Худ. Рук на десерт

как бы странно это не звучало, но я хочу своего худ. рука. да, я примерный пионер, красавчик, футболист. от меня визжит половина девчонок лагеря, а я просто дрожу от возбуждения при виде этого засранца. дрожу от самого осознания, что он делает со мной. дрожу от его бархатного голоса, загадочной улыбки, тёмных волос до плеч. сегодня он сплел их в хвост, отчего его скулы стали ещё выразительнее, а глаза цвета тёплого чая, согревающего в самые лютые морозы, кажется, проникают мне под кожу, в глубину между рёбер, заставляя их ломаться от этих недоделанных бабочек, застрявших в горле после кульбитов в животе. их острые крылышки, будто бы стекло: режут, калечат, издеваются. насмехаются, предательски скользя куском по горлу и дальше, вниз. огибают сердце, оставляя мелкие ранки, и замирая где-то в желудке. это ненормально, это неестественно, это больно. но одной едва заметной улыбки достаточно, чтобы возжелать и вытерпеть самое изощрённое насилие. голова в петле или нож где-то в солнечном сплетении — это всё неважно, если есть возможность притронуться к нему. ощутить на своём лице узкие ладони, почувствовать вес бёдер на своих, и ощутить мокрый след от губ где-то на шее. и оставить своих красных следов-бабочек по всему чужому телу. сижу один на траве, наблюдая за жизнью лагеря, мысли летают где-то очень далеко. отвлекает меня один лишь брошенный взгляд в сторону — вижу, как стаховский проплывает мимо, словно не касаясь земли. его выточенная осанка и грация от самой природы. взгляд, всегда смотрящий вперёд. пионер всем ребятам пример, так сказать. интересно, а какой альберт на вкус? этот вопрос, заданный сам себе, заставил покраснеть до кончиков ушей. внутри все еще бурлила неуверенность в том, что я делаю. что чувствую. правильно ли это? альберт ведь не игрушка, которую можно просто схватить с полки. альберт не бледная девушка с пышными формами, что так соблазнительно подчеркивает тонкая пионерская форма. альберт точно весь правильный и точно не девчонка. почему люди бывают такими нерешительными? объект, от чего вида в моих шортах становиться тесно и горячо, неспеша уплывает за угол видимости, оставив за собой шлейф такого знакомого запаха. от алика пахло красками, свежей сдобой и мятной пастой, свежей травой и мандаринами. от этого запаха сводит всё тело, хочется петь и плакать. почему он на меня так влияет? я просто хочу его и все, ни больше и ни меньше. может тоже записаться в художественный кружок? конечно, мальчишки по корпусу точно не оценят, но в этот же день я записался к алику на его занятия по рисованию. знал бы я чем обернуться эти поползновения — никогда бы не набрался смелости. быть единственным парнем, не считая самого худ. рука в цветнике роз, то ещё веселье. хотя не будь моей целью алик, мне бы даже наверное там понравилось. в воздухе едва заметный запах кожи, шампуня и масляных красок — кисточка из шершавого дерева оставляет на пальцах едва заметные следы. вот так, сидя в тишине, ты начинаешь лучше понимать красоту окружающего мира. альберт похож на цветок — на ядовито-красную розу, чей стебель окутан острыми шипами. посмеешь притронуться, как руку прошьёт тупой болью. я наблюдаю за ним исподтишка: как он поправляет волосы, ходит от мольберта к мольберту, помогая своим ученицам сделать их работы лучше. что я тут делаю? нарисовал как мог себя с футбольным мячом и птиц на небе, солнце, тени от деревьев, трибуны, зелёную траву. спиной чуствую, как он подходит сзади и кладёт руки мне на плечи. — неплохо, но добавь побольше теней — художник определённо мне льстил, я рисовал хуже всех в кружке, но хотя бы не откровенные каракули как несколько лет назад. голос за спиной похож на кошачье урчание, но точно также он разговаривает со всеми. старший неопределенно улыбнулся, слегка сжав тонкие пальцы на моих острых косточках. в его глазах читался интерес и ещё что-то, в моих шортах стало предательски тесно, а помещение словно заполнил горячий воздух. это заметил и алик, улыбка стала ещё шире. — сможешь прийти после обеда? — прошептал тот мне почти на ухо, после чего пошёл дальше, оставив меня полным противоречивых чувств. ситуация была хитроумной мышеловкой, а я маленькой мышкой, которая готова вот-вот кинуться за несчастным куском сыра. я не маленькая мышь. но точно также слепо готов следовать за аликом по пятам. но с губ так и не сорвался положительный ответ. часы до нашей следующий встречи тянулись утомительно долго, словно какая-то мерзкая старуха-мойра в насмешку специально держала пальцами-сучками стрелки часов, чтобы они двигались в несколько раз медленнее. после унылого размазывания в тарелке рисовой каши, абсолютно безвкусной, похожую на клей, аппетит пропал. но пришлось съесть суп и выпить чай, чтобы не грохнуться в голодный обморок перед аликом. отдав нетронутую кашу и получив злой взгляд бабы Кати, тихо ухожу из столовой почти самый первый. осторожно прошмыгнул в класс, где пару часов назад было очень оживленно, а сейчас был только я один. альберт, видимо, ещё не пришёл с обеда, на глазах мельком попадалась его тёмная грива в окружение вожатых. от чего-то кольнуло в груди. неужели ревность? худ. рук не моя вещь, даже не парень, чтоб ревность колола самой острой иглой в самое уязвимое местечко — в сердце. сел прямо на его рабочий стол, раздвинув широко ноги, словно уже готов совсем не к художественных процессам, чувствуя как жар снова подниматься по телу, разливается волной, а я захлебываюсь им, мне действительно не хватает воздуха, руки непроизвольно тянуться к резинке шорт, представляю, что это длинные пальцы, что были несколько часов назад на моих плечах, скользят сейчас по торсу, оглаживая только начавшую развиваться мускулатуру. Тихий и нежный стон слетает с моих губ, язык юрко скользит по ним, облизывая каждую трещенку, покрывающие мои обветренные губы, словно лужи в первый мороз. пальцы скользят вниз, ниже и ниже, уже чувствую свой бугор на шортах, аккуратно иду в сторону по бёдрам, снова не сдерживая стон. не знаю, сколько прошло времени, часы словно остановились, погружая в молчание, в глухое и глубокое, лишь жар собственного тела, просящие ласки и пошлые мысли, терзающие моё воспаленное сознание. а потом — осознание. где я, кто я, и что делаю. нездоровый румянец растекся кисельными пятнами по щекам, окрашивая их в мерзостный цвет — пальцы тут же свело, словно тремор. к жару примешалось что-то еще, от неловкости пришлось сдвинуть острые коленки, оттягивая вниз синие шорты. — я вижу, ты уже готов начать наш урок, лёвушка? — раздался совсем неожиданно сладкий голос, похожий на мурчание кота, наевшийся сметаны. моего любимого кота. альберт очень похож на это животное, грациозное и хитрое. открываю нерешительно глаза, стаховский довольно стоит, склонившись над мной в фартуке для рисования; волосы убраны в хвост; на тонкой, бледной шее видны сетки вен, такие же на руках. острые, точенные, так и тянет коснуться их подушечками пальцев, слегка надавить, а потом пройтись языком, оставляя след слюны на синих прожилках. — да, я готов начать наше занятие, альберт. — срываются слова с моих губ прежде, чем смысл дошёл до мозга. старший улыбнулся загадочно и мило, только сейчас заметил, что над фартуком видны голые плечи, а под подолом красивые и стройные, как у оленя ноги. он что голый? от одной только этой мысли сразу становится душно — если я мог еще свалить что-то на остаточный пубертат и на несмышленность, то альберт — нет. он был умнее и серьёзнее. словно гладь моря в тихую погоду; даже казалось странным, что он мог так вести себя. альберт неожиданно достаёт из-за спины синию краску. кисточки в его руках нет — вязкая жидкость растекается по его пальцам, а у меня во рту совсем становится сухо. он мажет мне щеки, пока с губ срываются смешки — вот тебе и синие тени. за его спиной я вижу свою картину, которую не закончил на уроке. она была подписана, возможно, самим стаховский. на ней приклеена бумажка с пометкой на выставку в субботу. что? это моё художество. ещё на выставку? он точно мне льстит. вытирая аккуратно краску с щёк, я подошёл к своему мальберту и оглядел его. художник подошёл сзади и так же нежно положил руки на мои плечи. — я немного дорисовал тени, не против? — нежный шёпот на ухо, заставляющий коленки предательски задрожать. сил хватило только не через чур резкий кивок. — альберт, а нарисуй меня? — смутившись ещё больше, почти одними губами, томно прошептал я. руки отпустили. меня осторожно развернули к себе, приказали стоять смирно. чужая рубашка сексуально растегнута, обнажая снежные ключицы и ямку под кадыком. я смотрел в окно, чтобы не видеть такого желанного вожатого. тот что-то малевал острым грифелем простого карандаша, тушуя контуры и тени, выделяя мой одинокий силуэт в лучах солнца. когда можно было подойти посмотреть на то, что получилось, я на негнущихся ногах подошёл к нему. — красиво. — на одном дыхание прошептал я, присев к нему на бёдра и окуная пальцы в красную краску, так же размазывая её по щекам и шее парня, как и мечтал прошелся по его венам пальцами. затаив дыхание, осторожно коснулся его уха губами. — спасибо тебе, что позвал меня сейчас. сердце пропустило удар, а потом я очутился на полу, измазанный в красках, что попала мне в нос и рот. едва откашлившись вижу стаховского на своих бёдрах, в глазах пляшут чёртики, краска капает на фартук, несколько прядей волос выбилось из хвоста, довольная улыбка. можно считать — мы квиты. за окном растекается красное зарево заката. краска смешивается по нашим телам, образуя холодный фиолетовый оттенок: словно во сне тянусь к чужому лицу, как котенок, слепо натыкаясь на губы. мне не хватает смелости открыть глаза. альберту не хватает смелости попросить меня — зато ему хватает смелости сжать коленями мои бока, с нажимом оттягивая нижнюю губу. в поцелуе ведёт он: язык проходится по кромке зубов, по острым клычкам, по тонкой кожице губ. альберт изучает, вынюхивает, словно поисковая собака.ф теперь мне понятно, почему в таких ситуациях сложно понять, куда девать руки: пальцы находят связки фартука, расслабляя их. ненужный кусок тряпки падает куда-то вниз, а после оказывается на полу. воздуха не хватает — поцелуй похож на приступ астмы, художник смотрит на меня сверху-вниз, моргая часто-часто. пытается понять, что случилось?йф пытается понять, хотел ли он этого поцелуя? и хочет ли он пойти дальше? а, чего хочу я? сам не знаю, но лишь мысль о том, что было несколько секунд назад, заставляет меня идти ещё дальше, пусть меня сейчас не поймут или оттолкнут, но я не могу проворонить этот маленький шанс узнать о своих чувствах и понять взаимны ли они. краска с наших тел смешалась — моя синяя и его красная. и, словно следуя этому моменту вдохновения, соединяются и наши губы. кажется сейчас воздух окончательно покинет наши тела и мы умрём, так нас найдут на полу , соединенных вместе в крепком и страстном, последнем поцелуе в жизни. грустно будет осознать, что я целовался лишь дважды и причём оба раза сегодня. но к счастью или же к сожалению альберт отрывается от моих губ впускся в лёгкие воздух, от чего голова закружилась, словно я вынырнул из глубокой бездны и дышу возможно вообще в первый раз в жизни. может я реально сплю и это мне просто сниться, а скоро протрубит горн и я проснусь в своей постели под смех и разговоры пацанов из моего корпуса, а сладкая нега сна упадёт с моих глаз и от этого всего останется лишь утренний стояк, который будет убран кулаком под холодным душем и все воспоминания об этом уйдут в слив вместе со слегка ржавой водой и моим мужским семенем. стаховский однако считает иначе, ведь меня от мыслей отвлекает его тёплые руки, что изучают мою шею, медленно и верно растёгивая рубашку, всем весом опершись на меня. лёгкий поцелуй тёплых губ в шею и жар дыхания, а затем он прикусывает слегка ключицу, проводя языком по ямке, от чего я снова издаю тихий стон. альберт совсем наглея проводит языком по моим губам — тише, ты же не хочешь, чтоб нас услышали и выгнали из лагеря? это минимум, что могло нам грозить, если нас застуккют вместе. представить себе сложно, что с ними будет, а когда узнают родители и все окружение, что их сын гей. но сейчас почему — то это совсем не волновало, то — ли из — за горячего тела стаховского рядом, то-ли из — за того, что мозг окончательно решил выйти за дверь, а вся кровь прилила совсем к другому органу из трех букв, который был готов уже лопнуть от напряжения, тем более его прижал такая туша сверху. следующие несколько секунд показались слишком долгими и мучительными, о чем интерестно думал старший. стягивая с нас всю одежду, сперва полетела моя рубашка, а руки парня касались везде, где только могли дотянуться, слишком наверное громкий стон сорвался с моих губ когда, алик стал аккуратно кусать и вылизывать мои уже торчащие бусинки сосков, играя с ними по очереди то губами, то языком, то зубами, то пальцами, застовляя меня краснеть как варёный рак и звонко стонать, по мальчишичий безкоплексно и смело, уже было глубоко плевать на всё. я не заметил просто, как алик запер мастерскую на ключ, что сейчас покоился в ящика его стола.язык альберта, был везде на каждом мускуле, каждом сантиметере кожи. он был таким умелым, ласковым, словно делал это сотни раз, почему это так важно для меня не знаю, может снова глупая ревность. брюнета, что сейчас целовал каждое моё ребро и плоский живот, похоже сейчас волновало, только то, как бы быстрее мне засадить, но увы я люблю быть всегда сверху, так что надеюсь ты вымал попу, что за бред я несу. с моих губ снова слетает стон, алик же хитро улыбаясь стягивает зубами мои шорты, оставляя следы губ на бёдрах, лижет через ткань трусов мой уже готовый взорваться орган. резко беру контроль в свои руки и алик уже лежит под мной, а я изучаю губами каждый дюйм его тела, такого горячего и желанного, медленно снимая с него рубашку, кусая с такой же силой его соски и шею, целую вены на руках, аккуратно лижу его мускулы на торсе и ребра, учусь у него как нужно правильно ласкать. алик и правда очень похож на кота, он выгибаеться, тихо стонет словно мурлычет, а я уже стягиваю с него штаны и бельё. он полностью готов к нашим играм. пробую его на вкус, аккуратно лижу его большой орган как лединец на палочке, стараясь не задеть зубами, лаская его как видел в папиных журналах в его офисе. целовал каждую маленькую венку на члене, пробовал взять в рот яйца по отдельности, не первого раза, но все же получилось, чему был очень доволен. реагирую на каждый стон художник. как-бы я не старался получалось лишь взять рот на половину, но и этому по моему он был рад. после же он лежал на животе, а я уже побывал на вкус его сзади, осторожно пробуя войти в его узенькую дырочку пальцем, хорошенько раздразнив её языком. очень нежен и осторожен, пусть это его не первый раз. так же определяя по стнонам нахожу подходящий угол, где попадаю пальцами по простате. затем закрыв рот ему рукой, аккуратно пробую войти в него головкой, уже на этом этапе готов кончить, но думаю о старых поварихах из пищиблока, чем сдерживаю себя. алик стонет болезненно и рвано, а в его попке так тесно, жарко и мокро, что совсем не хочеться выходить из неё.стаховский лижет мою руку, нежно кусая и мычит в ладонь.я же пробую быть нежным в этих мягких тисках. так проходит некоторое время, вдруг среди рванных и болезненых стонов, раздался чуть ль не визг и старший кончает фонтаном на грязный пол под собой. и уже я тихо и сладко постанываю, а худ. рук сидит у меня между ног пошло хлюпая и постанывая, от чего по моему члену проходит табун мурашек. алик в этом профи, заглатывая по яйца мой совсем не маленький член, тот даже не давиться, дыхание парня щекотит мой лобок, а я думаю лишь бы не кончить слишком быстро. через пару долгих и пошлых секунд, все же разрешаю себе бурно излиться парню в рот не отпуская его головы, пока последняя капля не попадёт в его горло. через пару часов я лежу в своём корпусе, закинув руки за голову, одежда весит акуратно на стуле, а скоро протрубит горн об окончание тихого часа. из ребят никто не заметил, что меня не было, да и какая разница. а, я определено пойду на свой любимый кружок завтра, а может заглялянуть на индивидуальное занятие к худ. руку вечерком?