Мой ночной кошмар

«Я из страшной русской сказки, всё равно откуда ты

Не боюсь дневного света, здесь и так хватает мглы

Мир подарит сколько просишь, заберёт, когда не ждёшь

Не играю в твои игры, ты когда-нибудь умрёшь»

      Выбирая себе орудие, Мегуми с завистливым желанием рассматривал полюбившиеся кастеты, тонфу и все в таком роде, к чему и руки привыкли, и тело подстроилось. Ближний бой был для него не таким уж и частым явлением, техника десяти теней позволяла хозяину ее обладания сохранять столь спасительную, соблазнительную дистанцию. Столь удобную и привычную для Мегуми.              Но во владениях Двуликого его тени — не более, чем инструмент для исследований или маневра. Пользоваться ими в полную силу все еще не получалось или запрещалось вовсе, и юноша очень надеялся, что в скором времени их тренировки переквалифицируют его в полноценного мага, а не в… что он из себя представлял сейчас?              — Выбрал?              Голос сзади вытянул Мегуми из раздумий точно так же, как кошки вытягивают котят из коробки. За шкирятник.              — Пока нет, слишком… много всего.              Оружейный склад у Сукуны поражал и масштабами, и числом оружия, и внешним видом. Как ему удается держать это все в своей голове? Это ведь нереально…              В голову прилетел один из четырех острых локтей. Ахнув от боли и неожиданности, Фусигуро принялся недовольно растирать ударенную макушку.              — За что?! — взревел парень, оборачиваясь на проклятие.              Насмешливо ухмыльнувшись, Сукуна сложил на груди все четыре руки.              — Чтобы фигней всякой себе мозги не морочил. Реально или нет — не твое собачье дело. Захочешь — станет реальностью. А не захочешь… — он задумался. — Ударю еще раз.              Мегуми так сильно закатил глаза, что готов был поклясться, что увидел там собственное разочарование жизнью. Что сказало его проклятие — оставалось загадкой, к которым парень постепенно привыкал. Сукуна редко, действительно редко, говорил прямо и так, чтобы не приходилось за него додумывать, однако это всегда касалось материи их договора. В остальном… мужчина был пугающе прямолинеен. Например, как сейчас.              Держа в каждой руке по две смотанные в половину длинные цепи, маг явственно ощущал, как тяжелеют ладони под их весом, как холодный колкий метал бороздит кожу, как иллюзорно увеличиваются шансы Мегуми на возможность в предстоящей тренировке остаться в тени поля зрения Короля проклятий. Пожалуй, он выбрал.              Пусть будут цепи.              — Орудия дальнего боя когда-нибудь сыграют с тобой злую шутку. Это очень плохая привычка, — Сукуна начал подходить к Мегуми, заматывая на собственную руку одну из цепей с противоположной стороны. — Ты не сможешь прятаться вечно.              — Я и без тебя это знаю, — беззлобно огрызнулся юноша.              — В таком случае, раз ты выбрал цепи, тенью ты пользоваться не будешь.              — Опять твои дурацкие условия?              — А не слишком ли комфортно ты себя чувствуешь?              — С тобой не забалуешь, — Мегуми отвернулся от цепкого взгляда четырех глаз. — У меня тоже условие.              — Ха! — усмехнулось проклятие. Интерес и любопытство всегда были слабой стороной Сукуны. — Какое?              — Оставь четыре руки.              — Больше площадь предмета, выше шансы на попадание, — подтвердил Сукуна, одной из ладоней скрывая ухмылку. — А ты хитрый. Но это случится только тогда, когда ты осознаешь, что у цепей есть и обратная сторона. Если ты замешкаешься или тебе не хватит сил стянуть противника, то он с легкостью…              — Я знаю азы пользования данным орудием. Не делай из меня дурака, — сведя брови к переносице, магу стало неприятно, что с ним разговаривают, словно с ребенком. Но Сукуна и слушать не хотел. Подходил, продолжая наматывать цепь, пока их сжатые кулаки не встретились.              — …Намотает твои кишки на руку точно так же, как ты намотал цепь.              Голос проклятия звучал вкрадчиво и очень-очень близко. Они смотрели друг другу в глаза, а напряжение между ними можно было разрезать ножом. Задирая голову, юноша с тоской вспомнил их недолгий танец — как же все-таки приятно было смотреть на него сверху, пусть и недолго. Пусть и звучит по-детски, это ведь всего лишь рост.              — Ты уже намотал мой кишечник на себя. Думаю, тебе хватило, — съязвил Мегуми, сокращая последние крупицы расстояния между ними. Ведя себя подобным образом, он только сильнее дурил проклятию голову. Хотя… перехитрить короля хитрости? Самая лучшая ложь — это невероятно понятная правда.              — Эти крупицы не смогут удовлетворить меня.              Вторая сторона цепи ослабла, и Король проклятий отошел в сторону, чтобы дать Мегуми возможность опробовать орудие в полной мере. Он больше не напирал на него, что естественно не могло не сказаться на молодом человеке, что ощутимо свободно выдохнул, как только появилась такая возможность. Конец цепи брякнул об пол, и тогда Фусигуро отошел еще немного, позволяя себе замахнуться — прозвучал удар, в разы сильнее предыдущего. Воздух наполнился скрежетом и искрами.              — Мне показалось, наше недавнее взаимное рукоблудие более чем тебя удовлетворило.              Мегуми говорил свободно и легко, однако все его внимание целиком сосредоточилось на регулировке оружия: длина цепи чересчур большая, стоит смотать ее так, чтобы та не мешалась при обычных атаках, а при нападении могла быстро достичь своего максимума с целью одолеть соперника даже в самом дальнем углу. Сукуна просто наблюдал. Юноша был уверен, что, несмотря на проявленный в разговоре интерес, ему было невообразимо скучно. Как всегда.              — Да-а, - растягивая гласные, ответило проклятие. — Но эти твои философские речи все испортили.              Больше он ничего не сказал.              С той ночи… они не спали. Мегуми много — по своей ли воле или нет — думал об этом. Даже слишком много. Стоило увидеть Юдзи, остаться наедине со своими мыслями, лечь спать в пустую холодную кровать, чуть дольше задержаться под струями горячей воды… стоило только закрыть глаза, перестать думать о чем-то привычном, как разум тут же, в секунды, возвращал его тело в красные простыни, вокруг которых пахло жженым сахаром и немного горечной полынью. После этого Сукуна мог притянуть паренька к себе, чтобы утянуть в долгий поцелуй без цели выразить чувства — разбавить день, скорее вот так это было, или, в конце концов, самовольно залезть к нему в штаны, обхватив руками за чувствительную, податливую плоть. Мог прийти ночью к нему в комнату или опуститься на татами рядом, если Мегуми оставался во владениях, мог просто быть рядом. Всегда он, всегда с подачи Сукуны. У Мегуми гордость бы не позволила. Вопреки таким ярым потугам к близости, ничего другого, более глубокого между ними не было. И Мегуми не до конца понимал, как к этому относиться: то ли радоваться, что ему не грозит сломать позвоночник или порвать анус, то ли печалиться, что он так быстро ему надоел. Или дело вообще в том, что секс для тысячелетнего проклятия не больше, чем элемент нужды. Наверняка в его жизни присутствовали вещи, куда интереснее и заманчивее, нежели это.              — В голове ты куда разговорчивее.              — Хватит! — со всей злости рявкнул Мегуми, вспылив за несвойственные ему секунды. — Хватит читать мои мысли! — не успев отдышаться, он сотрясся в гневе вместе с цепями.              — Я и не читаю. Ты просто думаешь громко. Хотя, признаться, это забавно, — разочарованно выдохнув, мужчина сощурился. — Мы уже проходили через такое. Если тебе что-то нужно, ты можешь просто попросить. Вслух. Ну, знаешь, люди для этого придумали слова.              Мегуми это позабавило. Он что, держит его за идиота?              — Нет, спасибо, я уже однажды «просто попросил». До сих пор расхлебываю.              Комментарий был до того колкий, что даже Король проклятий не остался равнодушным: кротко засмеялся, сокрушая звуками стены. И все же… было бы что просить, думал юноша. Ему нужен секс? Ему нужен секс с ним? Ему нужно… нужен он? Нет, бред какой-то. Сейчас есть вещи поважнее.              — Я выбрал, — решился Мегуми. Да, цепь ему определенно подойдет.              Они стояли друг напротив друга. Не в храме, а на просторном водяном поле, щекочущим голые стопы ласковыми, едва заметными течениями. В воде сражаться неудобно, оттого и полезно: вода будет тормозить, цепляться за ступни, что позволит прокачать тело сразу в нескольких направлениях. С той же логикой они могли сразиться на пляже или в болоте. Мегуми не будет сопротивляться чужому выбору поля боя.              Сукуна тем временем материализовал из воздуха клинки — по одному в каждую руку. Те были до страшного похожи на те, что он видел в его руках, когда рассматривал статую в прошлом. Если это они, то с обычной цепью предпервого уровня против орудий особого уровня…              — Тяжело… — прошептал про себя Мегуми, сосредоточившись.              Пожалуй, его даже порадовал тот факт, что Двуликий все же не согласился сражаться в полную силу, припрятав оставшиеся две конечности на более поздние тренировки.              — Начнем, когда будешь готов, Фусигуро.              Предварительно стянув с себя водолазку, маг остался в плотно обтягивающей торс майке и легких спортивках на резинках возле лодыжек. Ничего не мешало движению. Вытянув обе руки в стороны, перебирая пальцами металл цепей, он резко выхлестнул по-диагонали окружающую вокруг себя воду, чтобы приноровиться к ударам получше. Вода вокруг него зашипела, урча подводным зверем. Пораженный скрытой функцией, юноша молчаливо смотрел на проклятие, ожидающее начало боя в тридцати метрах от него.              — Хороший выбор, малец. Я знал, что оно тебе понравится.              — Они… они что, с каким-то дополнительным эффектом?! — закричал маг.              Вместо того чтобы ответить, Сукуна встал в стойку, прикрыл выставленным в защитном жесте предплечьем руку и одними глазами, неотрывно следящими за противником, сказал:              — Один удар, и кислота разъезд человеку руку вместе с костью.              Времени на подумать Мегуми не дали.              Вопреки собственным словам, именно Сукуна первый в ту же секунду сорвался с места, переходя к атаке. Однако, он выдал ему эту важную информацию не просто так. Мегуми должен ею воспользоваться! Теперь их шансы… Двуликий двигался в разы быстрее. Или это Мегуми тормозил… нет, даже с цепями у Мегуми было не так много шансов на успех. В этот раз выехать только на законах физики не получится. Придется рассчитывать силы.              Как часто случалось во время боя, секунды превращались в минуты, минуты в часы, часы в бесконечность; тело мобилизовалось само по себе, по выработанной годами привычке быть в тонусе, замечать крупицы пыли в воздухе, измерять шаги заранее, быть и часами, и таймером, и секундомером. Чем угодно, что помогло бы выиграть. Прямо как сейчас.              Сделав сальто назад, Мегуми отбил первые удары клинка размотанной цепью, безуспешно увеличив расстояние между ними всего-то на жалкие пару метров. Чтобы отдышаться, потребовалось три драгоценные секунды, которые Сукуна, конечно же, использовал в свою пользу.              Теперь это он был тем, кто прятался в тени, нападая и обличая инициативу в свои руки. Мегуми же практически стоял на месте, запыханно отбиваясь и уворачиваясь, все же не сумев сохранить целостность самого себя: правая штанина в районе колена была безнадежно рассечена поперек ноги. Если бы это был реальный бой, от нее бы ничего не осталось, он в этом уверен. Однако, каким бы ни был горький вкус собственной слабости, бой есть бой: адреналин заполнил собой каждую клеточку Мегуми, что носился вокруг себя с сумасшедшей скоростью, невиданной, кажется, даже для него самого. Вода вокруг ног расступалась, шипя от хлестающих по ней цепей.              Сукуна затаился, и маг задышал в выдавшуюся минуту передышки. Черт, это был очередной пинок по его самомнению — ему дают отдых, потому что он слишком слаб. Это бесило.              — Давай! — орал Мегуми в окружающую его пустоту. — Давай же! Чего ты ждешь!!!              И словно в подтверждение, просвистел металлическими звеньями над головой, показывая, что готов продолжать. Идущая от орудия энергия выжигала не только воду; ладони юноши, держащие рукояти, начинали подрагивать. Возможно, он ошибся в рейтинге данного орудия, возможно оно не предпервое. А особое.              — Чего ты ждешь!              Нутро разрывало Мегуми ребра, а вылетающий крик покидал тело вместе с каплями слюны, брызгающими в воздух. Если бы он посмотрел сейчас в зеркале, то увидел бы бешеного пса без намордника, чьи зрачки затопили радужку. Он был разгорячён. Обескуражен. И ослеплен битвой. Совершенно точно — он потерял голову.              Из темноты в отдалении засверкали четыре глаза. Двуликий был на достаточном расстоянии, чтобы не услышать его, однако Мегуми понял каждое слово:              — Вот это я понимаю бой. Вот это я понимаю — сражение, — усмехаясь, довольствовалось проклятие.              И это удовольствие стало бальзамом на душу самому Фусигуро. Сукуне не скучно. Он не скучает, проводя с ним время. Безумие. Приятное безумие.              Мегуми хлестанул снова.              — Мне долго ждать? — почти шепотом съязвил он. — Или ты боишься, что я снова надеру тебе задницу?              — Наглец, — мягко выругался Король Проклятий, сорвавшись с места.              Они снова встретились, пропуская удары друг друга и тут же нанося новые. Мегуми удалось чудом схватить цепью один из клинков и отбросить тот в сторону, однако Сукуне будто было все равно: два у него клинка или один. Своими острыми как бритва ногтями проклятие рассекало воздух не хуже заточенного металла. Царапина на щеке мага была отличным тому подтверждением.              — Еще бы немного, и в глаз, — вслух рассуждал Мегуми, тихо шипя от резкой боли.              Если так будет продолжаться, они сыграют в ничью — Мегуми лишит Сукуну второго орудия, а сам просто выдохнется. И проиграет. Да, это будет не ничья. Это будет его поражение. Надо менять тактику.              Присмотревшись за время коротких атак на привычки Двуликого, он заметил одну-единственную, повторяющуюся из раза в раз, из прыжка в прыжок, из выпада в выпад. У неуловимого, беснующегося словно сам ураган и непредсказуемого словно сама судьба проклятия было кое-что, что выдавало в нем натренированного убийцу. А тренировки прививаются техниками. А техники складываются из закономерностей.              Сукуна всегда опирается на левую ногу: когда приземляется, когда делает выпад, когда уклоняется или пускается в бега. Она у него ведущая. И это крохотный шанс Мегуми на победу, на которую второй раз подряд рассчитывать не приходится.              Когда Сукуна снова оказался в поле его зрения достаточно близко, вместо очевидного удара по верхним конечностям, маг одной цепью замахнулся проклятию по лицу, чтобы то выставило руки для блока, тем самым потеряв обзор, другой обмотал цепь вокруг нужной лодыжки. Вышло дерьмово, а захват получился слабым. Потому, стоило Мегуми дернуть за цепь, Король проклятий лишь пошатнулся, быстро сообразив в чем дело и выхватив у Мегуми эту цепь из рук — едва ли не вместе с плечевым суставом.              — Один-один, — ехидно подметил Сукуна.              Мегуми лишь фыркнул, сплевывая густую слюну в воду.              Вместо того, чтобы бросить чужое орудие, Сукуна выкинул собственный клинок, а цепь намотал на пальцы по примеру мага. Только если в руках Мегуми с цепей капал только яд, то металл у Двуликого…              — Это огонь?... — Мегуми не сумел сдержать вопроса. Каждое колечко цепи вспыхнуло красновато-желтым пламенем, от которого шли потоки проклятой энергии. Ее было так много, что та по воде дотекала до Фусигуро и натурально, как если бы Мегуми коснулся ее голой кожей, обжигала ступни.              Сукуна ничего не ответил. Лишь пошире улыбнулся, замахиваясь.              Больше он не прятался. Они бились, глядя друг другу в глаза, имея одно оружие, одни и те же шансы, если не считать опытность и годы тренировок, в чем Мегуми уступал. Сукуна его не щадил, никаких больше передышек. Никакого продыха. Он атакует, юноша отбивается. Не отступает, но и нападать шансов мало.              — Если в твоих руках будет инициатива боя, все перестанет быть столь плачевным, — поясняло проклятие.              — Ага! — успел ответить Мегуми и едва не лишился кисти. — Мне бы ее еще кто-нибудь давал!              — Ты хорошо держишь удары.              Мегуми решил не отвечать, посчитав это уловкой для отвлечения.              — Однако…              В воду что-то капнуло. Не сообразив, что дело может быть в нем, Мегуми переставил ноги из одной стойки в другую, увернулся, отбился, напал, сделал двойное сальто назад, приземлился и снова увернулся, а когда весь подбородок и губы залило металлическим привкусом, вокруг шеи уже жгла тугая цепь. Это произошло столь молниеносно, что Фусигуро сразу спустился с небес на землю: их уровни разные.              — …ты тратишь слишком много себя, — Сукуна поматывал цепь на кулак, приближаясь. Маг, истекая собственной кровью от усталости, с признающим, смиренным поражением смотрел противнику в глаза. — Энергия расходуется неправильно. Слишком много эмоций. Криков. Экспрессии.              Когда он оказался рядом, то выставил перед лбом Мегуми два пальца в форме пистолета. Заостренные ногти надавили на кожу, и по переносице потекла еще одна струйка — вдобавок к двум из носа. В глазах у Мегуми неумолимо темнело.              — Если бы это была реальность, ты был бы уже мертв. Пуф! — «пошутило» проклятие, и Мегуми потерял сознание.              Цепь в его руке продолжала искриться — как если бы к ней подключили ток. Двуликий долго смотрел, как переливается голубоватая проклятая энергия между колечками, не смея к ним прикоснуться. Его брови были сведены.                     Маки ехала рядом молча, отвернувшись к окну и прижав к груди орудие. Даже безумный Сатору на переднем пассажирском молчал, не рассчитывая услышать смех в ответ на свои глупые, неуместные шутки. Мегуми с жадностью, почти истеричной настойчивостью и упорством оттирал кровь с ладоней влажной салфеткой, что ему протянул Идзити.              Кровь была не его.              Как так вышло, что они не спасли ни одного человека? Нет, не так. Как так вышло, что их привезли слишком поздно? Все, что успели сделать маги Токийского техникума — это собрать трупы. Горы погибших людей. Они не спасли ни одного.              Их везли на вызов на территорию заброшенной стройки многоквартирного человейника неподалеку от промышленного квартала. По данным, собранным «окнами», проклятие предвторого уровня целый год пожирало всех строителей, не успевших сбежать со стройки, на которой начали пропадать люди, побросав работу и вещи. Тогда это проклятие так и не нашли: оно залегло, не высовываясь. Техникум или забыл про него, или пустил ситуацию на самотек — год назад не до этого было. Сугуру Гето подкидывал вещи посерьезнее очередной мясорубки.              Только теперь проклятие снова вышло на охоту.              Это был огромный червь, без глаз, но с четырьмя рядами зубов. Перерывая зубами землю, он прятался в подземных коммуникациях, куда стаскивал трупы убитым им давно людей в нечто по типу склада. Когда люди кончились — он появился снова.              И было проклятие вовсе не предвторого уровня, а первого. И двух магов второго уровня было недостаточно.              Когда Сатору приехал им на выручку, то смог только оттащить Фусигуро от человека, наполовину пожранного проклятием. Маки сражалась доблестно, но бесполезно. Червь был явно им не по зубам во всех смыслах слова. Облитые чужими экскрементами, кровью и слюной проклятия, и Зенин и Фусигуро, не произнося ни слова, сидели прямо на асфальте, пока Годзе заканчивал работу. Вернее, то, что от нее осталось. Стройка, или то, что от нее осталось, утопали в разбросанных кусках тел, а в подвалах и канализационных выходах, что в будущем должны были послужить на благо человека, нашли остатки еще нескольких пропавших и убитых.              Итого. Погибших: 126 человек в сумме за все время. Выживших: 0.              — Вы сделали, что могли, — лишь сказал Годзе, открывая Маки дверь машины и похлопывая Мегуми по плечу. — Что могли.              На самом деле, в этом была вина и «окон», и начальства. Одни не собрали достаточно данных об уровне проклятия, а вторые пустили на самотек то, что нужно было прекратить еще давно. Маки с Мегуми лишь стали свидетелями очередной человеческой халатности — ошибки, что стоила обычным людям жизни. И несмотря на все это, такое очевидное и важное, Мегуми все равно считал, что сделал недостаточно. Впрочем, как и любой маг с совестью на его месте.                            Перед сном к нему заглянул Юдзи. Тактично постучавшись, зашел в комнату, топчась на пороге. Мегуми к тому моменту уже вымыл из своих волос остатки засохшей сукровицы.              — Говно случается, — сказал Юдзи, и это было самое подходящее из всего, что можно было сказать.              — Ага, случается, — подтвердил Мегуми.              Присаживаясь на кровать, он жестом подозвал Итадори, хотя сказать по сути дела больше было нечего.              — А мы завтра с Тодо едем на концерт. После тренировки.              — Его этой певички? — усмехнулся Фусигуро, снимая с шеи влажное полотенце. Футболка после душа липла к телу.              — Эй, поуважительнее! Она, между прочим, и правда хорошо поет. И ее зовут Такада, — поправил Юдзи, вытягивая вперед ноги. — Мне тоже пара песен зашла.              Очень хотелось сказать, чтобы и Тодо, и Такада его шли к черту на куличики, но Мегуми не видел никакого желания вымещать личную неприязнь на лучшем друге. Поэтому от сказал бесцветным тоном:              — Хорошо сходить. Покажешь потом фотки.              Это пришлось Юдзи по вкусу, и он сразу заулыбался.              — Конечно! Ты еще пожалеешь: я тебе штук двести скину.              — Боже, — Мегуми тоже улыбнулся против воли, театрально закатив глаза.              Некоторое время они молча смотрели в пол. Юноша стал замечать, что с каждой провальной миссией их молчаливые паузы становятся все длиннее. Возможно, это тоже избытки понимания их профессии, как и многие другие вещи, которые они уже успели подметить, обсудить, уточнить или лаконично сделать вид, что их не существует.              Неизвестно, о чем думал Итадори, но вот Мегуми думал о предстоящей встрече по ту сторону сознания. Настроения не было никакого, а Сукуна явно не упустит возможность пошутить, съязвить или подколоть за слабость двухуровневых магов. Пусть в этот раз он лишил себя шанса увидеть все глазами Итадори, зато внешний вид духовно растоптанного Фусигуро придется ему по вкусу.              — Сил моих больше нет, — выдохнул Мегуми, ни к кому конкретно не обращаясь.              — Ты о чем?              Мегуми посмотрел на Юдзи, рассматривая в карих радужках пленительную красноту огней. Но ничего, кроме теплого, свойского Итадори добродушия не увидел. Это и расстроило, и порадовало одновременно.              — Прости, Юдзи, я очень устал.              — А, да, братан, конечно, отдыхай. Увидимся за завтраком!              Юноша подскочил с кровати, замирая в дверях и оборачиваясь. Осмотрев всю комнату Фусигуро, он спросил напоследок:              — Тебя больше… не мучают кошмары? Ну, те самые, ты помнишь, которые из тебя силы вытягивали. Неважно выглядишь просто…              Глядя Юдзи прямо в глаза, Мегуми соврал другу в лицо, постаравшись выдавить из себя самую невинную из всех невинных улыбок:              — Нет, Юдзи, не мучают. Спокойной ночи.              И дверь закрылась.                            Ему снилось, что они все погибли.              Это было ужасно.              Все, кто был ему дорог. Сатору, изрубленный пополам, лежал на мостовой, будто кукла на шарнирах — одна часть тела в одной стороне, другая в другой. Вытекающая изо рта кровь запеклась вместе с остатками слюны, глаза посерели, взгляд… прекрасный пронзительный взгляд синих радужек превратился в потухшее, высохшее озеро, не оставив за собой и намека на былую красоту. Мегуми смотрел на учителя и не понимал, что ему чувствовать. Это была потеря наставника или единственного оставшегося родного человека?              Юдзи, прислонившись к стене, сидел на земле с низко опущенной головой. Его разодранная в клочья грудь походила на варварство какого-то обезумевшего животного, желающего вырваться наружу. Обезображенная Маки насажена на собственное копье, Тогэ вырвали язык, бросив рядом, и выкрутили голову на сто восемьдесят градусов, так и бросив с неестественным видом. Рядом с Инумаки лежал Панда, вспоротый брюхом, из которого наружу, подобно человеческим кишкам, вываливались куски скатавшегося синтепона, проволок и ниток. Правая рука держалась на расползающихся швах, чуть подергивалась, как у препарированной лягушки на столе для опытов. Нобара висела на заборе, приколотая за руки собственными гвоздями… один был воткнут по самую шляпку ей в глаз. С какой же силой и ненавистью это было сделано?              Прикрыв рот от увиденного, Мегуми приглушенно выл от увиденного. Он обходил двор Токийского магического техникума, буквально залитого кровью. Его серые носки, в которых юноша вышел из комнаты, полностью промокли, а чем дальше он шел вглубь территории, тем больше крови становилось. Совсем скоро она заливала стопы, хлюпая под ногами — теплая, чуть вязкая, настоящая. Это была настоящая кровь его друзей, родных и близких.              Упав на колени перед директором Ягой, Фусигуро не выдержал и закричал, срывая голос. Он кричал так долго и так протяжно, чтобы каждый уголок этой безымянной планеты услышал идущую из его сердца боль. Он выл волком, у которого ничего не осталось. Ничего, кроме собственной смерти.              Позади послышались шаги, размеренные и точные, выверенные и расчетливые.              Обернувшись, сквозь толстую пелену боли и слез Мегуми увидел Короля Проклятий, шагающего к нему прямо по трупам. Он откинул голову Сатору так, словно это была неважная соринка, пыль, мешающаяся под ногами.              Мегуми тут же вскочил с колен, вставая в стойку.              — Ты! — закричал маг.              Двуликий широко улыбнулся. Он сам был весь в крови, словно искупавшись. Она же затемняла края татуировок и окрашивала волосы в темно-малиновый.              — Вот что бывает, если ты слаб, Фусигуро.              — Это ты их убил?!              — Я? Нет-нет, — ухмыльнулось проклятие, подойдя на расстояние вытянутой руки. — Это не я их убил. Это ты их убил.              — Что?! Что ты несешь?! Я же…              Мегуми посмотрел на свои еще мгновение назад чистые руки. На свою одежду и себя самого в отражении чужих глаз.              Под его ногтями застрял чужой синтепон, в руке был молоток Нобары, а одна рука по локоть побывала в чужой грудине, вырывая сердце.              Упав к ногам Сукуны, Мегуми отбросил молот и схватился за волосы, яростно вырывая их с головы.              — Не-ет! — кричал он. — Нет, нет, нет!              — Цена нашего контракта, Мегуми, — Сукуна приподнял пальцем его подбородок. — Смерть.                            Когда Мегуми вскочил, продолжая кричать, чьи-то цепкие руки удержали его от падения с кровати и самоповреждений.              — Тш-ш…              Услышал Мегуми над самым ухом. Разглядеть что-то было невозможно, глаза закрывала ладонь. Она же держала голову на месте. В этой продолжающейся темноте не было ничего, кроме прохлады чужой кожи, успокаивающе лежащей на лбу и вытягивающей весь опостылевший жар из тела мага.              — Тш-ш… Успокойся. Это просто кошмар, — шептал голос. — Это сон. Просто сон.              Постепенно дыхание Мегуми выровнялось, хоть он и продолжал жадно хватать рыбой воздух.              Это была его постель: сжатыми до посинения пальцами юноша узнал собственное постельное белье из грубой бязи — но будильник на прикроватной тумбочке молчал, когда Мегуми точно совсем недавно менял ему батарейки. Значит…              — Ты видел, что мне снилось? — спросил Мегуми, все еще будучи ослепленным ладонью, оставаясь безвольным куском плоти в чужих руках. Ему ответил ровно тот, про кого он и думал.              — Нет, не видел, — сказал спокойно Сукуна, очевидно соврав.              Мегуми понял, что под головой у него явно не перина подушки. Висок упирался в твердые кости на ногах Сукуны, что были согнуты бабочкой. Встать да оттолкнуть бы подальше, особенно после увиденного, но он лежал, не желая ни двигаться, ни разговаривать. Наоборот, Мегуми приподнял руку и, вместо того чтобы скинуть чужую с лица, положил свою поверх, придавливая сильнее. Рука у проклятия была широкая, под мягкой кожей Мегуми он ощущал огрубевшую за столетия кожу Сукуны, его костяшки и выпирающие суставы на пальцах.              — Твои сны удивительны, — нарушил тишину Рёмен.              — Они ужасны.              — Не без этого.              — Фусигуро?              Мегуми ответил машинально:              — М?              — Как ты думаешь, почему из всей вашей шайки я готов терпеть именно тебя?              — Потому что я представляю для тебя какую-то ценность, — не задумываясь, выпалил юный маг, обреченно глубоко вздохнув. — Знать бы еще, какую.              — Ты каким-то удивительным образом меня не бесишь.              Мегуми чуть приподнял голову, чтобы попытаться рассмотреть лицо Сукуны, но из-за пальцев получалось не очень.              Невероятно сильно хотелось спать, однако стоило магу прикрыть веки, как перед глазами тут же всплывали образы его мертвых друзей. Наконец, под ним появилось какое-то движение — Двуликий сел чуть более удобно, откинул одну руку назад и, опираясь на нее, слегка развалился; расслабленные мышцы тут же заходили под кожей Мегуми.              — Засыпай, я расскажу тебе сказку, — сказал Сукуна, никак это не комментируя.              — Сказку? Ты шутишь? — в изумлении вскинулся Фусигуро.              — Нет, не шучу. Это будет история, которую никто и никогда тебе больше не расскажет и которую ты нигде не найдешь и не прочитаешь.              Мегуми стянул мужскую ладонь со своего лица и уперся долгим, пронзительным взглядом в четыре глаза, не моргая и не произнеся ни слова. Он выискивал хотя бы в одном глазу подозрение на очередную шутку или подвох.              — Ложись, Фусигуро, это будет… длинная история. Такая же длинная, как моя жизнь.              Мегуми еще немного посидел на вытянутом локте, а потом его веки сами по себе начали наливаться свинцом. В конце концом позади долгий и очень тяжелый день.              Устраиваясь поудобнее на коленях, юноша подтянул к груди ноги, под щеку положил ладонь, а в волосах у него запуталась и медленно копошились пальцы проклятия, убаюкивая. Мегуми почти заснул, по-настоящему, прежде чем услышал размеренный голос истории.              Это было так давно, что никого уж в живых не осталось, — ни одна сотня лет минула — однако жива в памяти история о человеке, что добровольно выбрал бессмертие.              Время, когда люди не знали ни проклятий, ни магов, а верили в демонов и шаманов, когда потустороннее считалось нормальным, а стихии приравнивались к богам. Когда человек был не властен ни над чем, даже над собственной жизнью. Вместо крупных городов ремесленные узлы, вместо Токио столицей зарождающейся японской цивилизации была Касихара. Люди жили собирательством, войнами за соседние земли, лавочками подмастерьев и публичными домами.              В одном из таких поселков у семьи главного городничего, славного отставного военного, посланного приглядывать за территорией, все никак не могла разродиться жена. Им обоим минуло за тридцать, и каждый раз беременность обрывалась. Однажды местный лекарь и вовсе сказал, что больше она детей иметь не сможет.              Впала семья городничего в глубокую тоску. Усадьба есть, земли есть, имущество есть, а кому все это оставить — боги не распорядились.              Но вот услышала жена городничего, что есть глубоко в горах, что чуть выше пахотных земель, шаман, который за определенную плату выполнит любое твое желание. Мол «даст он тебе благословление». Обрадовавшись, жена городничего взяла с собой все деньги, что были, все драгоценности, что смогла найти, и вместе с сопровождением подданных воинов мужа отправилась в горы.              Два дня они искали храм шамана, а когда нашли, оказалось, что своды его разрушены, покрыты застарелыми трещинами, мох пожрал колонны фасада, фундамент разъехался, покосившийся и ветхий на вид. Не храм, а разрушенное детище былой славы забытого бога.              Только было собрались они поворачивать коней, как из глубин темноты неслышно вышел шаман: низкий, сгорбленный человек в сером балахоне с капюшоном, чей пол и возраст ни угадать, ни предвидеть. Не успевшие опомниться люди услышали его голос, искаженный возвышающимися рядом деревьями и проникающий прямо в голову.              — Я вижу, что с просьбой ко мне приехала только женщина. Вот пусть она и говорит со мной. Чего тебе надо? Отвечай!              Растерявшаяся жена городничего спрыгнула с коня, упала на колени перед незнакомым человеком, и стала бить челом возле его ступней.              — Помоги! Что угодно отдам взамен, только помоги, — и рассказала ему свою историю. Что больше всего на свете они с мужем хотят завести детей — двух мальчиков, что стали бы продолжателями их славного рода.              Шаман выслушал просьбу, подошел поближе и положил руку на все еще опущенную голову женщины:              — Будут у тебя дети. Иди.              Обескураженная жена хотела было поднять голову, но шаман жестко велел ей держать ее опущенной.              — И все? — спросила удивленно жена городничего.       — Иди. Через месяц сама увидишь.              Шаман отошел от путников, не прощаясь, заковылял в храм; балахон тянулся по влажной земле и, судя по грязи, налипшей снизу, его не меняли несколько лет.              — Подожди! — бросилась вдогонку женщина. — Подожди! А чем платить-то?! — закричала она ему вслед.              Незнакомец замер у первой ступени святилища. Обернувшись к непрошеным гостям, женщина увидела выглядывающий из-под капюшона рот шамана. Когда тот заговорил, острые зубы заплясали в воздухе в некотором подобии ухмылки:              — Я заберу свою плату позже. А теперь уходи, — и скрылся в темноте.              Через месяц лекарь сказал городничему, что его жена носит под сердцем ребенка. А когда через восемь месяцев начались родовые схватки, городничий по случаю будущего рождения ребенка готовил общий праздник.              В ту ночи в семье городничего появились на свет два мальчика. Это были сиамские близнецы.              Лекарь, проводивший роды, в полном молчании положил матери на грудь новорожденных, параллельно обтерев их от крови. Две головы на двух тонких шеях, одно туловище, две ноги, две руки. Они кричали и плакали, вдыхая воздух своими крохотными легкими — один воздух на двоих.              Никто не радовался. Никто, кроме самой женщины. Она оглаживала оба личика с любовью и трепетом настоящей любящей матери.              — Это наши дети, — твердо заявила она. — Наши. Они родились такими, какими их видят боги. Значит, так надо.              Близнецы считались дурным знаком, а сиамские близнецы и вовсе проклятием. Потому, когда у городничего, после стольких количеств выкидышей родились сиамские близнецы, никто в поселке не удивился.               Мальчики росли не по дням, а по часам. Их назвали Юки и Юкио. Юки, означающий «снег», имел розовые глаза альбиноса, а Юкио, означающий «взлелеянный богом», карие. У одного волосы снега белее, а у другого сажи чернее. Инь и Янь. День и Ночь.              Жил городничий на возвышении, с которого весь поселок видно было, как на ладони. Спускались близнецы оттуда редко. Несмотря на привитые родителями дружелюбие и воспитанность, не радовали их люди. По первости дети молча их сторонились, увлеченные рассказами своих родителей, а стоило им подрасти — начали издеваться над ними в открытую — не стеснялись кидать камни в спину, кричать гадости, называть «уродцами» и «отродьями».              Близнецы молчали. Не спорили, не жаловались. Просто все реже и реже появлялись на людях, а после тринадцатилетия, когда многие другие подростки начинали работать у родителей в лавках, и вовсе перестали покидать усадьбу.              Городничего это беспокоило. Его сыновья — это его будущее. Как он может оставить все имущество, свой статус на таких близнецов? И в одиночку, собрав солдат, что сопровождали когда-то жену, отправился тайком в те самые горы с надеждой, что этот шаман еще не сгинул на тот свет.              Вышел шаман к городничему в том же виде, что и жене его. Говорит:              — Чего надо? Твоя жена приходила. Детей просила. Дети у вас есть. Что еще?              Городничий челом бить не стал. Спустился гордо с коня, придерживая меч одной рукой, а вторую положа на сердце.              — Сиамские близнецы у нас, — признался городничий. — Ты же шаман. Помоги снова. Есть ли способ их разделить?              Шаман сверкнул глазами под капюшоном, протягивая низким голосом:              — Есть.              — Что угодно отдам, но раздели мне детей.              Шаман минуту стоял в пол оборота к гостю. Раздумывал.              — Привози. Разделю. Но жене чтоб не слова.              Городничий все понял, оседлал коня и тут же уехал.              По приезде, не стал терять времени: снарядил лошадей снова в путь, жену напоил сонным отваром, сгреб детей в телегу и поехал.              — Куда мы едем? — спрашивал Юки.              — Все будет хорошо, — ответил им отец.              Шаман уже ждал у подножия горы и сопровождал их, пока те не подъехали к святилищу. Всю дорогу своими бегающими под балахоном глазками он рассматривал мальчиков.              Не шаман это был. И не колдун. А самое настоящее проклятие, только люди тогда этого не знали, принимая особый уровень проклятий за равного себе человека. А семья городничего — носителями проклятой энергии, дремлющей в близнецах. Ни городничий, ни жена обо всем этом не ведали, тогда как проклятие, стоило жене подняться на гору, сразу почуял запах магии, текущей в жилах женщины. Знал он, что бесплодна она и что родятся у них близнецы, и что придут они к нему еще ни раз и ни два.              Думало проклятие о своей выгоде, а когда телега подошла к храму, оттолкнул городничего в сторону, сам заводя детей за руку по лестнице.              — Жди здесь, — строго сказало оно. — Поднимешься — убью.              Городничий оторопел, а когда пришел в себя, от его детей и шамана уж след простыл.              Час ждал городничий.              Наконец, из темноты появились две фигуры. Сгорбленный шаман, ведущий за руку ребенка. Одного ребенка. Юки шел покорно, смотрел в одну точку и выглядел столь напуганным, что голова его слегка подрагивала.              — Где мой сын?! — взревел городничий, как только Юки оказался в его руках. Не реагируя ни на что, окаменевший мальчик, совершенно здоровый внешне — как положено, с двумя руками, ногами — по глазам пережил настоящий ужас. — Где мой второй сын?              — Жена твоя предупреждена была, — не реагируя на выпады, ответил «шаман». — Что придет время, и я возьму свою плату. Вы были готовы на все, и вот моя плата, городничий. Я оставляю второго сына себе. Тебе с женой и одного хватит.              Взмахнул рукой и исчез, будто его никогда и не было. Храм исчез следом.       Расстроенный своей наивностью, прижал к себе городничий оставшегося сына, посадил рядом с собой на коня и поехал домой, на ходу придумывая, что сказать жене. А что тут скажешь?              С тех пор дом городничего наполнился тоской. И не было ей ни конца, ни края. Жена, узнав о смерти второго ребенка, похудела и стала бредить. Сын перестал разговаривать. Только смотрел на все вокруг своими красными глазами, а говорить — молчал. Городничий и сам начал прикладываться к бутылке — то по две, то по три за вечер.              Через полтора года после произошедшего жена его сошла с ума окончательно. Нарвала в лесу волчий аконит и накормила им и себя, и ребенка. Пятнадцатилетний Юки, съев кашу, ничего не почувствовал, а жена умерла, свято надеясь соединиться с детьми на том свете.              Слухами полнилась земля. Ребенок городничего — демон! Был отравлен и не умер, значит имеет устойчивость к ядам. А к ядам не восприимчивы только демоны.              Слушал городничий все эти слухи, слушал… да и сам начал в них верить. В алкогольном припадке, решил городничий, что Юки не его сын более. И весной, когда паводками размывало дороги, взял он Юки с собой в поход, оставил того одного на опушке без воды, без еды, а сам спустился в поселок и поведал жителям, что сын его сгинул в болотах.              Сукуна замолчал, проглатывая ком в горле. Голос его изменился. Стал грубее, чем прежде.              Три дня бродил Юки по лесам, блуждая с одной незнакомой тропы на другую, пока не свалился от бессилия и голода в старую охотничью яму. Да и потерял сознание.              Там его знакомый «шаман» и нашел.              Черт того дернул или любопытство подстегнуло, да только смиловалось проклятие над вторым мальчиком, приютило у себя в храме и сделало своим подмастерьем. Рассказал он ему и про магов, и про проклятую энергию, и про способности, в том числе свою — «рассечение». Так Юки узнал, что устойчивость к ядам — это его проклятая энергия.              Обиженный, оставленный матерью и преданный собственным отцом, Юки рос под строгим наблюдением шамана, выполнял все, что тот говорил, делал, все, что тот велел, а сам… помнил о смерти родного брата, о том, как безжалостно он сожрал Юкио на глазах у Юки прямо после обряда. Как упивался мягкостью юношеского мяса…              Все помнил Юки. Помнил, слушался, учился и ждал. Ждал, что придет час платить по счетам.              Никого больше Юки не любил. Ни мать, ни отца, ни слуг в усадьбе, ни собственную жизнь. Только брата, чей голос еще фантомно звучал в голове по привычке. Они были единым целым, они были друг для друга всем, большим, чем целый мир. Юки не хватало биения чужого сердца, перекрикивающего собственное. Не хватало собеседника, единомышленника. Без брата Юки путал лево с право, запад с востоком. Его правая рука, когда-то принадлежавшая Юкио, так и не функционировала как следует, вечно подводила: то онемеет, то слушаться перестанет.              Их всегда было двое, но после разделения остался только Юки, а на место Юкио пришла тоска, обида и злоба.              Шаман завоевывал земли. Грабил, убивал, внушал страх. Юки сопровождал его в каждом походе, становясь крупным, сильным юношей. Мышцы облепили когда-то тонкие кости, окрепла худая спина, волосы из снежно-белого стали розовыми, как глаза — от пролитой его руками крови. Шел шаман — шел и Юки. Он был его «чистильщиком», его уборщиком. Но только пока.              Когда не осталось на острове деревни, что не слышала бы про двух «ёкаев», шаман, наконец, успокоился, возвратился с Юки в их храм и залег в долгую спячку, — сытый, откормленный как свиной боров — а Юки приказал сторожить святилище.              К тому времени Юки уже овладел всеми основными навыками убийства, его уровень на современный манер можно было бы смело назвать первым. Хиленькие врожденные способности заставляли юношу учиться больше и сильнее, чтобы компенсировать слабость проклятой техники. Все, чему он научился к двадцати двум годам — это уничтожать.              И конечно, в какой-то момент он понял, что его час пришел. Он ждал. Долго ждал. Его месть успела законсервироваться, укорениться. Стать частью самого Юки. Глаза из розового стали красными. Все светлое, что было в Юки при рождении, умерло вместе с братом.              Дремлющее проклятие, ослепленное своей верой в преданность Юки, стало первым убитым проклятием на его пути к будущему безумию.              Юки было мало острова. Он обошел в одиночку всю Японию, разрушил сотни деревень, оставив свой родной город напоследок. Входя в него не слабым мальчиком, а будущим Королем. Молва о его глазах быстро облетела свет, и, когда Юки вошел в родительский дом, отец его уже ждал.              Он сбросил отца в ту же охотничью яму, в которую упал сам, где пропитой старик сгинул от голода.              Мрак, что окружал Юки, гущал. Сердце его тяжелело, душа истощилась от бесконечных смертей, руки покрылись незаживающими в битвах ранами.              Человеческое тело стало его подводить. Рвалась кожа, выпадали зубы, седели волосы — это вырывались наружу накопленные силой потоки проклятой энергии, что тот поглощал огромными массами, становясь еще сильнее, еще могущественнее.              Тогда ему во сне видением, впервые с момента смерти, явился брат Юкио. Призраком, он ласково сказал ему, что пришло время перерождаться, что его время в этом теле закончилось. Показал Юкио и где лежат его кости, что ждут они, пока Юки заберет брата с собой.              Юки шел умирать. Ему исполнилось тридцать, как матери, когда та их родила. Не загадывая, он шел покорно на встречу со Смертью. Откопав кости, Юки стер их в труху и выпил с родниковой горной водой. Лег возле братской могилы, закрыл глаза и умер.              Пальцы Сукуны в голове Мегуми замерли.              Когда Юки умер, вся проклятая энергия, кипящая в его жилах, под гнетом боли, ненависти и злости, обернулась в энергию, что источают проклятия. Она стала такой же темной, как и душа Юки в момент смерти, такой же грязной, как и последние годы его жизни. Будто гния в теле юноши, она бурлила и искрила, пока спустя семнадцать лет после смерти Юки вдруг… вновь не открыл глаза.              Их было четыре. Руки было четыре, и все они, включая правую сторону, работали исправно. Тело окрепло, окаменев окончательно, а в груди… снова билось два сердца. Когда-то живущий местью маг-проклинатель после смерти переродился проклятием, вобрав для своей силы силу брата.              Когда эпоха новых завоеваний осталась позади, ненависть Юки сменилась на величайшую тоску и скуку. Он утратил жизнь, утратил имя, цвет волос, семью и род.              Он остался один на всем белом свете.              Люди поговаривают, что он построил себе храм, где столетиями восседал на троне с новым именем, один, не подпуская к себе никого. И трава вокруг храма почернела от его злости, не водились в том месте ни животные, ни растения.              Сукуна взял Мегуми за руку и положил его ладонь на свою грудь. С ужасом сообразив, Мегуми почувствовал, как его пальцы проникают под кожу проклятия, как касаются чего-то теплого и трепещущего.              — Ты всегда говорил, что у меня нет сердца, — глядя в глаза, сказал Сукуна. Мегуми сглотнул, с ужасом осознавая, чего касаются его дрожащие пальцы. — Ты не прав, Фусигуро. У меня их два.              Два чужих сердца бились под ладонью Мегуми.       

«Прикоснись ко мне, это я, это я

Снова снюсь тебе, это я, это я»