Dear, dearer, dearest

      Какой-то подвох в том, как было сформулировано последнее письмо Гамильтона, вызывал у Лоуренса неприятное чувство. Тон письма Гамильтона был такой, словно тот не просто говорил «до свидания», а уже смотрел на Лоуренса, как на воспоминание. Ему нужно перенести Гамильтона в настоящее время. Действительно, «убедить повторить эти слова», как будто Лоуренс не удерживался от более смелых выражений уже несколько недель.       =       Дорогой полковник Гамильтон,       Ты не должен позволить Лафайету украсть твою славу. Передай ему от меня, что ему достаточно своей собственной. Ты, наверное, уже слышал, что мы захватили нескольких пленных, и они говорят о нём с благоговением, которое прямо пропорционально его способностям. Ты сказал мне, что Вашингтон не улыбается. А что насчёт моего дорогого Гамильтона, находит ли он повод для улыбки? Надеюсь, что да.       Одеяла доставили, мои люди благодарят тебя за твою щедрость. Я предполагаю, глядя на количество этих одеял, что ты собирался обернуть ими всю роту. Я сохранил одно, чтобы пользоваться самому, так что теперь ты утешаешь меня на расстоянии. Хотя лучшим утешением стало твоё письмо. Должен сказать тебе, что если я цветок, то у меня упрямые крепкие корни и шипастые стебли, и если я привлекательный, то это потому, что я страстно желаю привлечь твоё внимание. Твоё внимание просто опьяняет, Александр. Временами оно немного ошеломляет, и тогда я чувствую себя так, словно со мной опять приключился солнечный удар.       Я практически выздоровел, честное слово, за исключением того, что я несколько рассеян. И эта рассеянность настолько развивается, что настигает меня даже на военных советах. Как бы я ни пытался сосредоточиться, ты вмешиваешься. Иногда я представляю, как ты сидишь прямо передо мной и слушаешь докладчика, которого я игнорирую. Иногда ты отвлекаешь меня ещё сильнее, так как лучше всех знаешь, как это сделать.       Мне интересно, что бы ты подумал обо всём, что тут происходит, о здешних людях, о моей жизни, как она есть, и о моей жизни, которую ты видишь из нашей переписки. Кажется, что с тех пор, как я встал с постели, у меня появилась тысяча мелких задач, которые нужно решить, и не успеваю я заняться одним делом, как другое уже ускользает и приходится хвататься за него. Я бы охотно лишился конечности, если бы это дало мне ещё одного компетентного подчинённого. Я надеюсь, у твоих лейтенантов Гилберта и Виланда всё хорошо.       Прощай, мой дорогой.       Дж. Лоуренс       =       Гилберт, пухлый темноволосый юноша, склонный нервничать, и Виланд, неуклюжий взъерошенный шестифутовый парень, отдавались службе Гамильтону со всем усердием. Если Гамильтон лишился семьи так, как он намекал, то было заметно, что это не он — причина раскола. Даже юношеская привязанность неуклюжих молодых лейтенантов снискала у него ответную преданность, которая заставила Лоуренса ласково улыбнуться. У него не было такого таланта завоёвывать своих подчинённых; время и умения — его единственные методы располагать к себе своих людей.       =       Дражайший Лоуренс,       Как изменился тон; почему-то ты звучишь совершенно подавленно. Я не хочу обременять тебя заботами ещё большими, чем те, что ты уже перенёс, но я очень обеспокоен. Твоя усталость видна между строк и бросает на страницу длинные тени невысказанного. Оно источает печальную отстранённость, которую я, будучи так далеко, не в силах предотвратить. Дорогой, если бы я только мог убить этих драконов ради тебя. Кажется, что моё призрачное присутствие только ухудшает твою рассеянность, хотя, возможно, это облегчение от рутины ежедневных задач — и если так, я не могу не радоваться этому — так что я обещаю, я скоро предстану перед тобой, чтобы утешить тебя во плоти и крови. Мы обнимемся, дорогой Лоуренс, и я сделаю всё, что могу, чтобы успокоить тебя.       Ты спросил меня, нахожу ли я повод для улыбки, и по правде говоря, нет. Война — это длинная и утомительная работа. Мысль о том, чтобы снова взглянуть на твоё лицо спустя вечность, вызывает трепет, но каждая секунда, предшествующая этой встрече, сводит с ума, только растягиваясь из-за моего страстного желания. Нам не нужно обмениваться словами, поскольку болезнь подорвала твой слабый голос, но я знаю из своего опыта, что, в отличие от всех людей, кому выпала честь обладать остроумием и у кого всегда есть слова наготове, мне не нужен язык слов, чтобы общаться с тобой.       Лейтенанты Гилберт и Виланд в порядке. Они привносят некоторый хаос в лагерь, будучи очень шумными и неспособными выполнить приказ придержать язык. Я переживаю, что, пока я не вижу, они устраивают небольшие импровизированные дуэли, хоть и без оружия, и это не соответствует джентльменам их ранга. И всё-таки они лучшие мои солдаты, и я даю им столько любви, сколько давал бы моим собственным детям.       Лафайет, когда я пересказал ему твои комментарии, отметил, что ваши пленники благоговели вовсе не перед его «способностями». В кои-то веки я не мог придумать, что сказать, поскольку говорить о моих собственных умениях и дарованиях не было бы уместно. Я надеюсь, твоих знаний о них достаточно, чтобы потешить моё самолюбие?       Бесконечно твой,       А. Гам