Тэхена. Даже ценой собственной жизни.