Телевизоры умеют дышать

21 июня, 198Х

Вечер

      — Я не ослышался? — Геральд приподнялся, придерживая стакан с коньяком за верх. Он был удивлён, но скорее приятно, чем ужасающе. Сложно было поверить в сказанное его начальником. — Пиздите же!       — А с чего бы мне врать? — спросил Шеф, поставив свой стакан на парапет крыши рядом с бутылкой. Брови приблизились к друг дружке, а глаза не желали смотреть на собеседника. — Я знаю, ты уж точно не осудишь меня за подобное.       Похолодевшие стенки стакана потихоньку согревались от пальцев. На лице парня появилась ухмылка, ведь сказанное утверждение было правдой. Они уже настолько открылись друг другу, что спокойно доверяли самое глубинное. Штольцман всегда умел быстро располагать к себе, в особенности очень закрытых в себе личностей. А казалось бы, пару месяцев назад их отношения ограничивались ролями начальника и инженера. Об этом знали лишь эти двое.       — Такое обычно не говорят прилюдно, знаете ли, — напиток отправился в рот, горча поверхность языка. Из-за столь вязкого вкуса, горло с трудом проглотило эту жидкость. В голосе не звучало какого-то разочарования или гнева, скорее забава. — Не каждый признается в убийстве своего пятимесячного сынишки.       — Говоришь так, словно тебе от этого весело, — подметил Дмитрий.       — А я рыдать должен? — Геральд довольно усмехнулся. — Незнакомые люди на то и незнакомые, чтобы ничего о них не знать. У меня к ним нет чувств и это каждого касается, даже псин и детей. Если из-за каждого идиота париться, то это лишь повод поехать крышей. Не сравнивай тебя и меня.       Мужчина тяжко вздохнул, наклонив голову вниз. Он такой реакции ожидал от него, но понять инженера ему всё равно сложно.       — Рыдать должен был я, — Шеф выпил остатки алкоголя и положил стакан на место. — Я должен сожалеть о том, что сделал, но в итоге… Мне кажется, что я сделал всё правильно.       — Не парьтесь, Дмитрий Сергеевич. Я порой тоже стыда не чувствую, — усмехнувшись, Штольцман спрятал ладонь за шею. Ядовитые глаза прожигали взглядом лицо мужчины. — Но знаете. Я думаю, что это плата за вашу любовь к мальчикам.       От этих слов, собеседник холодно повернулся к нему, пристально посмотрев голубыми глазами. Из-за обстановке на крыше, от них отразился свет и они казались чуть ли не белыми, оставив лишь чёрные зрачки.       — Это единичный случай.       — Да что вы? Уж не верю я, что Милфорд был единственным парнем, который вас заинтересовал. Дмитрий Сергеевич, ну надо же женщин от мужчин отличать, — он хитро заулыбался, издеваясь. Инженер словно хотел пристыдить начальника, хотя на деле ему было всё равно. Даже побелевшая радужка не особо пугала.       — Захлопнись, — нижнее веко стало дёргаться, а сам Шеф начал сердиться, сжав кулаки до белых костяшек.       — Не отрицайте очевидного, — Геральд вновь освежил горло алкоголем. — Если человек врёт, то это сразу видно. На правду не обижаются.       Недовольно хмыкнув, мужчина отвернулся от него, задумываясь над его словами. Руки прятались по карманам, лицо стало проще, но внутреннее недовольство всё ещё осталось. Алкоголь постепенно проникал и растворялся в крови, давая больше уверенности. Попинав ногой парапет в тишине, Дмитрий всё же решил высказаться, пока собеседник наливал выпивки.       — Ты к ним тоже относишься, Штольцман. В твой проект слабо верится. Ты ведь знаешь, что он звучит как бред сумасшедшего?       И вновь молчание. Журчание горького напитка утихло, звук стекла об бетон, а после и ритмичные удары пальцем по стеклу потоньше. Инженер повернулся к нему, сев на пол и поправив свои длинные волосы. Читалось недоумение, в изумрудах ненадолго пропала жизнь. Редко когда Геральд удивлялся настолько, что забыл нужный для разговора язык.       — Entschuldigung? — выдавил он из себя на своём родном, настолько парень удивился.       — Твой проект звучит как шутка. Я даже не уверен, что ты сам в это веришь. С чего ради франиум может оживлять неживое?       Тишина, поднялся ветер. Напряжение накалялось с каждой минутой, не решая развеяться, и никто из этих двоих и слова не вымолвил. Даже не видя этого, начальник всем нутром чувствовал прожигающий взгляд на его лицо и утяжелённое дыхание. Только ветер подавал хоть какие-то признаки жизни.       — Значит, вы сомневаетесь во мне, — утвердил Геральд, делая выводы без лишних вопросов. Убрав незатронутый губами напиток, инженер встал на ноги, хрустя ими. Тон сменился на пассивно-агрессивный, сдерживая желание перейти на личность, но инженер снова заулыбался, — У вас, Дмитрий Сергеевич, нет другого решения проблемы, подавать заявку на трубы стоило раньше. Или что, как только несколько стопок закинули, решили перечить мне?       — Я лишь говорю, что не вижу результата. Мне сложно как-то оценивать твой прогресс по рисунками и надписями в папке.       Шеф всё ещё не желал смотреть на него, хоть и знал, что ничего сверхъестественного не увидит. Смотря на красное закатное небо и уходящих со станции рабочих, он убедился, что боиться настойчивости и желаний молодого человека. Как бы тот не шутил, Геральд любыми средствами получит нужную вещь или мнение. Само собой, у этого были рамки, так хотелось верить мужчине.       — Вы хотите разочаровать его? — резко прозвучал вопрос от Штольцмана, заставив собеседника повернуть голову на того. — Неужели вы не хотите снова встретить Милфорда? Вы хотите, чтобы он помер от лучевой болезни и буквально сгнил заживо? Ох, я даже знаю, что ваш любимчик будет ходить и проклинать вас, — голова молодого наклонилась с хрустом. — Это ведь такая возможность! Да, вы не сможете вспомнить, но всё живое здесь всё равно умрёт. Вы же хотите услышать его голос опять? Или опять потрогать его волосы? Или, может, сделать то, за что вас осудит каждый?       Улыбка Геральда расплылась сильнее, выпуская своё недовольство издёвками, как бы подначивая. Теперь он и вправду задевал его за живое, ведь инженер прекрасно знает слабости своего руководителя и специально не просто колит, а бьёт иглой в сердце. Крупного телосложения мужчина лишь промолчал, отводя взгляд. Было видно, как он трясся от таких слов, со скул капли пота падали на одежду.       — Хорошо, — не дождавшись ответа, Геральд ответил на него сам. — Вам нужны доказательства? Хорошо, они будут.

2 ноября, 198Х

Утро

      Те же лучи, тот же дом, тот же самый потолок и въевшихся "аромат" в стенах. Неприятный, застоявшиеся в организме холод. Тёплая кровать была полностью заполнена плюшевыми динозаврами разных цветов и размеров, успокаивая своей мягкой улыбкой и запахом пуха, даже те, что попадали на пол. Один из самых больших, "Дима", был заключён в оковы объятий с самого вечера, без шанса хоть какой-то вырваться. Его ткань была пропитана чем-то особенным, неким экстрактом приятного прошлого, превратившись в лучшее в мире успокоительное. На смятой подушке разбросались тёмные, ещё не высохшие мокрые пятна, а всё, что можно было услышать в комнате лишь томные вздохи и шмыганье носом.       Воспоминания после поцелуя сильно были размазаны, не позволяя помнить многово. После произошедшего вчера, Майлз сразу, как только зашёл в дом, снял всё уличное и направился к себе, прикрывая рот рукой. Ко рту поступал тот обед, а урановые линзы мутнели от упавших на них слёз. Уши покрывали любой голос белым шумом, не услышав находившуюся на кухне Сильвию и её недоумение, лишь бы не разреветься окончательно. Достигнув нужного места, трясущийся парень заперся и, спустив по двери вниз на пол, отшвырнул очки в сторону и дал слезам волю стекать по щекам.       Прерывистое дыхание, ноги прижались к телу, мысли превращались в чёрную дыру. Слишком много всего, чересчур. Происходящее за эти дни слишком напрягает, выматывает мозг, дабы высушить его до размера миндалины. Конференция, Геральд, неделя бессмысленных исследований, труп в телевизоре, подозрения в убийстве, срыв Сильвии, а теперь и это. Признание Шефа в удушении ребёнка. И теперь у него осталась лишь единственная в жизни подруга. Все эмоции атрофировались и одновременно били через край, тело не было способно ни на что и на всё одновременно. Желание поспать перекликалось с навязчивым желанием сесть напротив стены и бить об неё голову, пока не разобьётся. Юнцу нужно было остаться наедине. Надолго.       И вот сейчас, невыспавшийся вторую ночь Крэклин лежал в кровати в той же одежде, в которой сегодня выходил, и обнимал динозаврика. Вся ночь прошла сквозь слёзы, болезненные воспоминания и кошмары, ужасающие своим содержанием. То любимый им начальник перерезал горло ножом, то школьные деньки, в которых приходилось терпеть не только издевательство, но и своих друзей, то тот единственный раз, когда блондин осмелился пойти на первое и последнее в его жизни свидание. А иногда и родителей, навещающие его разум слишком часто. И каждый раз, когда речь заходила о них, в голове огромными буквами мелькала одна фраза, от которой его тресёт.

"ПЕРЕСТАНЬ ВЕСТИ СЕБЯ КАК РЕБЁНОК"

      Каждый раз, когда он слышал эти слова, руки тряслись и появлялось гадкое чувство бесполезности, и отчуждённости. Это было приказом, после которого стыд накатывал сам собой. Как же часто матерь сравнивала успехи Майлза с чужими детьми, говоря о том, как они выросли и стали умней, а он всё ещё игрался с солдатиками. Отец и вовсе ничего не мог поделать, лишь соглашался кивком. От этих вечных препираний, смысл жизни ушёл в книги, энциклопедии и собственный мир воображаемых друзей. Даже сейчас, когда лаборант получил работу и съехал, разговоры с людьми складывались с трудом, в особенности… доверие. Для него это дороже не то что дружбы, но и любви.       Стук в дверь прервал поток этих мыслей, а следом послышался голос оставшиеся надежды.       — Хэй, желточек! — крикнула Сильвия, также не выспавшись. Зевота, пальчики смахнули поступившие капли слёз, — Ты в порядке?       Голос девушки звучал Моцартовской симфонией в тихом зале. Однако появилось необратимое ощущение, что одна из скрипок сломана или контрабас расстроился. Что она тоже предатель, но… Уже всё равно. Милфорд лишь хотел пригреться у чего-то тёплого, не важно, камин ли это будет иль батарея. Услышав вопрос, парень замялся, прижимая к себе игрушку.       — Я думал, что ты ушла, — осипшим со временем голосом ответил он, а после откашлялся.       — Ну, слава богу, живой! — воскликнула девушка облегчённо. — Я то думала, что совсем копыта отбросил! А то сидишь там, не отвечаешь.       — Извини, — скромно произнёс Крэклин на, как ему показалось, возмущение коллеги.       Скрип. Давно открытая дверь отворилась, и из проёма показалась та самая девушка, что вторые сутки дремала в этом доме. Определить то, что она сейчас чувствует сложновато, можно было лишь считать спокойствие. Шатенка с улыбкой, осмотрела происходящую картину и направилась к блондин, держа сумку за лямку. Этот предмет сильно беспокоил Милфорда, пристально следя за ним. Хотелось вырвать сумку из рук и выкинуть, а может и вовсе сжечь. Одна из её рук прятала что-то за спиной.       — Ты уходишь? — взволновался тот.       — Ещё чего! — Штольцман взяла ближайший стул, а после, поставив его рядом с кроватью, села на него. — Я просто ходила за продуктами. Не обессудь, но у тебя вообще есть нечего.       Глаза цвета какао устремились вниз, на игрушку в руках, начиная гладить её по голове.       — Извини, но мне нечем заплатить свою долю. Могу ли я потом отдать?       — Какую ещё долю? — спросила она       — Ну, за продукты.       Изо рта Сильвии вырвался смешок. Её нога опрокинулась об другую.       — Божечки, Крэклин! Да не переживай ты так! Всё за мой счёт, — переставая смеяться, девушка вздохнула и потрепала его лохматые, немытые волосы. Тон стал серьёзней. — Не знаю, что вчера произошло, но я слышала твой плач. Потому, немного прошерстив твою комнату, я тебе кое-что купила.       И после этого, рука за спиной вынырнула и протянула парню небольшую баночку корневого пива. Подобные этой захламляли мусорку, разве что эта была больше. В глазах метнулся блеск, и лапки парня взяли свой презент, после прижав его к груди, словно котик, не желающий отдавать кусок мяса. Стенки отдавали холодом, почти не отмораживая и так еле тёплые руки.       — Спасибо, Сильвия, — поблагодарил Майлз, вернув взгляд в одеяло. А далее молчаливое погружение в свои мысли, плотно сжимая пальцами банку. История вчерашнего дня так и требовала выйти наружу, но паренёк боялся, что об этом узнает Шеф и… Он его точно придушит. В голову вбился один вопрос, потому, сглотнув слюну, голос сам решил его озвучить, — Сильви, послушай. А насколько я, ну, полезный? Почему, когда я пытаюсь всё наладить, то ничего не получается? Что я делаю не так?       — Ты о чём? — спросила она, озадаченная таким странным вопросом.       — Я ведь всегда старался как лучше, — руки заметно затряслись, — Пытался быть дружелюбным, хорошо работать, получать премии, как-то помогать. А в итоге… Как я так согрешил, что я получил это в наказание? Я словно фтор - вроде бы электронов достаточно, но их так легко оторвать от ядра. Только вот вместо электронов хоть какая-то надежда.       — Так, — девушка уже значительно напряглась, положив руку ему на плечо, — Тебя кто поломал? Выкладывай, что вчера было!       — Нет! Он убьёт меня! — пронёсся по комнате эхом громкий крик. Майлз сам испугался своего голоса, прижимая банку сильнее. — Т-то есть… — он в панике бегал глазами, находя в разбежавшиеся по стенкам головы оправдания. — Не важно.       — Не важно?! — руки Сильвии взялись за его плечи, поворачивая парня к себе. Она упала в негодование, — Кто убьёт?! Димка?!       Кивок. Затишье, лаборантка недоумённо похлопала глазами, оборачиваясь на дверной проём. Глубой вздох, она догадывалась о подобном, но её беспокоило нечто иное.       — А те вещи, что лежат на тумбочке в прихожей - из его дома? — неловко спросила шатенка.       Поняв, что ответа не избежать, Милфорд кивнул. Пока он находился в этом адском месте, в какой-то момент ему нужно было привести себя в чувства. Направился в ванную, такое же грязное место: сломанное зеркало, тысяча пустых банок от шампуня с этикетками, покрывшиеся катышками, а ванна захламлена горкой мусора, везде налёт, плесень, между плиток поселилось нечто серое. В один момент, краем глаза, по полу пробегал жирнючий таракан, убегая на своих тоненьких лапках и дёргая длинными усами. Был он, наверное, размером чуть больше большого пальца. В этой горе всевозможного хлама, на самом верху, лежали блокноты в твёрдом переплёте с такой же обложкой. Они разваливались, страницы были вложены в него.       Один из них, в чёрной обложке и синей резинкой, с большим количеством закладок, был открыт, позволяя пожелтевшим страницам глянуть в написанное. Кажется, эти книжки были личными дневниками. Много парнишка не читал, любопытство само заставило глянуть на содержание, но не надолго. Почерк был слабым, печатным, с танцующими буквами, написанный синей пастой. Текст был ясен лишь для одной страницы, где было чётко написано:

"29 октября

Отвратительно. Мне опять отвратительно. Я знаю, что он мёртв, знаю, что в этом моя вина. Но, мне кажется, что с того дня, он всегда стоит сзади меня. Его нету, знаю, и я не верю в эту мистическую хрень, но никак иначе я объяснить не могу. Я этого не вижу, но этот гандон стоит сзади. Как же, блять, холодно. "

      После этих слов, в голову блондина запрыгнула идея, о последствиях которой он задумываться не хотел: взять парочку блокнотов, подсунув их под джемпер. И не на секунду не появилось мысли о гневе его бывшего знакомого, терять уже нечего, ведь так? Всё уже разрушено табуном лошадей, искать уже было нечего. Да и была ещё одна вещь, которая точно удивила и не могла стать незаметной.       На молчаливый кивок товарища, лицо девушки стало проще, выражая обеспокоенность. Она осматривала его сверху донизу, пока не остановилась на сальных волосах блондина, а после - улыбнулась. Кажись, у неё появился план.       — Давай так: поговорим об этом попозже, когда ты будешь готов, а то ты мне седым не нужен, — нежные ладошки прошли выше, к тонким щёчкам, и пальцы стали их гладить. — А пока помойся, чучело ты кукурузное. Душ очень хорошо расслабляет. Если хочешь, я могу тебе что-нибудь приготовить. Всё, что захочешь!       — Даже творожный бисквит? — спросил Крэклин, подняв на неё взгляд. От огня в глазах показались искры.       — Да, даже его. — хихикнула Сильвия, — Я буду либо на кухне, либо в зале. Спускался, как будешь готов. Ты всё расскажешь и изучим всё то, что ты принёс.