Мой ночной кошмар

"А звёзды все принадлежат богам. Их не поймать, они не падают к ногам, И не уместен торг по рукам. Птице — небо, человеку — смерть, Звёзды все принадлежат богам..."

      Они едят в привычном шуме, который бывает в начале почти любого предстоящего насыщенными тренировками дня (то есть буквально каждый их день) — за едой теряется суть сказанных слов, что пропадают, стираются за громким жеванием и биением палочек о дно мисок. Рис сегодня безвкуснее обычного, или после прошедших суток все теперь будет казаться Мегуми блеклым. Каким-то мутным и несвежим, без толики перчинки, блеска, шарма. Он возвращается в обычную жизнь, и та кажется ему обычной чересчур сильно.              Юдзи размахивает руками; в палочках болтается лист салата. Мегуми не может поверить, сложить два и два, глядя в это простодушное задорное лицо, еще ночью с жадностью пожирающее плоть Мегуми, что сидящий перед ним друг и существо, запертое внутри него — практически одно и то же. Как он мог, глядя в глаза Юдзи, покрасневшие от силы и времени, делать все те развратные вещи? И как Юдзи может не чувствовать искр, наполнивших пространство между ними? Искр выдуманных, конечно же, ненастоящих, вымышленных, но не менее ощутимых, чем удары тока. Эти руки, эти губы, его кожа и мягкость волос между пальцами Мегуми… до их ночи был поцелуй, и у Мегуми не укладывается в голове, что из них двоих только он что-то понимает и помнит. Юдзи ему не симпатичен, как и Сукуна — вовсе не цель его любовных стремлений, однако с Юдзи Мегуми бы не лег в одну постель, даже помыслить о таком странно, и негодование по этому поводу относится не к Юдзи вовсе, а к самому себе. С Сукуной же он разделил постель дважды, и явно не собирается жалеть об этом. Если бы Юдзи знал… если бы он понял… как бы он отреагировал? Он бы возненавидел Мегуми? Он бы сказал ему, что тот грязный...?       Наверняка бы так и сказал.              То ли Юдзи развивает свое магическое чутье, то ли Мегуми перегибает палку, но юноша оборачивается и, ни о чем не подозревая, задает самый элементарный вопрос, который логично задать в случае, когда на тебя безосновательно пялятся вот уже несколько минут.              — Фусигуро, у меня что-то на лице?              Откладывая ложку для бульона в сторону, Мегуми моргает в гробовом молчании, затем встает, громко и со скрипом отодвигая тяжелый деревянный стул.              — Нет, все в порядке. Прости, если смутил тебя.              Проходя мимо Юдзи, он улавливает аромат другого тела. Таким же запахом пропитался и он сам, несмотря на полтора часа, проведенные перед завтраком в душевой с грубым куском мыла и мочалкой. Этот запах громче слов и яснее его взгляда, скрывающегося от внимательности Юдзи. Все-таки, его наивность в большинстве своем играет на пользу.              — Пойду пробегусь, — добавляет Фусигуро на выходе не кому-то конкретному, а всем студентам разом.              — Только к десяти чтоб вернулся. Тренировка будет, — строго уведомляет Маки, судя по голосу, что-то тщательно пережевывая.              Переодеваясь в своей комнате, Мегуми не думает о лишнем. По правде говоря, его мысли сейчас — это дрейфующее в море полено: оно вроде и не тонет, но и плывет, не зная куда. На него садятся птицы, его огибают лодки и корабли, а оно плывет. Как и мысли его — плывут, ни на чем не останавливаясь. За последнее время он отвык задавать себе вопросы, потому что на них нужно отвечать. Чтобы ответить, требуется покопаться внутри себя, а подобные раскопки сейчас ни к чему хорошему не приведут. Потому, сворачивая местную археологическую станцию к чертям собачим, парень меняет водолазку на футболку, штаны на спортивные лосины и шорты, а тапочки на кроссовки, не обременяя себя наушниками. Ветер будет ему музыкой, а другого не надо.              Сколько бы бед ни было в его голове, как бы глубоко он не просел в собственных мыслях и чувствах, когда Мегуми бежит — все становится неважным. Биение сердца заполняет черепную коробку, вены на ногах вздуваются, чувствуешь, как напрягается тело и шевелятся мышцы под тонкой кожей; как, кроме физиологии, не остается ничего. Утрамбованная грунтовая тропинка уходит в горы, и он бежит, куда глаза глядят.                            Подкараулив Мегуми у ворот, Юдзи не оставил ему ни шанса остаться незамеченным, перегородив дорогу. Не успев отдышаться, тот, за неимением иного варианты, был вынужден вступить с однокурсником в диалог, содержание которого ему не нравилось изначально.              Юдзи не стал ходит вокруг да около, при этом забавно наворачивая круги вокруг Мегуми, что начал растягиваться после пробежки, пока связки горячие, и спросил:              — Я что-то тебе сделал?              — С чего ты взял? Успокойся.              — У меня ощущение, что я что-то натворил и сам не понял, что, — обиженно скуксился парень, садясь задницей прямо на траву рядом с другом. Мегуми нагнулся к одной ноге, зафиксировался в таком положении на пять секунд, нагнулся ко второй. — О, черт! Неужели тот черничный йогурт в холодильнике был твой? — хватаясь руками за лицо, воскликнул Юдзи.              — Чего? — Мегуми аж распрямился. — Какой еще черничный йогурт?              — Я просто так проголодался вчера вечером, а он стоял неподписанный…              Мегуми начал вспоминать хозяина и-таки вспомнил: после долгой прогулки по городу Нобара заходила в магазин.              — Нет, он не мой, Юдзи. Йогурт Нобара покупала. Вот перед ней и отчитывайся.              Юдзи заметно помрачнел. Да, иметь дело с Кугисаки уже куда сложнее, чем с ним. Тут одним «прости» и щенячьими глазами не отделаешься.              — Лучше бы был твой, — почесал друг голову. — Ладно, куплю ей тортик на празднике, а что на счет тебя?              Мегуми, изрядно уставший после пробежки и бессонных ночей, начинал раздражаться.              — Чего ты заладил, Итадори? Говорю же, все нормально!              — Просто обычно ты молчаливый, и к этому все привыкли. А сегодня ты задумчивый, и вот это уже напрягает.              — Твоя проницательность действует мне на нервы…              Мегуми ни за что в жизни, ни под каким дулом пистолета или клинком самого острого ножа не расскажет Итадори, что произошло. Он скорее умрет, чем останется обличен.              Юдзи поднимается с земли, увязавшись снова за Мегуми, что вяло бредет в общежитие, перекидывая заранее подготовленное полотенце на шею: июльская жара настолько невыносимая, что пот катится ручьями. Но их дальнейший диалог прерывает Годзе, вышагивающий из здания с той самой походкой, которая не предвещает ничего хорошего. Заигрывающе насвистывая под нос, он широкой улыбкой встречает первокурсников.              — О, две головы на месте, а третья где?              Юдзи и Мегуми переглядываются, обмениваясь немым вопросом: «что блять?», пока до Фусигуро не доходит.              — Кугисаки? В столовой была час назад.              Юдзи поразительно кивает, продолжая пребывать в удивленном молчании.              — Значит так. Собираем кумики и дуем в административный корпус. Буду ждать вас в кабинете директора.              — На задание? — спрашивает Юдзи, омраченный. Сатору без лишних слов кивает.              Мегуми задерживается, чтобы закончить начатую растяжку, в то время как учитель, уже, казалось бы, готовый смыться, резко останавливается и разворачивается на сто восемьдесят градусов обратно к студенту. От Юдзи тем временем и след простыл.              — А ты чего так воняешь? — лицо Сатору опустил низко — вот-вот столкнется лбами с Фусигуро — и въедливо в него всматривался всеми своими шестью глазами. Чуть опешив, юный маг старается ответить как можно спокойнее, контролируя силу голоса:              — Так я бегал только что. Вам бы манерам поучиться…              — Не-не, я не про это. Ты пахнешь… — Годзе приближается еще сильнее; почти интимная обстановка заставляет Мегуми вжать голову в плечи. — …мертвечиной. Откуда?              Так вот в чем дело.              Конечно, кто бы сомневался. Шестиглазый маг и не учует подобного? Глупо было рассчитывать остаться незамеченным, но Мегуми повезло с навыками контроля эмоций, чем он и пользуется, методично растирая лицо полотенцем — якобы невзначай.              — Зенин просила притащить на тренировку артефакты из оружейной. Может, одежда пропахла.              — Ты с Итадори ходил?              Мегуми обернулся, решая пока промолчать.              — Запах одинаковый.              — Да, с ним, — наконец, ответил Мегуми.              Под повязкой Сатору основательно нахмурил брови, все так же нагнувшись, всматриваясь в Фусигуро и в его откровенное вранье. Руки в карманах учителя завсегдатаи настолько, что даже удивительно, как он в таком положении не теряет равновесие. «Вот сейчас спалит», — думает Мегуми, продолжая равнодушно заниматься своими делами: снимать промокшую футболку, расшнуровывать кроссовки.              — Ну ладно, — выдает Годзе и выпрямляется, отбрасывая на студента тень своей фигуры. — Помойся тогда что ли, а то… — он замолкает, теряя ухмылку. И не договаривает.              Мегуми кивает; Сатору растворяется за деревьями приусадебной территории: все так же насвистывая, все так же неспешно и вальяжно.              Понял ли Сатору? Определенно. Но вот понял ли мужчина, что именно он понял, вопрос хороший. И Мегуми на него отвечать совсем не хочется.                            Нобара присвистывает, стоит ей открыть в машине Идзити конспект. Мегуми уже изучил его десятью минутами ранее в техникуме. Сегодня они ловят проклинателя.              Если понять проклятья было проще, — это их суть, их смысл жизни, их основа существования — то понять людей становилось в разы труднее. У каждого свои мотивы идти против людей и догм по их защите; у каждого либо вырвали сердце, либо его не было изначально. Проклятиями рождаются, но проклинателями становятся, и Мегуми было совершенно все равно на причины, по которым те сбились с пути. Никакие условности по типу денег, разочарования, душевных мук его не интересовали. Он считал, пока мотал пальцем по экрану айпада, что сошедший с благородного пути мага-заклинателя человек уже никогда не сможет смыть с себя ни клеймо позора, ни кровь с рук, которыми тот самолично вершил ужасные дела.              Нанами бы сказал, что Мегуми еще маленький, и его максимализм слепит ему глаза. Не то чтобы Мегуми это отрицал. Просто все упиралось в ту же незыблемую веру в правосудие и закон, едва ли не выгравированные под его черепом прямо на тканях мозга. Но он соврет, если скажет, что у него не было соблазна поговорить с таким человеком. Тот самый Гето, с которым его сравнили, — специально ли, случайно ли — вызывал особенный интерес не только из-за близости к их учителю, но и ввиду жестокости, которую тот творил. Насколько глубоко должна была быть рана, насколько огромной дыра в сердце, а кровь холодной, чтобы…              — Справитесь быстро — успеете на ужин.              Мегуми отвлек голос Годзе с переднего сидения. Мысль ушла, однако образ длинноволосого мага все стоял у юноши перед глазами. Спросить Сатору? Ответит ли? Мегуми виделись разговоры о Гето чем-то сакральном, но в обратном порядке: как о Дьяволе говорить в храме Бога.              — Почему мы едем на задание в разгар дня? Разве мы не должны делать это… — Нобара фыркнула. — Ну, типо, ночью? Пекло такое, как можно работать в подобных условиях?              — Оккоцу в Африке. Вот у кого действительно пекло, — посмеялся Юдзи.              — И все равно это странно, — продолжила Нобара.              — Этот маг работает по ночам. Соответственно, логично напасть на него днем, когда он расслаблен, отдыхает и не ощущает подвоха.              — Верно, Мегуми. Пять очков в карму за интеллект!              Закатывая глаза, Фусигуро немного позволил и себе улыбнуться, глядя в зеркало заднего вида в лицо учителю.              Машина остановилась возле какой-то поросшей зарослями кустарников тропой в лес, которая раньше, возможно, и вела куда-то, но сейчас… Сейчас выглядела буквально иллюстрацией эпизода из хоррор-фильма про подростков, решивших, что уикенд в глуши — это отличная идея. Все сюжеты таких фильмов заканчивались резней, и их отправляли именно на такую резню с одной только разницей. Им за это заплатят. Мегуми сможет покрыть еще некоторую часть…              — Дальше пешком, — извиняющимся тоном подметил Идзити, поправляя очки.              Оставаясь в машине, он припарковался под низкими ветками старой, уже не плодоносной яблони, чтобы с трассы не привлекать внимания, а Сатору побрел со студентами в глубь, длинными ногами переступая коренья и валуны.              — Давно у нас лесных прогулок не было, — сказал Юдзи, бездумно пиная камень.              — Наша цель на старой ферме. Со стороны кажется, будто она заброшена, но это, конечно же, только со стороны. Вместо животных, по собранным данным, этот проклинатель разводит проклятия. Выше второго уровня вы там найдете вряд ли, зато численностью все они вполне перепрыгивают первый. Я бы сказал особый, но в свете последних событий, — учитель глянул в сторону Итадори, что бы это ни значило; затем продолжил. — «особый» стало понятием растяжимым. Поэтому будем считать так.              — А как он их разводит? — уточнил Мегуми, перемалывая в голове вычитанные отрезки информации. Он шел рядом с Нобарой, которая под ноги смотрела больше, чем трепалась языком. — Я имею в виду, проклятья же не звери какие-нибудь. Их не приручишь.              — Почему? — наивно спросил Годзе, обернувшись в их сторону. Ветка ели едва не полоснула по его лицу, но бесконечность остановила ту ровно в нескольких сантиметрах от чужой щеки. — Если брать с четвертого и выше, знать методику и прочее, то у некоторых даже получается. Редко, безусловно, но получается. Например…              Годзе остановил Фусигуро ладонью, смотря тому в глаза.              — Думаю, у тебя бы тоже получилось.              — С чего вы взяли, учитель? — Мегуми это ничуть не позабавило. Такая уверенность, взявшаяся из ниоткуда, не смущала вовсе. Он решил, что Сатору в очередной раз прикалывается над ним и его самолюбием.              — Мне кажется, это у тебя в крови.              Ответил мужчина и пошел дальше, не обращая внимания на вопросительное лицо студента.              Лес редел, и все четверо магов вышли к началу огромного поля, что выглядел, как отличная площадка для убийств — любой там окажется как на ладони, типичное место для мясорубки; ни спрятаться, ни укрыться. Незасеянное, оно смотрелось уныло в рассаде сорняков; земля, скатавшаяся волнами с последнего пахотного сезонна, застыла и больше не двигалась, подобно человеку, погребенному после смерти. В самом верху холма стоял развалившийся деревянный дом, крыша просела и обвалилась с одной из сторон до первого этажа. Заколоченные окна наверняка не пропускали и сантиметра света, а блевотно-желтые фасады фундамента прочно просели в землю и стали ее частью, нежели самостоятельным сооружением, напоминая зубья допотопного монстра. Справа от когда-то жилого дома стояло здание с вольерами, какие обычно сооружают для крупного рогатого скота. Не менее обветшалое и не менее развалившееся, вся усадебная территория выглядела одним сплошным заброшенным пустырем, требующим сноса. Не будь они магами, и не почуй они еще из леса зловонный запах проклятой энергии, ее след, оставленный на полях кровоточащими чернильными пробоинами, ни за что бы не поверили, что в этом месте существует жизнь. Ну, или правильнее будет сказать — подобие жизни.              — Этот маг ловит четырех- и трех-уровневых проклятий и держит их в клетках. Чтобы приручить зверя, что нужно, Кугисаки? — спросил Сатору.              — Кормить их. Как на дрессировках.              — Верно. Он приручает их кормежкой. И угадайте с одно раза, дорогие детишки, кого именно он скармливает им?              Все трое первокурсников обернулись на своего учителя. Лучезарно улыбаясь, параллельно приспуская вниз повязку на один глаз, Годзе выдает им набор средств связи за пределами завесы, не утруждаясь отвечать на вопрос. Всем и так становится ясно.              Этот козел скармливает им людей. Без всякого сомнения — именно поэтому они здесь.              — В основном старики, бездомные, проститутки с улиц. Эдакий социальный мусорщик, — усмехнулся Сатору. — Но это не отменяет того факта, что он нарушает закон.              — Какой смысл держать при себе столько низких проклятий? — спросил Итадори, буквально сорвав вопрос с языка Мегуми.              — Чтобы прокачивать их. Окна сообщили, что он сначала приручает их к себе, а потом подпускает к людям, задуривая тем мозг какими-то страшилками. Сходя с ума и пугаясь с каждым днем все сильнее, люди высвобождают в пространство проклятую энергию, необходимую для роста проклятий. И, когда проклятие поднимается до предвторого уровня, когда оно способно на кровожадность, голод и злость, оно убивает своего «подопытного» хозяина. Черт, этот парень долбанный гений!              Ни один из ребят не разделял восхищение учителя проклинателем. Переглянувшись, они решили молчаливо сойтись на отсутствии комментариев по последнему замечанию. Оставался еще один вопрос.              — И куда он с ними потом? — наконец, спросил Фусигуро.              — А вот это хороший вопрос. Это вам надо выяснить, хотя у меня есть предположение, что он сбывает их на черном рынке другим магам-проклинателям. Его может не волновать, зачем тем сдались духи, но, на заметку, даже Техникуму иногда требуются проклятия для тренировок. Так что думайте сами, — Сатору буднично улыбнулся, как будто только что не поведал ребятам историю о том, как магический колледж нарушает закон. Во благо обучения, естественно, закрывающее глаза на подобное.              Тем не менее время шло. Надо было выходить на дело.              Нобара опустила завесу, за которой лицо учителя из белого помутнело до пепельно-серого. Радостно помахав им с той стороны, он скрылся в лесу. Прошептав про себя «придурок», девушка повернулась к друзьям.              — Не знаю, как вы, а на ужин у нас сегодня будут гёдза с уткой, так что задерживаться тут я не намерена. Вперед.              Никто не сомневался, что они выберутся отсюда, проблема только в количестве времени.                            Их были полчища.       Во всех смыслах. Огромные полчища монстров — всюду, куда хватало глаз.              Мелкие, но такие доставучие — проклятия выползали из всех щелей, углов, дыр и выступов. И, когда ни одного не осталось, выяснилось, что весь дом, да и убранство снаружи тоже, держится только на них одних. Пока проклятия существовали внутри зданий, те поддерживали свою форму, плоть, доживая дольше отведенного им времени. Проклятья стали частью конструкций фасадов, вживились в дерево и камень, стали буквально домом. И это все повалилось к собачьей матери, стоило студентам начать уничтожать «фундамент».              Из самой дальней комнатой, как из кокона, из сердца этого ада, показался тот, из-за кого Мегуми, Нобара и Юдзи были здесь. Выползая, он тащил по грязному, заляпанному плазмой и зеленой кровью своих питомцев полу длинные рукава, из-под которых выглядывали костяные культяпки кистей.       Проклинателем оказался невысокий мужичок лет сорока, грязный, облезлый, словно кот из подворотни, чьи волосы спутались и скатались от грязи и пота, чья кожа напоминала старческие заплаты. Порванная, в бесконечных швах одежда не выдавала в нем человека, зарабатывающего деньги на своем детище. Зато выдавала явного фанатика, чей внешний вид послужил отвращением для Нобары, моментально скривившей нос:              — Ну и страхолюдина.              Разговаривая на неизвестном для магов языке, проклинатель вытянул вперед руки, призывая защитить его. В момент начала битвы Мегуми был абсолютно уверен, что где-то за пределами завесы сидит Сатору и веселиться с того, как сильно он их подставил. Мелкие проклятия… никто не говорил, что их будет больше полутысячи!              В углу сарая валялись куски тел, которые дети замечали по ходу дела, то ли еще не готовые к употреблению, то ли уже вышедшие из употребления. Распространявшийся по территории загонов запах гниения привлекал мух, во внутренностях тканей ворочались опарыши, отвлекая, если не их троих, то Мегуми уж точно. От этого звука у него зудело в мозгах, он дергал по возможности головой и никак не мог избавиться от ощущения, что те ползают прямо внутри него, под кожей, внутри полых костей, обвивают стенки кишечника и сосудов.              Но отвлекаться на посторонние вещи было некогда: они с Юдзи на пару в первые пару часов убили не меньше сотни мелких проклятий, пока Нобара практически в одиночку расправлялась с проклинателем. Порванная юбка не такая большая трата за уцелевшую ногу, что та успела спасти от прямого удара в порыве сражения.              Юдзи с Мегуми обкидывали проклятия техниками, стараясь помочь девушке, отвлечь на себя как можно больше бестолковых, но мешающихся противников. Слаженная работа в команде давно виделась первокурсникам единственно верной техникой, когда те попадали на задание вместе. Никаких разделений, геройствований и эгоизма, что может стоить кому-нибудь из них драгоценной жизни. И если у Юдзи однажды был второй шанс, то у Мегуми с Нобарой, насколько они могли помнить, такой привилегии не было.                            Их одежда… нет, кажется, даже сама кожа пропиталась вонью крови этих бесконечных чудовищ. Сбившись со счета, Мегуми перестал думать, считать и анализировать. Руки работали за него, меч в руках сам по себе, тени действовали на инстинктах победить. На юношах не осталось места, не задействованного в бою.              Живым этот обесчестенный человек так и не дался. В момент его уязвимого падения после атаки Кугисаки, Мегуми выпустил гончую, и та в последний раз вгрызлась в смердящую плоть, ломая незнакомцу шею. Победный хруст, после которого начало рушиться все.              Стоило мужику коснуться мертвым телом прогнивших досок татами в главной комнате, как их троих едва не завалило обломками в первые минуты. Без силы, держащей местные своды, брусья показали свой истинный обветшалый вид. Большая часть моментально превратилась в труху, из которой выползали пауки, тля и прочие насекомые. Под грудой руин, не в силах стереть пыль даже с лица, не говоря про одежду, Мегуми в последний раз ударил по лапе еще трепыхающегося проклятья, и затем все стихло. Дымка обрушения заслоняла обзор, но их еще буквально минуту назад поле боя сейчас выглядело просто свалкой деревянного мусора.              Завеса рассеялась, и солнце ласково пригревало ребят, пока те валялись прямо на земле.              Итадори повредил руку, а Фусигуро едва не лишился рассудка от запаха гниющего и разлагающегося мяса.              Так как обезумевший дядька не стал вести с ними никакие переговоры, отвечая лишь непонятной слуху руганью, Мегуми рассудил, что половину задания они все же провалили. Для чего тот держал проклятия? Кому их отдавал? Как перевозил людей и насколько долго этим занимался? Все ответы канули в лету вместе с проломленным черепом, из которого теперь торчал гвоздь одной из уцелевшей чудом доски. Кровь стекала с ржавого металла, переливалась на солнце насыщенным гранатом. И, отчего-то, глядя на эту картину…       Фусигуро вырвало. Привыкший уже, казалось бы, ко всему…              — Ну-ну, — друг осторожно похлопал его по спине. Кугисаки с треском оторвала шмоток синей ткани от остатков своей форменной юбки и молча протянула ему. — Перегрелся, похоже.              Обтирая рот поданной тряпкой, Мегуми молчит.              Его вывернуло не поэтому. Дело вовсе не в переутомлении, за которым тянется вселенская усталость, буквально ломающая кости и выворачивающая наизнанку, когда любое движение, кажется, отдает сразу во все больные, отшибленные места разом, да и не в виде насаженного лицом на гвоздь человека, ведь странно называть лицом месиво из тканей и хрящей, странно называть человеком существо, уподобившегося проклятиям. Дело даже не в омерзительном запахе, никак не покидающем нос и все еще обволакивающем территорию участка.              Дело в непонимании чужих поступков настолько, что Фусигуро скорее вывернет уже опустошенный после переваренного завтрака желудок, чем попытается разобраться в чужих намерениях. Его стошнило не из-за отвращения внешнего, а из-за отвращения внутреннего. Как, наделенный магической силой, заклинатель мог опуститься так низко, выглядеть так ужасно и верить в свой бред так отчаянно? Мир не одинаковый, говорил ему Сатору на пару с Кенто. Люди разные настолько, что измеритель удивления в какой-то момент просто-напросто откажет, сломается, и ты перестанешь думать о них вовсе. Измерять чужую жизнь, сравнивать со своей, давать той оценку объективности, нужности, правильности просто бессмысленно, иначе есть вариант утонуть в этом самому.              Это тоже побочка его тренировок? Чем сильнее он становится, чем дальше развивается по ступеням освоения самого себя и магии, тем высокомернее его эго. Гордыня, прикрываясь осознанностью собственных сил и возможностей, вырывается наружу через желчь, наполнившую рот юноши. Он думает, что, если бы была возможность, он бы убил того мужика снова. И пусть эта мысль пролетела незаметно, секундно, теряясь машинально где-то в темноте памяти, бесследным ее появление не осталось.              Они уже ехали в машине, явно потребующей чистку салона после них, когда на щеке задремавшего Юдзи появился глаз и рот с клыками в обрамлении небольшого количества меток. Посмотрев на Мегуми долгим пронзительным взглядом, Сукуна не позволил себе ни единого комментария, оставаясь незамеченным для сосуда. Он лишь ухмыльнулся, широко разведя уголки своего поганого зубастого рта в стороны так сильно, что, казалось, кожи на той стороне лица будет мало. Из этой ухмылки не вырвался смех, буквально читавшийся в одиноком красном глазу. «Ты — как открытая книга», — вспомнил юноша слова Двуликого о себе. Исчезнув, проклятие оставило послевкусие победителя, хотя ни схватки, ни словесной перепалки между ними не было. Никто, кроме Фусигуро, его не увидел и не заметил. Годзе с ними не было, а Идзити со стекающим струйкой по виску потом вел машину, всецело поглощенный процессом.                            Он был чем-то не столько огорчен, сколько бессильно опечален. Или скорее раздражен. Взгляд блуждал по пустоте перед ним, не в силах на чем-то задержаться. Он дергано отстукивал ладонью дробь по татами, вряд ли замечая это. Старая книга в руках расплывалась текстом, пачкала чернилами страницы, не давая никакого смысла.              Дневное задание не выходило у Мегуми из головы. Вернее, мысли, напомнившие голову после.              — Думаешь, мы ничего не понимаем? — горько усмехнулся Мегуми, не глядя в глаза проклятию.              Сукуна непонимающе приблизился, присаживаясь возле юноши на корточки — слегка поодаль.              — Не понимаем, что мир сошел с ума. Не понимаем, кого защищаем. Ведь маги идиоты по-твоему мнению.              — Высокомерно рассуждать, что я вообще о вас думаю, — хладнокровно ответил мужчина.              — Да ты же постоянно ворчишь! Постоянно тычешь нас носом в это. Постоянно!              — От скуки. Забавы ради, не более. Подначивать детишек иногда полезно.              — Бред. Ты действительно так считаешь, иначе бы не сокрушался на Юдзи, не попрекал магов в их слепоте. Ты тратишь слишком много времени на то, чтобы в очередной раз показать, как мы ошибаемся.              На это Сукуна никак не ответил, хотя вряд ли Мегуми сейчас требовался его ответ. Готовая выплеснуться наружу мысль в любом случае будет услышана — и чужое вмешательство вряд ли ей помешает.              — Думаешь, раз мне семнадцать, я жизни не видел?              Сукуна так не думал. Ему были не интересны слова, его любопытство притягивала реакция мага, каждая жилка которого натянулась, наэлектризовалась. Была готова сокрушаться, защищаться. Нападать.              — Я, в отличие от Итадори, читаю информацию, которую нам выдают перед заданиями. Ему бы тоже не помешало, но разве он будет тратить время на «такую ерунду»? — фыркнув, юноша закатил глаза. — Взять хотя бы ту колонию для несовершеннолетних.              Самодовольно улыбнувшись, Двуликий с наслаждением вспомнил тот вечер и свою фантастическую выходку. Замечая на его лице откровенные эмоции счастья, Мегуми только вдохнул поглубже.              — Да, тот самый день, когда ты убил Итадори.              И Сукуна с радостью сделал бы это столько раз, сколько потребовалось, чтобы увидеть выражение скорби и глубокой потери в глазах Фусигуро. Видеть чужое отчаяние перед невозможностью помочь.              — Большая часть заключенных — преступники, осужденные за распространение наркотиков, езду в нетрезвом виде, грабежи и разбои. Но среди них было не мало и тех, кто попал туда после убийства или изнасилования. Или того и другого вместе. Их не пять человек. И не десять. А процентов пятнадцать от всей численности осужденных. Если вдуматься — все, кто там сидел, такие же дети, как и мы. И эти дети уже попробовали на вкус чужую смерть.              Мегуми замолчал, чтобы отдышаться. Кусая себя за нижнюю губу, его ресницы мелко подрагивали, но реветь он точно не собирался.              — По статистике около девяноста процентов отбывающих срок наказания людей после выхода из тюрьмы совершают те же преступления снова. Из чего напрашивается вывод: если ты однажды перешел черту закона, понадобится достаточно усилий, чтобы снова стать человеком, — рассматривая свои пальцы, сухо констатировал Мегуми. — Мы ехали спасать нелюдей. Тех, кого уже, по большей части, спасти невозможно.              Сукуна приблизился, немного сокращая расстояние между ними, уже представляя, куда скатится вся эта бесконечная заунывная тирада. Он ждал, когда Мегуми скажет самое важное.              — В той квартире, где мы жили с Цумики, пока были маленькие, стены тоньше нарезки хлеба в магазине. Однажды мы услышали детский вопль, а через пару минут к нам в дверь застучали. На пороге, рыдая, стоял мальчик лет семи. Он кричал, чтобы мы что-нибудь сделали, иначе папа убьет маму. Цумики вызвала полицию. Мужика увезли. А уже через две недели мы узнали, что эта женщина забрала заявление, прощая этому уебку все, — маг так сильно скривил рот в ухмылке, что на мгновение перестал быть похожим на самого себя. Он зло шикнул. — Позже, когда я учился в третьем классе средней школы, мы с этой женщиной пересеклись в лифте. Я на нее не смотрел. Тогда она сказала: «Думаешь, я не знаю, что ты и твоя сестра презираете меня? Но что мне делать? У меня двое детей и учительская зарплата. Я терплю его, чтобы дома было, что жрать». Она заплакала и вышла на этаж ниже моего. И знаешь, что я почувствовал, глядя ей в спину?              Оборачиваясь на Сукуну, Мегуми выжидающе усмехался. Смотря во все четыре глаза одновременно, он уверенно ответил сам себе:              — Гребанное презрение. Вот что я, блять, почувствовал. Она уходила, а я думал: «Так тебе и надо», переживая о детях, которых она обрекла на насилие.              В нем вскипала надменность, томящаяся над огнем злобы и безразличия к людям. Она бурлила, шипела и изливалась всеми эти грязными словами, будто ядом. Маг не должен себя вести подобным образом, но он вел. И понимал, что таких, как он, десятки. Что до него уже был как минимум один маг, начавший мыслить подобными категориями.              Не следя за действиями собеседника, Мегуми ощутил движение прямо за своей спиной, продолжая разговор с чем-то незримым перед глазами.              — Я знаю, что в квартале от нас какой-то мужик, обкурившись со своими дружками, изнасиловал своего девятилетнего сына горлышком от бутылки. Узнал, потому что мальчик ходил со мной в один класс. В то время я мало что понимал, но Цумики, когда услышала новости от других родителей на собрании, потом долго плакала, повторяя: «Почему люди такие жестокие?».              Мегуми просто говорил. Ему просто нужно было это кому-то сказать. Не Юдзи, не Нобаре, не Сатору. Почему-то именно ему.              — В деревне Нобары дети издевались над одной девушкой. Там даже повода как такого не было, она лишь переехала из города в сельскую местность, а люди уже окрестили ее «гордячкой», напрочь испортили жизнь и буквально вытравили из деревни. За что? — риторически спрашивал Мегуми. — Из-за собственной выдуманной обиды, которая наверняка появилась лишь из зависти.              Он снова замолчал. В голове роились сотни подобных историй, которые можно было часами сидеть и рассказывать. В этом не было смысла. Ничем, кроме травления собственной же души, Мегуми не занимался. Другому все равно на озвученное, и страдалец здесь только он сам.              — Я знаю, что мир катится в ад. Знаю, что люди в нем сошли с ума от злобы, ненависти, зависти и похоти друг к другу.              Возле шеи нагрелся воздух. Отодвигая в сторону его волосы, оно дышало, расплавляя кожу.              — Я научился не поднимать взгляд в толпе. Потому что страшно увидеть, прочитать в глазах напротив черноту чужой души. Или вовсе ее отсутствие. Страшно представить, как у людей между строками их бытовых дел, затерявшись, таится что-то ужасно плохое.              Поцелуй обжог затылок в районе позвоночника. Две руки оплели тело, сцепляя тисками в районе живота.              — Думаю, я начал понимать, почему Сатору носит свою повязку. Не как остальные маги, дабы избежать неловкой встречи с проклятием, а чтобы не видеть их — людей. Чтобы не испытывать лишний раз соблазна послать все к черту. Как Гето.              Проклятие грузно заворчало, нечленораздельно сокрушаясь резкими касаниями своего рта открытых участков юноши. За ухо больно укусили.              — Не говори о них. Они меня бесят.              Мегуми было все равно. Поддаваясь, он лениво менял расположение головы, обнажая то одну сторону шеи, то другую.              — Главная проблема людей в том, что их, в отличие от проклятий, нельзя убивать, — и маг едва поверил в то, что это вырвалось из его рта. — Какими бы ужасными те ни были.              — Кто сказал нельзя?              В последующем за фразой касании спрятали ухмылку и желание, что отразилось на отчетливых сосущих звуках. Оттягивая кожу, проклятие тут же возвращалось к телу снова. Мегуми постепенно терял связь с реальным миром. Только диалог мог удерживать голову в светлости.              — По закону нельзя. Я пытаюсь сделать так, чтобы хорошие люди получили справедливое отношение к себе через механизм работы закона. Я всего лишь винтик в огромной системе.              — Ты можешь быть этой системой.              За волосы потянули, и, поддаваясь давлению, юноша прикрыл глаза от постепенно растекающегося тепла, которое шло от шеи.              Полностью расположившись за спиной Мегуми, Двуликий словно повторял изгибы чужого тела, продолжал его, поддерживал. Стал частью тела Мегуми. Он сидел так близко и так ровно оплетал юношу, будто между ними не было никаких преград, даже законов физики.              — У меня нет синдрома Бога, как у некоторых, — улыбнулся Мегуми, не понимая, кого имеет в виду. Слишком много претендентов на этот статус. — Я не Юдзи. Это он строит из себя героя, пытается спасти даже самую заблудшую овечку. Я — нет. Я не герой. Я маг. Я просто делаю свою работу, потому что знаю, что это правильно.              — А что ты чувствуешь?              Влажные теплые поцелуи.              — Это не важно. Понимаю, к чему ты клонишь. Но, — Мегуми позволил себе обернуться, повернув лицо к Сукуне, тем самым приблизившись еще сильнее. — Если бы я хотел, я бы уже встал по другую сторону. Тебе не переубедить меня и не сломить мои убеждения.              — Тогда на кой черт ты все это рассказываешь? — наклонившись, мужчина положил оставшиеся две руки на плечи и голову Мегуми. Он с жадностью глядел на его губы, в нетерпении облизывая собственные.              — Не думай, что мы идиоты.              — Вы идиоты.              Он был очень близко к Мегуми.              — Нет. И в этом наше отличие. Мы видим, каков мир, принимаем и защищаем его даже таким. Защищаем всех без исключений.              — Это упрек?              Сукуна стал часто задавать уточняющие вопросы, будто не был в состоянии разобраться сам. Как если бы Мегуми перед ним был головоломкой без возможности решить ее.              — Нет, — неожиданно для себя ответил юноша, не отстраняясь. — Ты же проклятие. Нет смысла упрекать существо, созданное убивать. Это типо… твоя работа.              И он слегка посмеялся.              — Ты делаешь свою работу. Я свою. Просто мы на разных концах одной линии, боремся, кто перетянет канат на себя. Я бы мог попытаться убедить тебя стать хорошим, начать помогать нам, вот только…              Мегуми поддался вперед сам. Впервые за весь разговор.              Выдыхая в чужой рот, он сказал.              — Ты пошлешь меня нахуй, и это будет до скучного предсказуемо. Да и Совет скорее всего никогда тебе не поверит, — шепот заполонил воздух между ними. — Лучше я стану сильнее. И…              Раскрывая рот, он опустил немного веки, сосредоточившись исключительно на дыхании перед собой.              — …Убью тебя.              Не дав проклятию возможности на ответную реплику, Мегуми поддался желанию и поцеловал Сукуну, самовольно выбирая темп и силу.                            Никто не давал им выходной, даже несмотря на праздничное настроение во всем Токио. Танабата, наконец, наступила, и дети с самого утра гладили юкаты и кимоно, взрослые готовили угощения, а на площадях и набережных расставляли торговые палатки с традиционными угощениями. Техникум возвышался над городом, но и в его окна заглядывал фантомный аромат сладостей: жженый сахар выделялся особенно сильно. На завтрак студентам приготовили лапшу сомэн в охлажденном виде, что, несомненно, и есть первым вестником торжества, однако потом их ждали все те же учения и тренировки.              Вернувшийся из командировки Нанами с помощником выматывали второкурсников на поле, и Панда из-за жары к обеду едва мог двигаться, бедняга. Инумаки решил проблему гениально.              — Лосось.              Сказал он, вставая перед товарищем со шлангом, в котором пока не было воды. Мегуми с Нобарой наблюдали издалека, а Юдзи сразу присоединился к водным процедурам, снимая верх формы прямо на бегу с радостным кличем. Все шестеро к обеду вернулись вымокшие до нитки. Фусигуро и Кугисаки окатили «за компанию».              Их в любой момент могли вызвать. По слухам в Киото сейчас как раз шла какая-то сложная операция, и всем студентам Киотского Техникума уж точно было не до общего праздника. И, хотя в праздники уровень страха и одержимости ощутимо ниже, чем в другие дни календаря, терять бдительность не стоило. Так они просидели до вечера — в относительном беспокойстве, в ожидании задания, что рухнет им на головы, пока Годзе не ворвался в общую гостиную с радостным заявлением, размахивая соломенным декоративным веером.              — Все идем гулять!              — В чем подвох? — без промедлений спросила Маки.              — Надо охранять гражданских. Убьем двух зайцев сразу!              Нанами отказался по неотложным делам, и уже через минуту от него простыл след. Остальные, включая Иэйри, лениво сворачивающей медицинский халат в трубочку, одушевленно восприняли эту идею и пошли собираться. Девушек отправили на машине с водителем; парни добирались на такси. Годзе воспользовался телепортацией, потратив проклятую энергию. Панда, что был вынужден притворяться на людях ростовой куклой, пошел пешком, сетуя на дискриминацию панд в мире и небольшое количество организаций, в которые можно было бы пожаловаться.                            Годзе снял им несколько столиков в одном ресторанчике с открытой летней кухней и партером на набережной. Пожилые японцы, приобнимая друг друга, охотно пританцовывали под живую музыку, смеялись и хохотали. Компания, появившаяся почти в самом конце вечера, когда уже село солнце, не вызывала вопросов — каждый был занят своим делом, отдыхал и веселился, а без формы они выглядели обычными людьми.              Сёко с Сатору сидели за баром. Женщина выпивала, ее спутник нет. Мегуми отчетливо помнит заповеди учителя, от которых тот не отходит даже по праздникам, однако фраза Иэйри о том, что в их мире нужна сублимация, и раз Сатору не пьет и не курит, значит, он сбрасывает стресс каким-то другим образом, немного беспокоила юношу. Не в его компетенции заботиться о сильнейшем маге в Японии, но все же… О чем-то разговаривая, Годзе широко жестикулировал, однажды чуть не свалился со стула, пока его спутница опустошила пинту светлого пива менее, чем за полчаса. А потом вторую.              Юдзи почти сразу убежал танцевать. Маки его в этом поддержала, и вдвоем они составляли весьма странную парочку. Тогэ набивал желудок раменом, пока их с Нобарой хватило только на закуски и содовую. Каждый за расслабленностью своего поведения следил за обстановкой вокруг себя и сканировал ту на наличие чего бы то ни было подозрительного.              Фонарики под деревянным навесом беседок согревали своим медовым светом, дарили ощущение гармонии, уюта. Это вовсе не те факелы и янтарные свечи в пространстве Сукуны, нет.              Здесь все по-доброму, чуть менее волшебно, но чуть более уютно. В такие моменты ты веришь в чудеса больше, чем в обычное время жизни, а музыка и окружающие только усиливают эффект беззаботности и спокойствия. Удивительно, что, пока они сидят и любуются ясным звездным небом, пока хлопают и подпевают, где-то на задворках улиц, города, префектуры или целой страны какое-то проклятие убивает людей. Если так думать, маги никогда не должны позволять себе отдых, ведь, когда они отдыхают, люди платятся за это жизнями. Гипертрофированная ответственность, от которой и с ума сойти недолго.              Мегуми отвлекается на Нобару, безотрывно следящей за Итадори в толпе других, таких же беспечно танцующих подростков и взрослых.              — Тебе не кажется это забавным? — задает она вопрос без какой-либо на то конкретики. Юноша решает промолчать и дать подруге закончить. — Я имею в виду, что внутри Юдзи сидит самое ужасное проклятие за всю историю магии, которую не смогли победить ни люди, ни шаманы, а он живет с этим, как ни в чем не бывало.              — Ты упрекаешь его?              — Вовсе нет. Наоборот, — девушка все еще не смотрит на собеседника. — Я им в какой-то степени восхищаюсь. Зная, что из тебя в любой момент может выбраться монстр и поубивать всех, до кого дотянется, и при этом заниматься своими делами, тренироваться, спать, есть, гулять, смотреть кино — это по-настоящему сильный поступок. Нести на себе столь тяжкий груз со столь неунывающим лицом, пожалуй, под силу только ему. И все же одна вещь меня расстраивает.              — Какая? — Мегуми подсаживается немного ближе.              — Сколько бы хороших поступков он не совершал, как бы сильно не стремился завтра стать лучше себя сегодняшнего, сколько бы людей не спас и как бы не разбивался в лепешку за каждого, всегда будут те, кто вместо «Юдзи Итадори» будет видеть в нем лишь «Короля проклятий». Для них он всегда будет стеклянной коробкой, полезным сосудом, врагом, и, если с нашим весельчаком что-то случится, те лишь скажут: «Так даже лучше», ни секунды не потратив на скорбь. Источник постоянной опасности, а мы едим с ним за одним столом, сидим в машине и доверяем собственную жизнь. А ведь мы не высокоранговые маги, Фусигуро, мы — дети, что едва толпой могут одолеть проклятие первого уровня. Мы должны бояться его больше всех, так почему… — Нобара сделала паузу, сглатывая. — …Почему для нас все наоборот? Почему я смотрю на него и вижу только Юдзи? Как можно в таком светлом человеке видеть зло? И насколько этот парень действительно силен, раз держит внутри себя самого Двуликого? У меня в голове не укладывается.              Мегуми прекрасно ее понимает. Он и сам нет-нет, да и задумается о подобном. Юдзи для Сукуны, и правда, как стеклянная ширма: он все видит, слышит, анализирует, воспринимает, но ничего не может сделать. Но, подобно любой материи, ширма может износиться и выпустить заточенное в ней чудовище на свободу. Тогда, дорвавшийся до власти, чудовище сметет под себя все и всех. Когда треснет стекло клетки? Никто не знает, включая самого Итадори. И, Мегуми в этом абсолютно уверен, обвинят в этом Итадори. И Годзе, за него поручившегося. И Мегуми за то, что проявил слабость в его отношении. Виновных найдут, убитых не спасти, а все заслуги Юдзи будут успешно забыты.       Да, он понимал Нобару и ее полемику.              — Наверное, дело в недалекости ума, — продолжала Нобара, слегка посмеиваясь. — Юдзи никогда не рефлексирует на подобные вещи.       — Я думаю, если бы он начал, это бы плохо кончилось, — иронично подметил юноша. Нобара рассмеялась себе в сжатый кулачок.       — Ну да, не все могут сдерживать свои суицидальные наклонности так хорошо, как ты.              — Дело не в этом, — вступился Мегуми, отпивая из стакана грушевую газировку. — Просто подобные рассуждения все равно ни к чему не приведут. Они верные, но бессмысленные. Мы можем говорить об этом, но вот Юдзи лучше не заморачивать подобным голову. Иначе, кто знает, куда заведут его сомнения на счет своей особенности. Если для поддержания сил ему нужно быть в осознанном неведении — то пусть так оно и будет. Окажем Двуликому медвежью услугу? Забудем о его существовании хотя бы на один вечер. Кто он такой, чтобы портить нам праздник?              Высокомерно было говорить так о том, кто показал ему величие прошлого, кто обучал его и давал знания. Однако, в конце концов, суть от этого не менялась: они враги, и парень ни за секунду не собирался об этом забывать. Его ночные кошмары не касаются реальности. Его ночные кошмары — это параллельная вселенная, которую тот позволяет себе исходя из глупой приходи сложившихся обстоятельств заключенного контракта. Не более.              К тому же, если уж и говорить о «ходячей бомбе замедленного действия», то в таком случае Фусигуро тоже относится к этой незавидной категории, просто Кугисаки, как и все остальные, об этом не знает. И если с Юдзи все откровенно понятно (Двуликий выберется наружу, убьет и его, и человечество), то в ситуации с Мегуми не ясно ничего. Поэтому, кто тут опаснее, еще нужно подумать.              Вот только думать не хотелось. Поздно. Все уже сделано. Сукуна держит за хребет их обоих, хотят ребята того или нет. И пока Юдзи диктует Сукуне свои правила, то Сукуна диктует их Мегуми. Такова реальность.              Итадори что-то рассмешило, и он, не стесняясь, заливался смехом. К ним подошел Годзе, слегка пританцовывая, сдержанно и филигранно двигаясь под музыку. Его небесно-голубая рубашка подходила к глазам, скрытым черными круглыми очками, а волосы серебрились в свете фонариков. К Маки присоединились ее одногруппники, и сейчас только Мегуми с Нобарой сидели под тентом ресторанчика. А, ну и Сёко продолжала выбирать компанию алкоголя, предпочитая ту обществу людей. В каком-то смысле студенты ее понимали и принимали ее выбор.              — Смотри-смотри! — воскликнула девушка. Мегуми посмотрел в ту сторону, куда она указывала.              Годзе пригласил Маки на танец, и та, сдерживая смех, наступала своему учителю на ноги в некотором подобии испанского вальса, параллельно ловила испанский стыд, но продолжала, а Тогэ снимал это на телефон. Мей будет в ярости, думал Мегуми, если ей это отправить. Показать, как беззаботно и с удовольствием ее сестра проводит время. Тем временем Сатору собрал немало внимания женской аудитории, и, стоило музыки закончиться, мужчина оказался окружен поклонницами самых разных возрастов — от школьниц до бальзаковского — и было не понятно, так ли ему неприятно это внимание. Сродни дозволению, те просто ворковали вокруг него во славу прирожденной красоты, не более.              Завидев две пары глаз со стороны столиков, учитель яростно замахал им, призывая присоединиться. Заиграло что-то зажигательное. Мегуми стало занятно, ходит ли Сатору в ночные клубы и занимается ли он со своими поклонницами…              — Ты как хочешь, а я пойду к ним. Надоело жопу отсиживать, — сказала Нобара и встала. Не то чтобы Мегуми держал ее при себе насильно. Он вообще заметил, что некоторые фразы его подруги относились к группе «оскорбления ради оскорблений». Не пытаясь никого задеть намеренно, она лишь выказывала свойственную ей грубость, которой нужно было время от времени куда-то деваться.              — Иди, — поэтому он так просто ей и ответил.              — А ты не пойдешь?              — Куда? Танцевать? — усмехнувшись, он пальцем подцепил уже остывшее луковое колечко и забросил то в рот. — Не, я пас. Лучше схожу, на море посмотрю.              — Ну ты и зануда, Фусигуро.              — От грубиянки слышу.              Девушка послала ему воздушный поцелуй, подмигнула и ускакала на своих высоких летних босоножках к остальным, рискуя ненароком подвернуть на них ногу. Короткая юбка так опасно приподнималась, оголяя бедра, что парню захотелось прикрыть ее собой.              «Что-то меня поплавило», — заметил юноша, отворачиваясь. Мало ли, как Кугисаки одевается? Не его это дело, и она его об этом уж точно не спрашивала.              Сёко курила в отдалении, и он порывался составить ей компанию, вот только… Что-то в чужом уединении было такое сокровенное и интимное, что своим поведением первокурсник грозил разрушить нечто важное. Поэтому Мегуми отказался от этой идеи и просто смотрел на пейзаж вокруг. Через пару минут к нему подошла одна из официанток и в качестве бонуса к заказу выдала, не глядя, пучок тканевых лент и маркер в честь праздника — один на всю компанию.              — Если не знаете, куда будете вешать, то наши посетители обычно на вишню заплетают. Вон на ту, — и махнула в район парковой зоны, где в центре столпились люди аккурат возле величавой вишни, уже усеянной лентами.              Он поблагодарил девушку; та ушла раздавать их другим посетителям. Скоро наступит полночь: запустят бумажные фонари, зажгут фейерверки. Надо успевать, но все танцуют и им явно не до ленточек.              Мегуми выложил разноцветные кусочки материи перед собой на столешнице, отодвинув стаканы и тарелки с едой, выбирая одну себе. Потом подумал и, мысленно извиняясь, взял еще и за Нобару и Юдзи, и на всех трех написал одно и тоже. Короткая емкая фраза, отражающая смысл их жизни. Без этого пожелания остальное — пустой звук.              «Мы хотим прожить как можно дольше», — написал он.              Меланхолия накатила на него, как всегда бывает, когда окунаешься в суть проблем, у которых нет решения. Его захлестнула тоска, отчего юноша не заметил, что веселая танцевальная музыка сменилась медленной. На партер высыпались парочки, подружки или просто одиночки в сопровождении друг друга, чтобы порадоваться, что хотя бы друзья и знакомые у них есть. В руках мага лежало три ленты: синяя — его, салатовая — Нобары, красная — Юдзи. Он почти поднялся, чтобы пойти к вишне.              Когда перед его глазами протянулась ладонь со знакомыми мозолистыми пальцами.              — Как ты вовремя, Юдзи. Нам тут выдали… я за вас написал… пошли, поможешь…              Говорил он обрывками, приподнимаясь с деревянной скамейки.              Толстовка, в которую был одет его друг, имела достаточно длинные рукава, чтобы скрыть запястья и рисунки на них, а в перевернутом положении и цвет ногтей оказался незаметен. Мегуми поднял голову, и на него совершенно буднично смотрел Сукуна в теле Юдзи — каким маги видели Двуликого практически всегда. В одежде подростка тот все еще выглядел весьма комично.              Юноша собирался возмутиться, как проклятие прислонило свой указательный палец к губам в просьбе промолчать. И Мегуми промолчал, но скорее на автомате, нежели из-за желания повиноваться.              — Этот дурачок думает, что во всю развлекается, так что у нас есть чуть больше трех минут, пока он не придет в себя. Специально копил силы, чтобы у нас появилось время на этой стороне.              «Эта сторона», — подумал Мегуми. — «Это он про внешний мир?»              — А остальные? — зачем-то поинтересовался Мегуми, оглядываясь. В первую очередь, нужно было выразить негодование, так почему наружу вырвалось совсем иная фраза?              — Остальные нас просто-напросто не видят. Пока что, — спокойно ответил Двуликий, едва заметно улыбаясь. Его взгляд говорил: «Да, я могу и такое, как тебе?», но спросил он другое. — Составишь мне компанию?              — Компанию куда?              — Будешь моей парой.              Мегуми посмотрел на полный танцпол ничего не понимающих людей, покачивающихся в такт лениво, по-любовному уютно, звучащей музыке. Выйти в толпу с ним? Да он издевается.              Видимо, выражение лица юноши говорило само за себя, от чего Сукуна, если можно так сказать, слегка рассмеялся.              — Да брось, Фусигуро! Я тысячу лет не танцевал. Буквально. Не отказывай мне в удовольствии, будь так любезен.              Маг решил, что дело в неожиданной вежливости и улыбке, которую на лице проклятия никогда не встретишь. Именно поэтому он, ошеломленный, все же протянул молча руку в протянутую повторно ладонь, и позволил утянуть себя в самый центр партера. Люди расступались перед ними, как волна перед гребнем лодки — словно специально. Притянув его к себе за талию, Сукуна оплел чужое тело широкой ладонью, задерживаясь в районе поясницы, а вторую он держал вытянутой слева от себя — будто настоящий джентльмен — и «вел» Мегуми за собой, как и полагается в подобных случаях.              У Мегуми не было варианта, кроме как перекинуть свою собственную руку на шею друга, временно находящегося в прострации. Неловкость момента зашкаливала все возможные пределы. И тем не менее Сукуна смотрел прямо ему в глаза, не отворачиваясь и не пряча взгляд. Потому и Мегуми смотрел прямо на него.              Спустя пару секунд его сердце успокоилось.              Интересно, куда подевался учитель Годзе, и что было бы, заметь он его в таком странном моменте?              — О чем думаешь, Фусигуро? — спросил Двуликий. Голос был тихим и вкрадчивым. Кажется, проведенная вместе ночь возымела эффект больший, чем следовало. У юноши кружило голову.              — Думаю о том, куда подевался Сатору. Он бы не позволил обвести себя вокруг пальца.              — Поверь, белобрысый сейчас более чем занят, и в ближайшие полчаса уж точно не появится.              — Ты знаешь, где он? — с волнением заинтересовался Мегуми.              — Да, заметил, куда он уходил. Но мне не нравится, что ты говоришь о нем, так что перестань, пока я не разозлился.              «Ну прямо игра в кошки-мышки», — раздосадовано шикнул маг про себя.              — Раздражает, что в этом теле я ниже тебя, Фусигуро, — продолжает Двуликий, и эта фраза откровенно забавляет Мегуми.              Он позволяет себе улыбнуться против воли.              — А мне кажется это весьма справедливым. Хоть где-то я выше тебя, — язвит маг. — Сразу кажешься таким безобидным.              — Этот ваш праздник откровенное дерьмо. Музыку — и ту сумели испоганить. Вон, в белой рубахе, — проклятие кивает в сторону одного из солистов. — вообще нот не слышит. Оторвать бы ему руки да засунуть в пасть свиньям, все равно толку от них никакого.              Мегуми не стал обращать внимание на достаточно красочный комментарий. Его волновало немного другое.              — Ты и в музыке разбираешься?              — Я превзошел жизнь, ибо прожил вечность. Когда тратишь все время на созерцание жизни, она превращается в ничто. Вот и пытаешься заполнить эту бесконечную пустоту хоть чем-то полезным. Но не думай, что я жалуюсь, Фусигуро. Уж лучше помирать от скуки, чем помирать в принципе.              Мегуми сначала не понял, а потом до него дошло, и тогда даже закушенная в смущении губа не смогла скрыть его мелкого ребяческого смеха.              — Каким был этот праздник в твое время? — спросил юноша особо ни на что не рассчитывая.              — Я тебе покажу как-нибудь.              — Ловлю на слове.              Они замолчали.              Покачиваясь, переставляя ноги на несколько сантиметров, они передвигались по кругу, не замечая ни музыки, ни людей.              Под пристальным взглядом напротив, даже будучи одетым в сто шуб, возникает ощущение, что ты раздет догола. Уязвимость пропускает под рубашку Мегуми свои когти и царапает кожу, а влажная от жары ткань облепляет тело, как пищевая пленка.              — У нас осталась пара секунд. Скажешь мне что-нибудь напоследок?              Сукуна был как всегда прямолинеен.              — Смысл? Я все равно приду на «тренировку».              — Так не интересно, Фусигуро, — и тогда проклятие приблизилось, приобнимая сильнее и крепче, дыханием задевая Мегуми щеку. — Скажи хоть что-нибудь.              Мегуми остановился, и Сукуна вместе с ним замер.              — Я не танцую, — сказал маг, позволив себе сбросить чужие руки со своего тела. Не без удовольствия, естественно.              Двуликий отошел от него на небольшое расстояние, протянул забранные перед танцем ленточки обратно и, подмигнув, исчез. Появившийся после него Итадори, завидев перед собой друга, стоящего совершенно неподвижно, сразу подскочил к нему безо всяких вопросов или подозрений.              — О! Я сейчас с такой красоткой танцевал! Ты бы видел! Только… — первокурсник начал оглядываться. — Не могу вспомнить, как она выглядит… И куда убежала, тоже не помню… Да ну блин! Она ведь… вот! Секунду назад тут была!              — Балбес, — подыграл Мегуми, проглатывая три минуты своей жизни.              В руках он держал вместо трех четыре ленты. Четвертая была белая. И абсолютно пустая. Мегуми не понял, что это означает, как бы не старался понять.                            Сатору сидел на бетонном высоком парапете с видом на торговую площадь, усыпанную треугольниками бесконечных палаток. Народ, несмотря на позднее время, кажется, только прибывал — сотни людей в традиционных костюмах.              Мегуми подошел, не говоря ни слова, но учитель и так знал, что позади него кто-то есть. Присаживаясь рядом, парень раздумывал обо всем на свете, мысли перетекали из одной в другую подобно платочкам в шляпе фокусника. Потяни за одну, и им не будет конца и края. Казалось, даже звуки стихли. Сатору не спрашивал, о чем думает Мегуми. Зато у Мегуми было, что спросить у учителя, что в кои-то веки не смеялся и не строил из себя идиота. Грех упускать такую возможность.              — Можно вопрос?              — Конечно, я же твой наставник.              — Нет, — чуть мотнул головой Мегуми. — Вопрос личный. Я, хоть и ваш опекаемый, но все же пойму, если вы откажетесь отвечать.              — Ну давай, посмотрим, что ты спросишь! — улыбнулся Годзе. Мегуми стразу понял, что мужчина успел построить сто ходов к отступлению, если диалог зайдет не в то русло. Соскакивать с темы Сатору мастак даже больший, чем маг.              Мегуми вспомнил разговор с Юдзи. Ему стало жутко интересно.              — Учитель, а вы когда-нибудь любили?              Вопрос совершенно несвойственный такому человеку, как Фусигуро, вопреки данному факту слетел с губ так легко, словно только и ждал момента.              Сатору опустил голову, не снимая повязки. Потребовалась не одна минута, чтобы он, наконец, ответил, и ответ подверг Мегуми в приятное удивление — это была не очередная шутка или перевод стрелок на собеседника, это был настоящий ответ на вопрос. И… судя по голосу, дался он магу не просто.              — Да, Мегуми, любил.              Тогда Мегуми, ощутив в воздухе запах чего-то сокровенно интимного, продолжил, стараясь удержать возникшее между ними доверие как можно дольше.              — Почему вы не вместе? Что-то случилось?              Мегуми не знал, насколько глубоко Сатору раскапывает собственную душу, чтобы ответить на этот вопрос; не подозревал он и о том, какой ответ его ожидает. В какой-то степени, Годзе понимал, что обязан этому несносному ворчуну за то, что оставил его круглой сиротой. Но ведь никто от него ничего не требует, верно? Тогда почему…              Сатору не сопротивлялся. Впервые за долгое время бесконечность в его сердце чуть ослабела.              — Он умер.              Сведя брови вместе, Мегуми замолчал, не в силах преодолеть возникшее между ними препятствие.              — Что случилось с этим человеком? — осторожно, насколько мог, уточнил он. И только после этого Сатору поднял глаза с земли и устремил их куда-то вперед, пряча истину под тканевой ширмой.              — Он стал проклинателем. И я его убил.              Не потребовалось ни секунды, чтобы все понять. Мегуми не подал виду, однако пазл в его голове сложился более чем удачно. Настолько, что это его как будто бы и не удивило вовсе, как если бы все это время на подкорке мозга эта самая мысль уже давно укоренилась, оставалось только облечь ее в жизнь; да и реакция оказалась довольно скупая — юноша глубоко вздохнул, так же выдохнул, тоже разворачиваясь в сторону улицы.              Сугуру Гето.              Вот почему Иэйри так настойчиво говорила Мегуми про боль от предательства. Все намного тяжелее, нежели предательство друга. Намного больнее, острее и края раны на его сердце, как Мегуми подумал, не зажившие до сих пор. Разве может подобное когда-нибудь затянуться? Он знал не понаслышке, что утрата — это бездонная яма, высасывающая тебя до капли. Это травма, возникшая не из-за факта предательства, а потому что предал тот, кто должен был защищать.              Сатору молчал. Черт его знает, что было в его голове после этого, было ли ему интересно, о чем думал первокурсник? Пожалуй, нет. Мегуми лишь безмолвно посочувствовал, внешне выражая стоическое спокойствие. Наверное, Юдзи бы тут же бросился успокаивать учителя, а он… даже за руку взять не в состоянии.              — Мегуми, я тебе вот что сейчас скажу.              Мегуми слегка опешил от внезапно возникшего заново чужого голоса рядом. Он думал, разговор окончен.              — Можешь считать это чем-то средним между поучительством опекуна и наставлением преподавателя, — он все еще не смотрел на Мегуми. — Но я хочу, чтобы между любовью и долгом ты всегда выбирал долг.              Голос Сатору звучал начищенной оголенной от ножен сталью меча, рассекающей пространство на двое. Мужчина был абсолютно уверен и верен тому, что говорит.              — Потому что любовь может пройти, извратить твой разум, исказить сознание, и люди не должны расплачиваться за чужую наивность собственными жизнями. Твой эгоизм не стоит ни единого погибшего человека. Ни мой, ни Юдзи, ни Нанами — ничей. Мы — маги. Защищать людей наша прямая обязанность. Мы им обязаны, а не они нам. И я не просто прошу, я тебе приказываю, — он стянул повязку с лица, в конечном итоге все же встречаясь с Фусигуро глазами. Взгляд был столь же тверд, что и голос. — Всегда выбирай людей. А боль от любви утихнет.              — Но… ваша же не утихла.              — Это не важно, Мегуми. Я переживу.              Мегуми вытянул длинные ноги, касаясь пятками чуть стертых кроссовок ярко-зеленой травы; облокотился руками на серый камень парапета.              — Это нечестно, учитель. Это манипуляция, — с иронией произнес он без особого на то сопротивления. — Вы перекладываете ответственность чужого человека на меня.              — Но ты же понимаешь, что я не просто так это делаю.              У Мегуми между лопаток стек холодный пот. Сатору смотрел ему в глаза и даже не моргал. «Догадался… Он знает? Он все знает…!»              — С тобой что-то происходит, Мегуми, — совсем строго произнес Годзе. — Уже некоторое время, и ты молчишь. Все это заметили, не только я. Однажды… я уже упустил подобное, второй раз я себе этого сделать не позволю. Ты не имеешь права сомневаться ни на секунду, какими бы весомыми не были твои причины.              Проблема была в том, что Мегуми не сомневался. Дело было в другом… Но как сказать об этом Сатору, парень не знал и не имел ни малейшего представления. Когда-нибудь он обязательно сумеет найти подходящие слова, когда-нибудь позже. Уж точно не сейчас, не когда сердце вот-вот остановится от страха.              — Ты очень сильный, — снова заговорил Сатору, только мягче в несколько раз, нежели пол минуты назад. — Ты нужен людям. Ты их надежда на спасение. Ты и Нобара с Юдзи. Маки, Тогэ, Юта.              И тогда Мегуми перебил учителя, срываясь на вопрос, в отчаянии рвущийся наружу:              — Неужели вы не скучаете? — надломненным голосом спросил он. — Неужели не было ни дня, когда бы вы сожалели о своем решении? Что, поступи вы иначе, он остался бы жив, и тогда ваша любовь длилась бы до сих пор?              Видно, что Мегуми задел мага за живое. Даже у Сатору есть сердце. И сейчас оно сжалось со всей силы, будто кто-то продавливает его руками, делая прямой массаж сердца. Каждый удар отдавал болью во всем теле мужчины, отражаясь сжатыми челюстями и покрасневшими белками.              Глаза у Годзе остекленели.              — Если бы я сомневался хоть на секунду, этого мира уже бы не существовало. Мы бы стерли его с лица земли, — ответил он уверенно и четко. Мегуми сглотнул. — Поэтому нет. Я ни о чем не жалею.              — Но ваша боль…              — Это всего лишь боль. И все.              Мужчина отвернулся, быстро хлопая ресницами в попытке сморгнуть так и не выступившие слезы.              Тогда Мегуми произнес, не обращая вопрос кому-то конкретному, оттягивая нижнее веко левого глаза пальцем:              — Неужели, и правда так похожи.              — У вас с ним один взгляд, — ответил Сатору тихо. — Вы смотрите вглубь вещей, в саму суть, задаете вопросы, ответы на которые не находите, и эти вопросы вас убивают. Это скользкая дорожка.              — Простите, учитель Годзе, — Мегуми резко стало так стыдно. Волна окатила его с головой, заставляя задохнуться ночным воздухом, комом вставшим в горле.              И этот стыд вышел из него заунывной истерикой на плече опекуна. Пока Юдзи не видит, пока Нобара не слышит. Пока он на пару минут снова стал маленьким мальчиком, внутри у которого бесконечная темнота — в этот самый миг он поддержит учителя, что в ответ поддерживает его самого.       Будто в мире ничего больше не существует.

***

"Ни любви, ни ненависти, ни жалости.

И я ползти давно готов от усталости,

Но не осталось ничего, я напою себе под нос,

Что старости не боюсь..."