Дьявольский цветок

      Края, в которых выросла Эрика, носили гордое название данное своими же жителями — Нанта. Отдаленный остров со своими устоями и малой важностью для больших империй, таких как Виктория, Иберия или пресловутый Рамзас, жил относительно мирной жизнью, не затрагиваемый войнами и голодом. Эрика не могла назвать его поля засаженные хлопком и кукурузой родными, как и вишневые деревья переплетающиеся друг с другом на окраинах дорог, но Нанта было всем, что она когда-либо видела, и некоторые теплые чувства всё ещё сохранились, грея сердце. Нанта была тихой и скучной, почти что блеклой по сравнению с другими королевствами, и больше походила на игру малышей — леди и джентельмены впитали себя весь мировой этикет по старым книгам, и вели себя так, словно их островок что-то значит, а как садились слушать изредка заезжающих сюда бардов или беглецов, с какой жадностью вслушивались в их речи — вообще отдельная картина, которой Эрика любовалась на многочисленных приемах.       Местные девушки хихикая прятались от солнца под зонтиками, расхаживали в атласных платьях украшенных рюшами и следовали всем правилам приличия, предписанным настоящим леди. Были кротки, смиренны, на каждое горделивое словцо местных юнцов вспыхивали задорным «ох!» и презирали белую челядь — бедняков, по той или иной причине не имевших никакого состояния, а летом наряжались в муслины теплых и розоватых оттенков. Эрика была из таких же.       Играла миловидную и милосердную дворянку, перед которой робели многие, если не все. Да, гордости ей было не занимать. Впитав с самых пеленок пренебрежительное отношение матери, ставящей их семью выше всех остальных «дворян», и холодного отца, семья Хейли упивалась той крохотной властью данной им волей судьбы. Глава города, почетное место, за которое хватались многие, предначертал им всем быть безупречными. Эрика выполняла эти предначертания с усердством, хотя особой красавицей не была: с томными зелеными глазами, тонкими чертами лица, белой кожей и светлыми тусклыми волосами, — что требовали дорогого ухода, иначе грозились обвиснуть сосульками, — она была, безусловно, симпатичной, но до той же обольстительницы Маргарет или обладательницы пышных форм Молли ей было как до гор Сурьи на карачках. Бледная, тонкая, с узковатыми бедрами и маленьким бюстом, с голубоватыми венами проступающими на запястьях, ей оставалось брать только поведением.       И Эрика, конечно, пыталась — почти не ела в гостях, лишь бы не счли неприличной — ведь, как известно, леди клюют как птички, а не набрасываются словно ястребы, — затягивала корсет лишь бы хоть как-то выделить бедра, тихо смеялась, грозилась упасть в обморок при одном упоминании о жестокости, и выбирала лишь нейтральные выражения, не спеша явно злорадствовать перед мужчинами и при этом сослыть добросердечной. Но не получилось, не повезло…       Мама её, Джорджия, холодная, статная и тонкая как палка, но при этом с формами выпирающими где надо, отмахнулась от неё еще в пять лет, когда Эрика так и не научилась играть на пианино, а родив маленькую, прелестную как воробушек Хризеиду, и вовсе забыла о существовании старшей дочери. Эрике, конечно, было обидно, но у неё была Аглая — сдержанная, но добрая. Аглая садила её рядом с собой перед сном, рассказывала сказки, и целовала в лобик перед сном, и в какой-то момент Эрика призналась самой себе, что её поцелуя она ждала больше, чем маминого.       Повитуха не смогла заменить ей мать, да и не старалась, но Эрика в глубине души была ей очень благодарна. В детстве она часто смотрела на свое собственное отражение, и желала быть похожей на Аглаю — иметь такие же широкие плечи, огромные руки, широкий нос с горбинкой, и красивые глаза, сверкающие золотом на солнце. Но Эрика пошла в мать — тонкое лицо, острый подбородок, и брови делающей её постоянно грустной. Не то чтобы она ненавидела мать, нет. Она любила её до определенного момента жизни, любила той детской слепой любовью, но ничего больше. Ни уважения, ни желания её похвалы — когда Эрика впервые выступила со скрипкой в местном конкурсе при Академии, и впервые проиграла, заняв второе место, она, перед тем как зайти за кулисы, оглянулась назад. Профессорская рука неловко толкала её вперед, за темные занавески, но Эрика сумела встретится глазами с Джорджией. В старшей Хейли почти ничего не выдавало недовольства, кроме выпяченной нижней губы, но этого было достаточно. Вокруг нее суетились остальные мамочки и работники, взбудораженные неудачей Эрики, и уже тогда две Хейли знали, что её провал пойдет в массы. Но, вопреки здравому смыслу, Эрика внезапно поняла, что ей все равно. Было немного стыдно смотреть в глаза Аглаи — которая, в прочем, и не была расстроена — но не более. Было немного тяжело засыпать в большой кровати, или слышать невинное «А Эрика проиграла?» за дверьми, но сильных эмоций это не вызывало. Немного стыда, немного боли, и… злость.       Эрика злилась когда её тыкали лицом в свои собственные ошибки, и это то, что отличало её от своей семьи, что всегда держались с достоинством при любой ситуации, и от остальных девчонок. Остальные грустили, стыдливо прятали глаза, и тут же получали сотни слов поддержки от своих подружек. Эрика же никогда не опускала головы, смотрела с заученно-серьезным лицом прямо, и вместо того, чтобы на справедливое подметание о её неудаче замолчать, опустить глаза в пол и проблеять «Ох, не напоминайте мне о моем позоре!..» смотрела в глаза, и не испытывала никаких угрызений совести. Даже за то, что подвела родных.       Лет в десять, когда Джорджия почувствовала, что теряет старшую дочь, она соизволила отвлечься от Хризеиды. Примерно тогда же Эрика начала молится, чтобы от нее отстали, потому что теперь помимо лекций отца — который, казалось, вылезал из своего кабинета только чтобы отчитать её, — теперь она вынуждена была выслушивать мать, что с каждым годом становилась все истеричнее и истеричнее. Сколько была ссор не перечесть, но была одна неизменная дилемма, преследовавшая их: «Ты меня не любишь. Не уважаешь то, что я тебе даю. У тебя все есть, Эрика, туалеты, лучшие покои, лучшие учителя! А ты, неблагодарная!.. ты меня вообще любишь?» и каждый раз на это Эрика отвечала, что да. Тратила час на извинения и убеждения своей материя, что любит, конечно любит, и это повторялось вновь и вновь, до тех пор, пока слова не потеряли свою ценность. С каждой ссоры лицо Джорджии становилось все мрачнее и мрачнее, и спустя года, Эрика призналась себе, что мать ни любит, ни уважает. Только вот ей говорить об этом прямо не собиралась.       Эрика общалась со многими, но ни с кем так и не подружилась близко. Девчонки были глупыми, боялись учится, пытались завоевать внимание мужчин и постоянно сплетничали — Эрика нередко наблюдала как они склонялись над новенькой газетой, рассматривая иллюстрации и хихикая, да обсуждая последний писк моды.       У Эрики подружек не было. У нее была Александра, но разве можно рабу назвать подругой?       Александра была с ней почти с самого рождения. Она была подарком, личной служкой и дочерью поварихи. Лохматая, с яркими огненными волосами, пучеглазая, и в свои шесть лет, высокая словно десятилетний пацан. Она всегда была слишком робкой и пугливой, но верной, как собака. Ни словом, ни действием не обидит, толко посмотрит широко открытыми глазами, и расплачется. В детстве Эрика очень часто обижала её, зная, что та никуда не убежит. Разбрасывалась колкими словами, ехидничала, заставляла биться в истерике и игнорировала месяцами, заставляя рабу едва ли не на коленях ползать — но Александра была рядом, заглядывая в рот. Всегда.       Только потом, когда Эрика подросла и поумнела, она оглянулась назад на свои поступки, и ей стало жаль, хотя она так и не извинилась. А ценить свою рабу стала больше, когда наступило изгнание.       Изгнание заставило открыть глаза на действительность.       Эрика действительно ни с кем не грешила, но убедить в этом ей никого не удалось. Тогда настала ее очередь ползать в чужих ногах и рыдать, но мама осталась непреклонна. Они были одни в её кабинете, среди высоких темных стен, и вердикт Аглаи был оглашен час назад.       В комнате повисло напряжение. Повитуха, пришедшая к полудню, ополаскивает руки в тазике и качает головой, пока Эрика сводит колени, скидывая с ног простыню, а служанка Александра, помогает ей поправить красное платье.       Три человека нависли над маленьким диваном, обшитым красным шелком. Двое ждут приговора.       — Всё верно. — шелестит повитуха. Её глаза, серые и острые, как у ястреба, прикованы к молодой княжне, и в опущенных веках видеться негодование. — Вы беременны.       Над ухом раздается громкое «ах», и Эрику прошибает током. Она смотрит на повитуху так, словно видит впервые.       — Не может быть! Аглая, ты уверена?!       — Как в себе, госпожа. — она говорит ровно, четко, но Эрика слышит в этом сталь, режущую ухо. «Разочарование, » понимает она, бледнея.       — Госпожа, — Александра так и застыла, с мокрым взглядом. Но бормотание не сразу доносится до Эрики, а когда та поворачивается, вцепившись в тонкую спинку, Александра не смотрит на неё. Просто стоит и шепчет что-то одними губами, укоризненно так, что девушке хочется взвыть от злости. — Что вы наделали? Как вы могли так поступить?!       — Александра! — не своим голосом гаркает она. Аглая молча собирает инструменты, и в этой тишине больше слов, чем можно сказать. Эрика среди двух разочарованных огней, и зная это, пытается надавить на единственное преимущество, которое у нее есть. — Ты забыла кто перед тобой? Как ты смеешь говорить со мной таким тоном?       Она медленно поднимается с дивана, зло скалясь. У самой сердце от страха выпрыгивает наружу, потому что этого не должно было случится. Это — чертовщина! Эрика никогда не делила ложе с мужчиной.       То, что об ее беременности узнает мама, Эрика не сомневалась. Но поверить не могла, слушая это всё, что речь о ней самой. Нет-нет! Глупости какие. Она? Согрешит? Пф-ф!.. Нет, нет, нет, речь идет о какой-то падшей девице, но никак не о ней самой! Она ведь Эрика Хейли, черт возьми, её родители — Джорджия и Николас Хейли, у неё самая славная младшая сестра Хризеида, лучшие наряды, этикет, и учителя… она — само превосходство!       Но жизнь имела другие планы. Её окунули в лужу лицом, выпнули из дома в тот же день, и оставили без всех благ, которые она так любила. И жизнь решила нанести ещё один пинок под дых, когда Эрика поняла, что её ненавидят. Над ней насмехаются. Крестьяне, дворовые мальчишки, даже стражники. Над ней насмехаются все те, кого она называла белой челядью, кого презирала сама, и это стало большим потрясением. Нет, конечно она не ожидала, что перед неё преклонятся, как только она покинет свой дом и выйдет на окраины… ну, ладно, может и ожидала!       Ожидала… чего? Хорошего отношения. А за что?       …       Эта мысль пронзила её на второй недели пребывания среди бедняков. Ночью, слушая как ветер на улице качает деревья, Эрика сжалась в позу эмбриона в углу выданной ей халупы. У неё были несколько своих платьев, что та прихватила пока истерично плакала, собирая вещи в мешок, и сейчас она была в белой льняной рубашке с широкими рукавами, сужающимися к запястьям, и длинную светло-голубую юбку, и наряд слабо защищал от ночного холода. Эрика в этих дорогих, но простых вещах, ощущала себя как служанка. Вопрос «За что?» всколотил сердце, заставляя зажмурится, и попытаться найти самой себе оправдание — но ничего так и не вышло. В голове прокручивались воспоминания, к её собственному ужасу, приводящие к осознанию того, что вина — её. И только её.       Может, если бы она хоть на секунду бы озаботилась поддерживанием дружеских отношений с другими девочками, она может быть, и нашла заступника в их лице. Но Эрика всегда смотрела на других девиц свысока, считая тех глупыми, зависящими от мнения общества и имеющих одну цель — выйти замуж. Может, если бы она не воротила нос, когда мама сама решила пойти на контакт, а засунула свою гордыню глубоко-глубоко и пошла ей навстречу, улучшила отношения, её бы и простили. Может, её бы и не изгнали. Оставили бы дома, стреляя презрительными взглядами, но всяко лучше чем сидеть в этой халупе среди крестьян!       Тогда Эрика долго расплакалась, а утром, невзирая на головную боль, пошла к женщине в пекарне, которая ранее, сжалившись, дала ей возможность подработать, и позже на поле, вспахивая землю наравне с другими крестьянками. Ребёнок был на месте, даже несмотря на ночную истерику.       Через месяц на порог заявилась Александра, сбежавшая из дома Хейли. Ещё через два — заглянула Аглая. Эрика бросилась ей на шею, не до конца осознав и слегка неуверенно — не галлюцинации ли это от голода? — но крепко-крепко сжала её в объятьях. Аглая приходила каждый месяц, и однажды проронила фразу, о которой позже пожалела:        " — Вернешься, когда родишь.»       Она не могла не попытаться обнадежить её, не могла просто смотреть со стороны. Аглая не была семейным человеком, но глядя на то, как Эрика медленно затухает, как меняется её взгляд и улыбка, у неё сжималось сердце. Её маленькая госпожа теряла интерес к жизни, все больше пропадала в мыслях, и на это было невыносимо смотреть. Она ведь самолично помогала этой малышке появится на свет, читала ей книжки на ночь, и сама не понимая как и когда — привязалась, и несмотря на злость и свербевшее в груди чувство предательства, Аглая не могла просто бросить её на произвол судьбы. И Эрика ожила. Стала ходить на воскресные службы вместе с Александрой, пытаться помогать на субботнике и в госпиталях, пускай встречали её плевком в лицо. Но она слишком сильно хотела вернутся в те комфортные условия, чтобы обращать на это внимание, хотя какая-то её часть негодовала.       Затем появилась Веха. Веха, чёрт её дери. Демоница, выше её на голову, пришла по средь бела дня, и прошелестела в её голове; «Не хотите к нам в коммуну?» и заняла собой все мысли. Эрика её тогда на порог не пустила, но долго думала обо всем. Она четко решила, что набожная Александра ничего не должна узнать, иначе кипишь подымится — мама не горюй, а её ещё, не дай бог, на костер отправят за сделку с дьяволом, вот уж чего не хватает для полного счастья! Эрика, неожиданно развеселившись с этой мысли, прыснула со смеху, закрывая двери.       На костер её всё-таки отправили, мда. За то, что родила… бесенка. Белого, как луна, с красными рожками и острым, тонким хвостиком.       Вот сейчас они с Вехой пробирались по лесу. Опять. На этот раз — к какой-то деревне.       — В общем, мы приплыли не к тому берегу, — Эрика вздрогнула, когда низковатый женский голос раздался в черепной коробке, и содрогнулась ещё раз, при воспоминаниях об их путешествии на крошечной лодке посреди океана, длиною в три дня. — поэтому нам нужно ещё три деревни пройти до коммуны. В одной из них мы сейчас остановимся… пока не стемнело.       То, что материк, который Веха рекламировала как «место, где люди и демоны живут бок о бок, в согласии и мире и вообще все прекрасно» был наполнен ходячими мертвецами, Эрику поставили перед фактом уже по прибытию. Она едва не пробила себе голову, испытав жесткий стыд за свою глупость и наивность. Ну конечно же! Не бывает всё так хорошо! Мертвая нечисть здесь была повсюду, выползала ночью и являлась неупокоенными душами. Теми, над кем не провели обряда упокоения, и те, кто полегли и тут же восстали ради мести. Воистину прекрасно.       Они шли среди хвойного леса. Высокие темные деревья возвышались над ними, и Эрика ежилась от кусачего холода. С изорванным платьем, босыми ногами и беспорядочными ссадинами-синяками по всему телу, выглядела она впечатляюще. Веха, в железном нагруднике, высокими сапогами и мечом наперевес выглядела не менее феерично чем она. Но украшающая её лицо белая, переливающаяся фиолетово-голубыми чарами маска то и дело приковывала внимание. В ней не было прорезей ни для рта, ни для глаз, и Эрика тихо задавалась вопросом, как она видит и является ли ненадобность зрения её демонической способностью. Веха мало разговаривала об этом, и почти не дала никаких ответов, но сейчас была её единственным спасением.       Про собственного ребёнка она почти забыла. Ненормально спокойный, он спал в её руках и почти не плакал. Эрика держала его в ослабевших в руках, но опустить взгляда не могла. В голове сразу всплывало предложение демоницы… «Если что, можем пристроить ребенка моей знакомой».       Эта ситуация и так казалась ей странной, от внезапной беременности, до неожиданного спасения. Веха хорошо говорила, расставляла акцент на нужных ей словах, но одно было ясно; ей зачем-то нужен был ребенок. Это напрягало. Это бесило. Но Эрика не могла ничего сделать.       То, что что-то пошло не так, девушка поняла, когда Веха резко исчезла из её поля зрения. Эрика остановилась, моргнув и пару секунд пялилась вперед, затем, спохватившись, дернулась вслед за ней, не до конца понимая что произошло, но не тут то было — в висках стрельнуло болью, и, споткнувшись, она завалилась вперед, роняя ребенка вперед. Мужские, грубые руки схватили её за плечи, толкая вниз, и чья-то нога в жестких сапогах больно прижала её голову к сырой земле. Ужас, схвативший сердце, не помог ей встать, и последнее, что она услышала перед тем, как сознание покинуло её, был надрывной плач своего сына и мелодичный низкий голос, распевающийся в небо:       — О, во имя Лорда моего, первый столп найден!..