Координаты памяти

«Прости, я заснул вчера с горячий телефоном» «Вы мне писали» «"Включенным телефоном", "ты мне писал?"», — привычно исправляет Ёнджун и задумывается, какую дорогу выбрать: «Да, я признался тебе, струсил и удалил сообщения. Не обращай внимания»? «Второй выход Охотный ряд» — напоминает Субин и сразу после: «Наденься тепло. И черный кофту» «"Оденься", "черную"» «Хорошо» Ёнджун целует на прощание маму, и она сразу все видит. Всегда все видит — и это причина, почему он не пригласил на Чусок Субина и Гю. Мама гладит его по голове и, наверное, вспоминает папу, который сделал ее самой счастливой и самой несчастной женщиной на земле: — Иногда мы любим не тех людей, — успокаивает она — но в том и дело. Ёнджун не может понять, в какой вообще из вселенных Субин может быть «не тем». — Мне никогда не стать для вас идеальным сыном. — Главное, чтобы ты был здоров и хорошо кушал. — А как же папа? — Папа сделает все, чтобы ты был счастлив. Папа такой. У него на все есть свой план. Даже когда выяснилось, что не будет бюджетных мест, он сказал, что, пока он глава семьи, его сын будет заниматься тем, к чему лежит у него душа; внес деньги за год и уехал в Корею пахать, чтобы его сын пил кофе в центре Москвы и изучал современное искусство, а жена могла никогда не работать. Папа делал все, чтобы он был счастлив, но Ёнджун никогда не был. Он любил семью — и любил парней. Он учился там, где хотел, — и заменил сон на кофе, чтобы входить в первые десять процентов рейтинга и получать скидку на обучение. Он никуда не влез, когда университет устроил расправу над неугодными, включая их лучших преподов, — и ненавидел себя за бессилие, за измену, за трусость и за преданность своей семье. Монстр дышал ему в спину, где бы он ни был, и давил на плечи. Его родители сделали все, чтобы он был счастлив, и это поставило его перед ответственностью сделать все для них — а он не мог, не был способен на это ни в каком из миров. — Я здоров и хорошо кушаю, — говорит Ёнджун. Мама ласково треплет его по щеке. Каждый день он заходит в метро, прикладывает к турникету карту и спускается вниз. Огромный красный циферблат отсчитывает секунды до прибытия поезда, но даже не видя его, Ёнджун всегда знает, когда покажется первый вагон. Низкий гул и звонкое дребезжание рельсов, ветер, давление, свет — он выучил наизусть все признаки междумирья, чтобы, когда кофе оста(но)вит его сердце с вечностью, он смог стать своим. Субин пишет: «Я буду тебя ждать». Еще полчаса до встречи — но Ёнджун закрывает глаза и перематывает пленку ленты, чтобы увидеть его скорее. — Привет! Субин стоит напротив в дутой черной куртке поверх футболки и в белых карго — Ёнджун всегда носит с черным кардиганом белое. Они как будто в парных нарядах. Еще никогда не было так неловко и страшно протянуть руку. Все должно было остаться тихо, несмотря на признание, но внутри громко. Ёнджун комкает сумку. Субин смеется и притягивает к себе. — Сначала мы идем пить какао. Он простой и ровный, такой же, как и всегда. Они пьют какао, потому что оно греет сердце, хотя кофе здесь тоже норм, Ёнджун рассказывает, как дела у мамы, тетушек, дядь, Субин жалуется, что Гю отрабатывает на нем секси-взгляд, который должен показать преподу, что Гю готов к спариванию, — и Ёнджун так сильно смеется, что какао выходит у него через нос. Субин бросается в него салфетками. Опять засрал белые джинсы. Они проходят галереи и смыслы, обсуждая Дейнеку, искусственный интеллект и цирк. Ёнджун учит Субина «а ты купи слона», пока окончательно не доводит до помешательства, — а потом понимает, что это ему теперь придется отбиваться от Гю, когда тот узнает. — Ты уже придумал проект? — спрашивает Ёнджун, — я хочу снять кино, которое вскроет себя как кино, и чтобы очевидная искусственность кадра маскировалась сном. — Звучит банально, — отзывается Субин, — кино как сон. — Не фантастический сон, а — как бы так объяснить — как отрезки между морганием, блин, как у Кальдерона, помнишь? В «Жизнь есть сон». Там чел, короче, и его и — а чтобы потом — но после этого — и это доказывает барочность, вот. Понимает ли Субин со своим несовершенным русским несовершенство Ёнджуна? Едва ли он читал Кальдерона. — То есть ты хочешь смазать границу сна и реальности и сделать ее еще более иллюзорной, потому что материалом выступит изначально искусственный фильм. Ёнджун узнает его эссе — ни единой ошибки. Может же, но почему в общении с ним ломается? — Точно, — он берет Субина за руку, но сразу же отпускает. Тот вздыхает и берет его за руку сам. — Никто не волнуется. Ёнджун улыбается. — «Никого не волнует». А как же он сам? Он останавливается напротив пейзажа с пустым белым кругом и оказывается по другую сторону. Замирает. Субин держит его за руку. Ёнджун ошеломленно смеется: — Мой мозг не способен осознать, что здесь нет ничего. Он вглядывается, и ему кажется, что трава покачивается под ветром. Дорога обрывается за кустом. Круг пульсирует — то превращаясь в шар, то снова оказываясь незакрашенным полотном. — Я не могу понять, — говорит Ёнджун, — белое — это краска или пустое место? Он проваливается внутрь. Субин не отпускает его ладонь. Он остается по эту сторону междумирья. — Я останусь здесь навсегда. — Они работают до девять. — «До девяти». — У нас есть время. — «У нас время». Черт, нет, ты сказал все правильно, это я. Ёнджун переводит взгляд на Субина и видит его впервые: красноватую темноту под глазами и волосы, взбитые в беспорядке, кадык и ребро трахеи, бесформенные пушистые брови, широкий нос с посадочной площадкой для пальца, на подбородке — черные точки щетины. Он отступает от картины назад. Время еще не пришло — сердце бьется так часто. Субин ерошит волосы. Улыбается с зубами. На губах пузырьки капучино. Субин ерошит волосы. На губах пузырьки молока. Улыбается с ямочками на щеках. Ерошит волосы и одергивает футболку. Им осталось дружить два года или четыре с магистратурой — но кто вообще пойдет в магистратуру на современное искусство? Оно не выходит из университетов — нужно жить и чувствовать, и искать свое место в координатах памяти о том, что еще только случится. Ёнджун протягивает руку и ловит ложку над полом. — Эти твои рефлексы! — ворчит Субин. Ёнджун гладит его глазами и отдает ложку — так, чтобы соприкоснуться пальцами. Субин с ним никогда не останется, а он сам никогда не уедет. Не станет папой — и мамой. Его пространство — междумирье метро. Ёнджун отдает ложку Субину: — Держи. Хорошо кушай и будь здоров. На улице, чай, не Корея. — При чем тут чай? Он моргает и перелистывает назад киноленту жизни и проигрывает ее снова: Ставит кофе на стол и открывает английский. Прячет телефон под подушкой. Бьет себя по рукам. Отправляет Субину с ноута: «Ты мне приснился, лол». Не отправляет: «Ты меня поцеловал». Не отправляет: «В галерее». Не отправляет: «Твои губы были на вкус как капучино с дынным сиропом». Не отправляет: «Я, конечно, не Гю, а ты не мой препод, но». Не отправляет: «Мне кажется, я люблю тебя».