Координаты памяти

Двери захлопываются. Он вздрагивает. Еще не его. Приваливается. Поезд набирает скорость, и слышится гул тоннеля. На мониторе напротив светятся бело-красные новости, температура, скорость. Темнота. Двери раскрываются. Темнота. Двери захлопываются. Кто-то треплет его по плечу. — Маладой чилавек? Маладой чилавек! — бабка бьет по ноге клюкой. — Я имурас-с-сказала, я имудвас-с-сказала, аон сидит и сидит, авуотжи панаехали. Ёнджун уступает ей место и видит, что давно проехал свою остановку. Бабка ворчит ему в спину. — Авуот в маё время казахи, каторые приижжали, панимали, кде их мес-с-та вымасквие. Двери раскрываются с тем же старческим дребезжанием, Ёнджун ныряет в ветреный переход. В подземном мире случается встретить порой и чудищ. Он жалуется Субину, что на него напала бабка в метро и что он проехал и теперь не успевает купить себе фильтр до пар. Субин пишет, что старших надо уважать, и встречает у выхода со стаканчиком. — Я готов тебя расцеловать! — скулит Ёнджун. Закрывает глаза. Делает первый глоток — чуть подостыл, но чертовски хорош. — Боже, ты взял Бразилию, — искорки прыгают на языке стакатто, и он традиционно стонет, — боже, Субин, боже. За едой к ним присоединяется (Бом)Гю — младший брат Субина. Нет ни единого логического объяснения, как они могли родиться в одной семье. Гю называет его «Ёнджун-хён», но это лишь видимость — для младшего он чересчур непочтителен. Зато всегда ест за их счет. Еще он всегда гиенит над универом, корпусом и их мэйджором, как будто его «нормальный» бакалавриат будет чего-то стоить в Корее в сравнении с дипломом SKY. — Да сто процентов он гей! — возбужден Гю сегодня. Препод пришел к ним на пару в розовой футболке, ненароком плюхнув камешек прямо в центр разбегающихся кругов. Слухи пошли раньше, чем кончилась пара. — Даже если — и что? — отмахивается Ёнджун. — Звучишь гейски. — С каких пор признавать, что кто-то может быть геем, звучит гейски? — С девяносто второго! — год основания ВШЭ — маленький же пиздюк. — Тогда ты тоже гей, — подводит итог Ёнджун, и Гю скалится. Субин обхватывает предплечье брата. — Тише, — просит он и поворачивается к Ёнджуну, — Бомгю нравиться этот мужчина. — «Нравится», — исправляет Ёнджун. — Что делает? Нравится. Без мягкого знака, — на него смотрят непонимающе. — Что? Я же знаю, в чем ты путаешься! Гю тычет в него пальцем и уверенно заявляет: — Гей! Ёнджун закатывает глаза. Их с Субином колени соприкасаются под столом. — Сам ты гей. Он возвращается к своему салату. Перекладывает немного Субину. Смотрит на курицу, помидоры, сухарики — они залиты кисловатым йогуртом с зеленью и пахнут свежестью. Ёнджун чувствует себя таким усталым. Пары до семи, и на последней — как пить дать выебут. Как может Бомгю вот так — бесстрашно? Они, не сговариваясь, идут до Октябрьской, хотя могли сесть на Павелецкой, и спускаются по долгому эскалатору вниз. Смотрят друг на друга, выстроившись в односторонний ряд. Волосы Субина волнует ветер — Ёнджун тоже волнуется. Руки лежат на перилах в случайном пересечении пальцев. — Там снова эти, — Ёнджун раздраженно смахивает новостной канал. Так злило сначала, а теперь... Он не знает, чего ждать и почему все так происходит. Папа сначала боялся, а потом сказал, что его дело — хорошо учиться и никуда не лезть. — Это очень грустно, — говорит Субин. — Ну так… Самая нелюбимая часть эскалатора — внизу, когда нужно шагнуть вперед. Ёнджун традиционно путается в ногах. — Так не хочу делать английский! Субин подхватывает его и поправляет тряпичную сумку, сползающую с плеча. Надпись на ней поблекла от стирок. Они выходят к центру, и люди вокруг, огибая, текут мимо них. Ёнджун хотел бы стать камнем. Огромной скалой, вросшей в другую скалу прямо посреди станции. Люди тоже бы огибали их, не обращая никакого внимания. Он обнимает Субина и делает шаг назад, потому что все-таки они не скалы. Очень грустно. Момент прощания всегда погранично неловкий. Все сказано. В голове вертится тысяча тем. Дома скучает мама и скоро начнет писать, где он. Дома его ждет только комната — комната и кровать. — Ты не замерзнешь? — спрашивает Субин посреди разговора о том, куда пойти после галереи, и поправляет воротничок рубашки. — Не, — Ёнджун отмахивается и дрожит. Почему-то только сейчас, внизу, после получаса на улице он чувствует, что пришла осень. Может, растаял, согревшись в чужой заботе. — Я должен быть подарил тебе шарф на твой праздник. — «Должен был подарить», — Ёнджун улыбается. — Субин, ты не можешь бросать такие слова бездумно, — говорит он, имея в виду, что его сердце не способно вместить в себя столько и не разорваться. Оно перекачивает кровь и кофе, не это — то, что Субин — вот это. — Если ты думать, что шарф есть для женщин!.. — горячится Субин, и Ёнджун прикладывает палец к его губам. Они мягкие. — Я просто тронут. Просто. Они сидят на скамейке рядом со стикером «Более свободный вагон» и говорят, говорят, говорят. Только когда звонит мама, Субин заталкивает его в поезд и провожает глазами застывший печальный кадр. Ёнджун садится в углу и отправляет ему фотографию недорасщепленных палочек для еды. «Мы?» Субин присылает смеющийся стикер, а потом — «Мы : )» Ёнджун комкает сумку. Родившись в городе, где можно дотянуться до горизонта, став взрослым там, где жизнь кипит под землей, оставив корни в небесных высотках Сеула, — как он должен понять, где лежит его дом на карте? Он ищет себя между обезличенными панельками с именами на надутых боках: одиннадцатый, пятнадцатый, девятнадцатый — останавливается у дороги и ждет, пока проедет машина. Отпирает ключом дверь в квартиру, целует маму, ест, пока она рассказывает, как у нее дела, уходит к себе, раздевается и ложится на покрывало. Ставит будильник на пятнадцать минут и закрывает глаза. Ставит кофе на стол и открывает английский. Прячет телефон под подушкой. Бьет себя по рукам. Отправляет Субину с ноута: «Ты мне приснился, лол». Не отправляет: «Ты меня поцеловал». Не отправляет: «В галерее». Не отправляет: «Твои губы были на вкус как клубничный милкис». Не отправляет: «Я, конечно, не Гю, а ты не мой препод, но». Отправляет (случайно): «Мне кажется, ты мне нравишься». Прочитано. Субин молчит.