Dear, dearer, dearest

      Лоуренс вздохнул, прокашлялся, взял лист бумаги и обмакнул перо в чернила. Ещё не прошло и недели, но он соскучился по Гамильтону до боли. Это было похоже на что-то вроде мечты: пробудившись от лихорадочного сна, он увидел своего Гамильтона возле постели, у того были тёмные круги под глазами, и он весело болтал ни о чём конкретном. Быстро украденный поцелуй, преподнесённый подарок, и Гамильтон снова исчез. Лоуренс поднял глаза на лежавшую в углу палатки ветчину, и не мог не улыбнуться: выбрано вдумчиво, с прицелом на игру слов. Это нравится ему больше, чем понравилась бы сотня цветов.       =       Дорогой полковник Гамильтон,       Передаю тебе привет с Юга. Я надеюсь, для тебя война протекает более гладко, чем для меня, поскольку я прикован болезнью к постели. Здешний рацион стал гораздо лучше благодаря ветчине, которую ты подарил и которая стала пиршеством для моего желудка и памятью о твоём визите (хотя я не дорожу ей настолько сильно, чтобы не есть её). Погода ясная, и у моей роты хорошее расположение духа, несмотря на холод. Здесь гораздо теплее, чем в Нью-Йорке, так что не присылай больше одеяла или пальто. Тебе они гораздо нужнее, чем мне.       Мои политические новости во многом такие же, как в предыдущем письме, хотя мне и удалось обратить в свою веру ещё пару человек, и сейчас, когда я дошёл до сгиба страницы, я прошу тебя спрятать всё остальное и прочитать это наедине.       У меня слишком много времени для размышлений, пока я болею, и я обнаруживаю тебя в своих мыслях всё чаще и чаще. Мои простыни до сих пор помнят твой запах. Я вдыхаю его, когда я просыпаюсь, и на мгновение мне кажется, что ты здесь.       Помогает, если я закрываю глаза. Это делает мои фантазии более яркими. Я практически вижу, как ты склоняешься надо мной, на расстоянии всего лишь вытянутой руки, и дразнишь меня, как ты обычно делаешь. Иногда я задаюсь вопросом, такая ли это заманчивая судьба – подобным образом заполнять твоё отсутствие, когда у нас так мало времени, чтобы побыть наедине. Я могу слышать, как ты смеёшься, когда говоришь мне, что быть так близко – это, по сути, совсем не отсутствие, но когда твои руки не прикасаются ко мне, я чувствую, как мне их не хватает. Ты когда-нибудь видел, как поле незрячих подсолнухов поворачивается, час за часом следуя тропою солнца на небе? Вероятно, нет, я не могу представить, чтобы ты стоял на месте так долго (хотя я знаю, что в некоторых вещах ты вполне можешь быть терпелив). Моя кожа, кажется, чувствует твой взгляд, как подсолнухи чувствуют тепло солнца.       Так ты паришь надо мной, неосязаемый Александр, и улыбаешься сам себе. Возможно, ты сидишь у меня на коленях, возможно, твои колени в дюйме от моих бёдер, и в любой момент ты оседлаешь меня, как всадник садится верхом на свою лошадь. Или, возможно, ты, опираясь на руки, смотришь на меня сверху вниз и в любой момент ты можешь наклониться, чтобы поцеловать меня. Я могу долго ждать с закрытыми глазами, представляя, что же ты можешь сделать, хотя со временем предвкушение превращается в болезненную лихорадку.       И когда я открываю глаза – что ж, может, ты просто в соседней комнате.       Пиши скорее, дорогой мальчик.       Твой очень любящий Лоуренс.       =       К ответному письму прилагается огромная посылка, и Лоуренс обязательно поблагодарит военного курьера, которому пришлось доставлять её через спорную территорию между главным лагерем и южным форпостом Лоуренса. К тому времени он уже снова на ногах, хотя кашляет, что кажется его сержанту несколько настораживающим.       =       Мой дорогой Лоуренс,       Твоя мольба была оставлена без внимания, я послал достаточно одеял, чтобы задушить тебя. Ты действительно ожидал, что я буду сидеть сложа руки, пока ты чахнешь самым жалким образом? Не говори мне, что ты прекрасно справишься с болезнью – нет, мне невыносима мысль о том, что ты слаб и одинок и некому предложить тебе утешение или пищу. Я не ожидаю, что, несмотря на твои изысканные слова, для тебя есть большая разница, кто тебя утешает или кормит, но я, признаюсь, предпочел бы, чтобы на твоём лихорадочном лбу была моя рука. Я думаю, что могу позаботиться обо всех твоих нуждах и желаниях гораздо лучше, чем кто-либо. Ты знаешь, как я хочу посвятить себя достойному занятию, а есть ли занятие более достойное, чем это?       Лоуренс, ты сравниваешь меня с солнцем, чего я не заслуживаю. По правде говоря, я не столько сияю, сколько краснею как девица, когда читаю твои письма. Смею ли я мечтать, что я смогу убедить тебя повторить все эти прекрасные слова снова, когда мы будем вместе? Я нахожу мысли о тебе такими успокаивающими в эти трудные времена. Нашу разлуку действительно трудно перенести, и всё же мне кажется, что она усиливает нашу страсть и привязанность друг к другу. Настанет время, когда мы сможем проводить все наши дни вместе, если захотим, и тогда, возможно, ты устанешь от меня, мой дорогой. Молюсь, чтобы этого не случилось. Я так полюбил тебя. Ты говоришь о моих глазах, и я едва могу перестать представлять твои, и то, как твой взгляд может превратиться из нежного в напряжённый в один момент. От этого у меня перехватывает дыхание. Ты сравниваешь себя с цветком, и правда, ты такой же красивый, как любой цветок, что расцветает на божьей зелёной земле, и такой же очаровательный. Не увядай, Джон. Я этого не вынесу.       Вашингтон шлёт свои наилучшие пожелания. В последнее время он устаёт, и я боюсь, что война наносит слишком большой урон. Это накладывает отпечаток на всех нас, но сильные мира сего переносят подобное ещё тяжелее. Я не помню, когда в последний раз видел его улыбающимся.       Лафайет выражает чувство по-французски, и это слишком вульгарно, чтобы повторить это здесь на каком угодно языке, и поэтому я сказал ему, что он может писать тебе письма сам, если ему так хочется говорить такие вещи. Он стал повторять мою шутку – о служанке и кабане – среди солдат и таким образом стал всеобщим любимцем. Увы, я обречён на такую участь: другие люди достигают величия за мой счёт.       До свидания, будь счастлив, и пусть наша дружба будет большим, чем просто одно название       А. Гам