Дьявольский цветок

      Роженица кричит. Старый деревянный дом с досками, которые, кажется, проклинали раз так сто. Место, куда она была сослана родителями за грех, было ужасающим. Рожающая кричит, и, кажись, вот-вот она упадет в обморок. Дом трясется, словно боится грядущих опасностей. Повитуха нервно вытирает пот со лба мощной, старой рукой и возвращается к своей бывшей госпоже.       — Давай, Эрика! Тужься, ты молодец! Давай, ты сможешь! — она хлопает молодую девушку по колену и внимательно смотрит, наблюдая за ребеночком, который вот-вот появится на свет божий. Ее взгляд был слегка заботливым, но также оставлял в себе серьезность и уверенность.       Из шаткого, вялого, деревянного дома раздаются крики и стоны. Жители уже собираются возле него, наблюдая за «концертом» девушки. Их лица наполнены разными эмоциями: от жалости, которую прятали в хмурых взглядах, до ненависти и отвращения. Собравшиеся злостно смеются и тычут пальцем, как маленькие дети, увидевшие огромного голубя. Приближаться решимости не хватало, и они лишь наблюдали и тыкали указательными пальцами. Женщины — из жалости и понимания, мужчины — от страха и гниющего злорадства.       «Рожает!»       ≪Вы посмотрите на нее!≫       «Посмотрим, какой урод выйдет».       ≪Кошмар какой! ≫       «Вы посмотрите, сразу вся спесь сошла, как только рожать начала! Не уж то не понравилось навоз с крыльца убирать?»       Эрика не слышала всех этих злых слов, что люди бросали ей, стоя в пятидесяти метров от дома, злобно сплевывая под ноги, слишком занятая своей собственной агонией. Мысли путаются и исчезают в голове девушки, наступает только боль, рвущая низ живота. Хотелось бежать. Дряхлая кровать, словно монстр из фантазии детей, больно впивается в бока и голову, пока Эрика вжимается в одну-единственную подушку, и то мокрую от пота.       В скромном доме была лишь одна большая комната с кроватью, печкой и столом, крыльцо и мелкий, заросший сад на заднем дворике, который Эрика не смогла убрать даже за девять месяцев (и не то чтобы пыталась) из-за живота и тошноты. Не привыкшая к труду девушка впервые узнала о тяжелой, физической работе, которые оставили на бледных руках красные мозоли. Повитухе даже было смутно жаль свою бывшую госпожу.       — Давай, — женщина выдохнула и сосредоточилась на ребенке. — Эрика, давай, ещё немного! Потерпи!       — Я не могу, Аглая! Не могу, больно! Слишком больно! — взвыла Эрика, выставляя себя еще больше на посмешище. Светлые, слипшиеся от пота волосы прилипли к мокрому от напряжения лбу. В комнате стояла жуткая духота, хотелось открыть окно на пошире, но повитуха не могла отойти сейчас. А Александра, вся бледная, с давно потускневшими рыжими волосами, вышла из дома какое-то время назад и до сих пор не вернулась.       Аглая с жалостью поджала губы, смотря на свисающие ножки младенца.       — Всё в порядке, Эрика, все будет хорошо, — она, нехарактерно мягко для себя, медленно положила на согнутую коленку роженицы, ласково гладя кончиками пальцев. Голос на долю секунды дрогнул, словно сейчас появится монстр. Холодные глаза потеплели на пол тона. — Последняя… «часть». И домой.       — Домой, — Эрика жалко выдохнула и расплакалась. Домой хотелось очень сильно, куда угодно, лишь бы не терпеть эти муки. Хотелось к маме, к сестре… Ох, бедная Хризеида, она ведь наверняка одна-одинешенька сейчас! Девушка сильнее схватилась за простыни, закрывая глаза, чувствуя рвущийся наружу крик. Будь проклят к чертям этот ребенок!       Прошло довольно много времени, и хвала небесам — вышла голова, по комнате разнесся младенческий крик. Эрика закрыла глаза, чувствуя подбирающееся головокружение и тошноту, сползая вниз. Сознание плавало в облаках, пока Аглая дрожащими руками укутывала младенца в застиранное покрывало. Сухая рука на секунду в замешательстве застыла возле лба, на котором очерчивались мелкие, красные выпуклости над бровями. Аглая нерешительно прижала новорожденного к себе, застыв. Живой. Мутный, с легким сожалением взгляд качнулся к лежащей Эрике.       Мир за домом потерял свои краски и звуки. Она пролежала так некоторое время, отпуская все накопившееся тревоги. Эрика просто радовалась, что всё осталось позади. Она выдохнула, наконец собираясь с силами, привстала на локтях в попытке сесть, и сложила руки «лодочкой» перед собой. На треснутых губах запылала улыбка, на лице — счастливый румянец. Родила. Избавилась. Осталась жива. Зеленые сияющие глаза наткнулись на притихшую повитуху, Эрика выпрямилась, улыбаясь, и выгнула бровь. Улыбка упала.       — Аглая? Что случилось? Он болен?! — ответом ей послужила тишина. Эрика всматривалась в серьезное лицо повитухи. Морщины стали выразительнее и глубже, Аглая всё хмурилась и поджимала губы. Слегка склонив голову, повитуха ещё раз взглянула на младенца, прежде чем встать. Полы черной юбки зашуршали.       Девушка сжала простынь в белых руках, смотря в лицо Аглае, и медленно взяла на руки сопящий сверток. Сгорбившись, склонилась над ним, рассматривая. Увидев младенца, она ахнула. Волосы упали ему на лицо, щекоча, от чего он рассмеялся беззубым ртом. Эрика безмолвно глядела на него, впитывая его внешность. Она прикрыла пустые глаза, внимательно рассматривая. Белый, как снег, розовощекий…       — … демон, — она резко выдохнула. Ноздри расширились, и девушка выпрямилась, игнорируя боль. Повитуха походила туда-сюда, накидывая старые полотенца на окна и запирая двери, прежде чем вернуться обратно к роженице и присесть на кровать. Эрика повернула затекшую шею, сверкая полубезумным взглядом. В её чертах затесалась злость, пока они вдвоём играли в гляделки. Так и сидели в молчанке несколько минут.       — Я больше не вернусь, да? — тихо спросила Эрика, прижимая ребенка к себе и рассматривая повитуху темными, тревожными глазами.       Аглая, сидящая ровно по струнке, вздрогнула. Из глаз пропала вся теплота и сочувствие, лицо задернула привычная маска безразличия. Она отняла руку от своего подбородка.       — Твоя судьба была предрешена ещё до того, как все узнали о твоем грехе, — она холодно отчеканила.       Эрика отчаянно сжала сверток в руках, не отводя от Аглаи взгляда.       — У меня не было… ничего такого. Ни с кем. Я невинна и чиста, — дрожащим голосом возразила Эрика, стараясь не опускать взгляда. На фоне младенца и тазов, залитых кровью, это выглядело как очень жалкое оправдание.       — Да что ты? — протянула Аглая, затем вздохнула. Ребенок все ещё был. С рожками, как у чертенка. — Ты… скажи честно, Эрика. Почему ты предалась греху? Как… Как оно получилось? От кого?       — Я не знаю! Не знаю… он просто… оказался внутри меня. Я помню в ту ночь лишь жаркие сны, я как будто плавилась в аду! И все. А остальное ты знаешь: тошнота, осмотр, тот разговор с родителями, и и-изгнание.       Под конец её голос сорвался на шепот.       — Мне повезло, даже очень сильно повезло, что ты и Александра остались, — Эрика сгорбилась, и опустила голову. — Вы могли жить в особняке… С жалованием, с хорошими комнатами, которые заслужили именно вы! А не со мной, в этой дыре, работая руками и получая плевок в лицо от каждого жителя.       — Да, могли бы, — Аглая вздохнула и сложила руки на коленях. Её лицо озарила маленькая улыбка, и на секунду Эрике показалось, что перед ней не повитуха, а её мать. — Но давай будем честны: и я, и Александра тебя любим. Я помню, как держала тебя на руках, когда ты только родилась, а Александра почитает тебя как самого доброго человека на свете. Именно поэтому она пошла за тобой.       В самый первый день, когда дождь молотил по стенам дома, Эрика тихо плакала в углу, пытаясь сохранить остатки тепла. Горечь разливалась по сердцу, и лежа на полу, изгнанница проливала слезы по счастливым дням в кругу семьи. За окном бушевала непогода, вода промочила потолок, капая крупными каплями ей на голову, но девушке было не до этого: она жалела себя и сетовала на судьбу-злодейку. В голове набатом звучали слова матери. Тогда слишком ошеломленная Эрика не поняла саму суть, но прекрасно угадала тон: злой, недоброжелательный. Понятно лишь одно: ей здесь не место. Она опозорила всю семью своим… «грехом». И место ей среди таких же грешных крестьян.       Стоя на крыльце нового «дома», больше похожего на разваливающийся сарай, она смотрела вверх, туда, где луна взошла на небо рядом с солнцем, и шептала проклятия себе под нос.       Раздался стук. Эрика вздрогнула и раскрыла красные от слез и истерики зеленые глаза, чувствуя, как сердце тяжело, но быстро бьется в груди. На две секунды захотелось расплакаться, помня о соседских детях, кинувших в нее грязь со злобным смехом, и их наблюдающих матерях, но девушка вытерла лицо рукавом, вставая на ноги, и протопала к двери. Открыла и чуть не задохнулась, не веря своим глазам.       Она стояла там, вся мокрая. Рыжие волосы прилипли ко лбу, красная юбка потяжелела от воды. Сверкнул крестик на шее. Лицо бывшей служанки дома Абердин озарила скромная, застенчивая улыбка.       — Госпожа, — прошептала Александра, прикрывая голову темно-синим пальто. Эрика даже не успела опомниться, когда её тело дернулось на встрече пришедшей, когда она повисла у нее на шее, снова захлебываясь в слезах. На этот раз — благодарности и облегчения.       — Да, Александра… — губы Эрики растянулись в мягкой улыбке.       — Сейчас не время. Надо решить что делать.       — Вряд ли меня проведают, — устало промямлила «грешница». Весь адреналин, до этого помогавший ей функционировать, покинул тело и оставил опустошенной.       —… Да. Ты права.       — Но ребёнок… Что делать с ребёнком? Может быть, мы сможем найти её.       Аглая дернулась. Её лицо скривилось, и она посмотрела на Эрику так, словно та ей в лицо плюнула раз так пять, так еще и закричала всем о том, что ее сын — дьявол.       — Ты с ума сошла? Или тебе ведро десять раз на голову упало? Решила стать кормом для демонов или присоединиться к тем демонолюбам на соседнем острове?       Эрика знала отношение Аглаи к демонам и её историю: прибывшая с Большого Континента, она вынуждена была смотреть, как вся её семья умирала от рук демона, пока не пришел охотник и не спас только её. Их остров, на котором сейчас проживала и Аглая, и семейство Эрики, был маленьким и никому не нужным, оттого и неприкосновенным для конфликтов больших империй. Вот рядом находился ещё один: островом место, где обосновались демонолюбы, назвать было сложно — это был огромный континент с многочисленными ресурсами и плодородными землями, заклейменный сразу двумя названиями: Зелёный и Проклятый Континент. Однако зелёным его называли лишь сами его жители, а проклятым — весь остальной мир. Именно там, по слухам, люди и демоны жили бок о бок.       Аглая тем временем продолжила негодующим тоном свой монолог:       — И каков шанс, что она осталась на четыре месяца после вашего «знакомства»? Её могли уже отыскать! Я вообще неприятно удивлена тем, что ты не рассказала стражам про снующую туда-сюда демоницу! Это могло принести тебе огромное денежное вознаграждение!       — С моей репутацией мне бы ничего не заплатили бы…        Это был пятый месяц беременности, когда у Эрики уже очерчивался живот. В тот день было ещё пасмурно; февраль играл свою роль и не собирался уступать солнечным дням. Руки уже обзавелись новыми мозолями, ладони погрубели — от девушки из зажиточной семьи остались лишь отголоски.       Тогда в дверь постучала незнакомка. Александры дома не было, а Эрику освободили от работы пораньше, лишив части зарплаты из-за обморока.       Эрике показалось, что на пороге перед ней стоит глиняная кукла с кучкой соломы вместо волос. Она встретилась со своим кривым отражением — маска незнакомки, сделанная из железного сплава без прорезей для рта или глаз, сверкала чарами, переливалась розово-фиолетовыми цветами. В ней Эрика увидела свое лицо: измученное, осунувшееся, с огромными кругами под глазами и волосами, больше похожими на ветки, потерявшими свой золотой блеск. Голос незнакомки отскакивал от черепной коробки, а демоническую сущность выдавали пальцы, начинающиеся как обычные человеческие руки, а заканчивающиеся острыми, оранжево-желтыми когтями, сверкающими словно янтарь.       — Не хотите к нам в коммуну?       Незнакомка представилась Вехой.       Сейчас Эрика подозревает, что та знала. Может, чуяла «собрата», но не говорила. Просто пришла с приглашением и была выгнана «хозяйкой» дома. Только, по неизвестным даже самой себе причинам, Эрика никуда не доложила о демонице, приходившей к ней. Не сказала даже Александре, своей близкой подруге, а только Аглае, когда та посещала её стабильно раз в месяц. Сейчас Эрика очень жалела об этом решении, и голову посетила отчаянная мысль разыскать её, но тут же исчезла, стоило понять, насколько это невыполнимая задача.       У Аглаи было много слов, чтобы сказать Эрике: много извинений, советов, мольб простить, но она оставила это на потом.       — Эрика, скажи честно: что ты почувствуешь, если мы его убьем?       Эрика прижала притихшего новорожденного к себе и чуть опустила голову.       — Не знаю. Я не знаю, что к нему чувствовать. Любовь? Страх? Заботу? Я просто не знаю, — затем зеленоглазая помолчала и тихо спросила: — а ты сможешь убить его? Если что-то случится, например?..       — Я тоже не знаю. Ребенок сам по себе наверное не виновен… — она вздрогнула, но силой воли, сохранила свое твердое выражение лица. — Я никогда не отнимала жизнь самостоятельно. Все решим завтра. А теперь спи спокойно. Мы что-нибудь придумаем.       Эрика кивнула, подходя к скрипучей кровати, а после она легла на нее, проваливаясь в тихое место: Царство Морфея.

***

      За локоны волос грубо дернули, вырывая из сна. Эрика вскрикнула и вскинула руки вверх, пытаясь оттащить чужие лапы от своей головы. Её больно уронили на пол коленями, и от удара тело прошибло насквозь. Таз начал болеть, и в порыве растерянности Эрика завизжала что есть мочи — и получила по лицу. Захлебнувшись собственным стоном, царапая коленями доски, она почувствовала, как её выволокли наружу, в грязь и топот других людей.       — Вот она! Посланница ада! Грешница! — протрубил зычный голос над головой, и Эрика поняла, что это его обладатель держит её за волосы. Тело, не отошедшее от вчерашнего стресса, не слушалось, поэтому все, что она смогла сделать, это открыть слезящиеся от боли глаза и оглядеть местность.       Перед ней стояли, ликовали люди с зажженными факелами, а сзади, позади них стояла испуганная Александра. Сердце Эрики пропустило удар, пока бывшая подруга смотрела на нее с ужасом — как на монстра. Она всё поняла. Толпа гудела, скрыв Александру в тот же самый миг, как их глаза встретились. Их уродливые лица изогнулись в улыбке и вопле в попытках загнать и замаскировать потаенный страх. Внутри Эрики все похолодело от осознания, когда второй человек, темный, с лицом, больше похожим на крысу, вынес её ребенка: он поднял его над головой, отчего фиолетовое покрывало соскользнуло на грязную землю, являя жителям белого как снег младенца с красными выпуклостями на голове и мелким, словно обрубленным хвостом. Толпа заревела, подымая горящим факелы вверх, и требовала наказания — казнь.       Лицо Эрики сжалось от ужаса, когда её поволокли по земле, среди сапог крестьян, пачкая зеленую тунику, вырывая волосы. Ей прилетело по животу и по ногам от пары проворных мальчишек и мужчин, выбивая воздух из легких и оставляя ссадины на ноющем теле. Толпа нехотя расступалась, топча ее ноги и руки, плевалась вслед и гоготала.       Наконец, двое мужчин подняли её за туловище, лапая грудь, и с силой приложили спиной к огромному стволу дерева, отчего Эрика вскрикнула. Один из них запустил ей руку под грязную тунику, очерчивая грудь, и почмокал губами:       — Какая хорошенькая, — рыкнул он утробным голосом так, что только Эрика его услышала. Вокруг люди хором собирали ветки и шумели. — Жаль, что глава города потребовал немедленное исполнение приговора, иначе я бы с тобой повеселился, ох как повеселился…       Для Эрики все звуки исчезли на словах про главу города. Она, задыхаясь, принялась шариться взглядом по толпе людей. Их одежды и лица смешались в цветовую какофонию, пока она вертела глазами, наконец, сталкиваясь с женщиной, стоящей позади всех. В своем синем платье и длинных сапфировых сережках она смотрелась неуместно среди грязных крестьян. Джорджия глядела на нее в ответ мертвыми голубыми глазами. Её лицо будто сковал спазм, делая его ещё старее, чем Эрике запомнилось. Она тихо стояла позади всех и молчала. Одна. Папа даже не пришел.       Эрику плотно прижали к стволу, затянув веревки до посинения. Толпа шумела вокруг. Возле её ног оставили лежать младенца на хворосте.       В тот миг все смешалось.       Эрика как-будто смотрела со стороны: вот она, привязанная к столбу, вот все крестьяне, разом, как по команде, опускают факела, зажигая доски и ветки. Она смотрела, как огонь жадно сжирает дерево, подползая к ней, как он поглощает ее ребенка. Как языки пламени подбираются к ногам, лижут ступни, и всё, всё загорается.       Это длилось целую вечность, но в какой-то момент Эрика поняла, что огонь сжирает ее платье, но ласково проходится по коже, по рукам он расползается змеей, сжигая веревки, а крик младенца все еще не перестает звучать.       Секунда — и перед глазами мелькнула Аглая. Эрика надолго запомнила её обгоревшие руки, выхватывающие ребенка из пламени, её нижнюю юбку, охваченную огнем, как она делает шаг к Эрике — с болью на лице, с родительской эмоцией в глазах. Две секунды — и веревки не стесняют движения, даже несмотря на огонь, ползущий по телу, и она выхватывает у старой повитухи, заменившей ей мать, своего ребенка.       И три — огонь перебрасывается на самих жителей. Их эмоции сменяются с течением каждой секунды: от садистского восторга до недоумения и непонимания и, наконец, паники. Они кричат, визжат, издают хрюкающие стоны, но пламя пожирает их, не трогая Эрику и её ребенка. Она и опомниться не успевает, как ноги сами несут её в сторону леса, дальше от шума, от огня и дыма, от злых жителей и их детей.       Гам толпы отдаляется — её силуэт исчезает во мраке леса и темно-зеленых стволов елок.       Эрика бежит, сама не зная, на каких силах. Перепрыгивает бревна, игнорирует хлещущие по лицу ветки, бежит в темноту и тишину, отдаляется от света. Шлепанье босых ног по траве становится все отчетливее и громче, пока Эрика, не в силах разглядеть дальше своего носа, игнорирует красное пятно в углу зрения. Всё вокруг краснеет и бежит рядом с ней, но девушка не концентрируется на этом. Совсем скоро слух улавливает отдаленный стук копыт, становящийся все громче с каждой секундой, и собственное сердце почти выскакивает из груди. Ей мерещится, что рядом бегут люди. Они рядом с ней, позади нее, но не впереди — впереди лишь лес. Эти бегущие люди и есть то красное, что мерещилось ей по углам. Они — фантомы, едва осязаемые миражи, к которым нельзя приглядываться, иначе они растворятся или унесут с собой в фантомный мир. В каком-то смысле собственное видение придает Эрике сил: эти люди, с худыми коленками, вывернутыми ногами, красной кожей и лицом, больше похожим на обглоданный череп, бегут дальше, а значит и она сможет. Она не хуже.       Эрике кажется, что они помогают ей: будто придерживают и не дают упасть, но все это кончается в одно мгновение: она бежит и — бух! — лицо встречает все мелкие камушки на заросшей мхом земле, и видение пропадает, остается только боль и инерция, по которой она катится вперед кубарем, пока спина не ударяется о ствол дерева рядом с норой какого-то животного.       Эрика ровно выдыхает, прижимая кричащего младенца — о котором уже забыла — к себе, и закрывает уставшие глаза. Вокруг слышится трель сверчков и тихий шелест травы, подгоняемой ветром. За деревьями раздается шум волн, бьющихся о камни, а в нос бьет запах соленой воды, но никаких сил нет, чтобы встать. Да и подошла бы туда, какой прок? Все равно переплыть не сможет.       Тихая и быстрая человеческая поступь нагоняет уже смирившуюся с положением Эрику,, заставляя тут же прийти в себя, но, к сожалению, тело не слушается. Она слабо вскидывает руки, прикрывая глаза, когда желтоватый свет освещает местность и железо брякает над ухом. Что-то пожирало ее взглядом.       Маска сверкает в отражении огромного светлячка, спрятанного внутри стеклянного фонаря. Она нависала над Эрикой как волк над добычей и вздохнула с еле заметными нотками облегчения в голосе:       — Нашла.       Незнакомка разыскала её сама, вместо Эрики.