Звезды в глазах напротив

По возвращению в деревню Цуба переделала столько дел, сколько не видела даже в собственных кошмарах. Хаганезука был удивлен ее безграничному спокойствию и послушанию, потому что ученица за все время ни разу ему не возразила и с воодушевлением принималась за любую работу, что было совсем не типично. — Цуба, чтоб тебя, ты меня пугаешь! — Мужчина уже который день наблюдал, как подмастерье отменно работала с металлом, самостоятельно обрабатывая его и придавая нужную форму. Казалось, она даже не уставала — по крайней мере не подавала виду. Кузнец и не заметил, когда девчушка успела стать такой сильной и достаточно ловкой, чтобы выполнять эту тяжелую работу. — Ну что вы, мастер, я же не только вам за сладостями бегаю! — Не отвлекаясь от своего дела, девушка еще успевала и пререкаться с ним. — Нахалка, ха-ха! — Мужчина не удержался и рассмеялся, после чего вновь принялся за работу. После праздника остались лишь приятные воспоминания, теперь дополняемые новыми и новыми письмами. Танджиро не забывал про нее и раз в несколько недель отправлял весточку. К тому же, почти сразу после ее возвращения домой, на крыльце оказался ворон с маленькой запиской от Геньи, прилетавший потом снова и снова. Всегда, когда время позволяло, ворон прилетал, получал небольшое лакомство и отправлялся в обратный путь с новым письмом. Пару раз им с Хаганезукой приходилось странствовать, чтобы доставить готовое оружие их владельцам. Мужчина не особо любил путешествия, но сильнее ненавидел только ужасное обращение с его изделиями, поэтому выбирал меньшее из зол. Рукоприкладство в их жизни было частым явлением, поэтому все время приходилось извиняться перед клиентами, напуганными подобным настроем мастера. Терпеть его выходки, совсем не соответствующие возрасту, было иногда тяжело, иногда смешно, но Цубаки на него никогда не сердилась всерьез. Несколько раз они встречали знакомых истребителей и наблюдали за тренировками некоторых из них. Это было ехидное издевательство судьбы, не иначе, но до кузнецов дошла весть о необходимости мастеров в поместье Камня. Столп постоянно был занят опасной работой, и тратить время — означало бы обречь кого-то на смерть. И так как они были ближайшими во всей округе кузнецами, то пришлось отправляться в путь. Местный сад был изысканным и спокойным, а сам господин Гёмей мягким и тихим человеком с большим сердцем. Каково же было удивление Шинадзугавы, когда тот вернулся после тяжелого, долгого дня весь в поту, с влажными волосами и изодранной кожей, в одних штанах, а на энгаве его встретила тонкая фигурка девушки, кропотливо полирующей меч. Заслышав чьи-то шаги, внимательные глаза устремились вверх и встретились с его изучающим взглядом. — Генья! Ты припозднился, Гёмей-сан тебя заждался уже. — Цуба за работой выглядела необычно, и только сейчас удалось приметить ее телосложение. Она оказалась не такой уж и хрупкой, как могло показаться, но все равно оставалась почти такой же миниатюрной, как и много лет назад. Воплощение усердия — с закатанными рукавами и сидя на коленях мастерица смотрела на мечника сквозь темные ресницы. Его плечи были напряжены и ссутулены, а сам он глядел исподлобья. Эта девчонка преследовала его в мыслях и наяву, а факт того, что он не мог это контролировать, еще больше раздражал. За игрой в сёги прошли несколько вечеров, которые Хаганезука посвятил работе с топором. Это было весьма увлекательно, так как Генье тяжело давались стратегии и продумывания действий наперед, однако Химеджима был непреклонен, а Цубаки только и рада помочь. — Ну-ну, Генья-кун, не расстраивайся, в следующий раз обязательно получится. — Да ну как так! — Приняв очередное досадное поражение, он хлопнул по столу, отчего фигуры посыпались, а кружки с горячим чаем содрогнулись. — Нужно терпенье, не переживай. — Сейчас ты, а потом меня обставит демон! И тут уже не скажешь, что повезет в следующий раз, потому что его не будет. — Истребитель старательно вникал в каждый свой шаг, пытаясь понять, когда все вышло из-под контроля. — У меня большой опыт, ничего не поделаешь. Хотя, конечно, сомневаюсь, что, выиграв у демона в сёги, я себе жизнь спасу, — рассмеявшись в кулак, девушка аккуратно расставила фигуры на место. — Сначала отец, потом Хаганезука-доно, а он, между прочим, тот еще жулик. И тут в голове мелькнула совершенно прозрачная мысль. Генья ничего не знал о семье Цубаки, а ведь он помнил их. Разумеется смутно, насколько позволяла детская память, однако все же. Что с ними произошло? — Цуба, а как ты вообще оказалась здесь? Как попала к Хаганезуке? Твои родители тебя так просто отпустили к незнакомому мужику? В ответ неловкая тишина. Она не подавала виду, но этот вопрос был явно неудобен, и Цубаки тщательно подбирала слова, когда отвечала. Нервничала. — Нет, что ты, совсем не против, потому что я не спрашивала их. Мой отец… Он ронин. Они поссорились, и он ушел однажды. С тех пор я его не видела. А матушка тяжело восприняла это и уехала лечиться к родственникам куда-то на острова. Так что я предоставлена самой себе. — Казалось, все было ясно, но сложно было не заметить, как слегка дрожат красноватые губы и как слова стихают к концу фразы. Девушка быстро взяла себя в руки и протянула руки к чашке, из которой отпила, приосанившись и закрыв глаза. Миг печали растворился, и она уже здесь, рядом с Геньей, а не в своих воспоминаниях. Истребителю это казалось непостижимым, ведь он сам застрял в том маленьком доме со своими маленькими братьями и сестренками. В своем вечном ночном кошмаре. — А ты? Санеми ни разу тебя не навестил за эти дни. Вы поссорились? — Сдвинутые брови на аккуратном лице выглядели очень жалостливо. Генья раздосадовано выдохнул и не рискнул поднять глаз с пола. — Можно и так сказать. Цуба, слушай, что ты вообще знаешь о том, что произошло тогда? — лицо Шинадзугавы слабо отражала бурю неутихающих эмоций, но его пронзительный и пустой взгляд был приметной деталью. Это было больно вспоминать. — Все погибли, твою маму не нашли, а вы исчезли, — та далекая, почти не существовавшая жизнь, была недосягаема, чтобы сейчас вот так просто размышлять о ней. — Вот и все. Раздался неприятный хруст костяшек, которые резким движением парень вправил в суставах. — Наша мать в ту ночь стала демоном. Она убила всех, а Санеми спас меня. Но я оказался не самым лучшим и благодарным братом. Все, что я сделал в ту ночь — это рыдал и винил аники в том, что он убил нашу мать. Так себя из меня брат, а? — Голос Геньи был полон жгучей ненависти к самому себе. Между ними повисла пустота, разделившая их на многие километры, ровно как и громкое молчание, медленно убивающее их обоих. Их судьбы переплелись и свели их вновь здесь, на поприще отчаяния. — Мне так жаль, Генья-кун, — тяжело было смотреть в бездонные глаза напротив, так что Цуба в попытке унять беспокойства мяла края рукавов. — Я… — Это все не имеет значения. Аники сказал, что ни за что меня не примет и не простит, пока я здесь. Каждый раз, когда я его вижу, мне кажется, что что-то изменится. Но у него больше нет брата. Такой жалкий человек не может называться его братом. — Слова были тихими и лишенными всякой жизни, хриплые и едва уловимые. — Все наладится, вот увидишь, мы тебе обязательно поможем. — Улыбка тронула девичье лицо, но Цубаки, смущаясь, обхватила большие ладони Геньи, удерживая их перед собой. Мечник молчал, не в силах выдерживать ее тепло так близко, но внутренне был благодарен за этот жест. Где-то глубоко внутри Генья позволил этому теплу разлиться и согреть его, обхватил ласковые руки в ответ и прижал к себе, посмотрел в глаза… Стоило только подумать об этом, как раздался строгий голос Столпа. — Мокумото-сан, прошу вас, Хаганезука-доно ждет, — мужчина оказался на энгаве в полной тишине, отчего Цуба невольно затаила дыхание, не веря, что человек в принципе на такое способен, тем более обладая столь выдающейся мускулатурой. — Поторопись, дитя. Забыв обо всем и поклонившись, девушка удалилась, все еще успокаивая неистово бьющееся сердце, взбудораженное то ли страхом, то ли неожиданностью и чужим прикосновением. Генья же все держал руки перед собой, не успев отпустить ощущение чужого тепла от себя подальше и боялся слов своего учителя, потому как сам все прекрасно понимал. — Пусть он будет удовлетворен и довольствуется малым, пусть обязательств у него будет немного, пусть жизнь его будет простой. Пусть… — Контролируя свои чувства, он будет сдержан, вежлив и не будет жаждать общения с семейными людьми. — Шинадзугава подхватил мотив сутры, успокаивая себя и концентрируясь. — Бедное дитя. — Пригладив волосы на затылке тяжёлыми движениями рук, Химеджима гладил ученика по голове, проливая столь привычные для него слезы. Генье не хотелось еще больше расстраивать учителя, поэтому следовало вернуться к тренировкам и успокоить душу и ум. Забыть и отринуть чужое прикосновение, эти белые руки, эту улыбку, родное, манящее тепло, этот сладкий, дурманящий запах акаций… Черт. Эти дни было такими чудными: тренировки растворялись во времени, а вот время в доме, наедине с Цубой, приятно растягивалось. Шинадзугаву буквально распирало от двух полярных чувств, невозможно было понять, как рядом с ней становилось так спокойно и волнительно. Погода не заладилась с самого утра, но это было приятно. Капли дождя мелодично бились, и холодные брызги остужали суетливые мысли. Цубаки сидела неподалеку, приютив местного кота у себя на коленях. Гемей любил этих пушистых животных и с радостью позволял им жить у поместья. Самодовольная морда устроилась в тепле и податливо терлась о руки, а девушка лишь посмеивалась и гладила мягкую шерстку. Игнорировать мысли, что это он должен быть на месте этого вшивого засранца и чувствовать чужие прикосновения, Генье удавалось с трудом. Под щебет слов Цубы он следил за миром вокруг, за пасмурным небом. Пускай это смущало, но он мог позволить себе не отвечать и просто наслаждаться ее голосом. Она не требовала от него ответов, и он был ей благодарен. — Надо будет — я сама Санеми побью, честное слово, и не боюсь, что мне что-то скажут. — У тебя руки задрожали, как только ты его имя вспомнила. Если ты не свалишься перед ним от страха, это уже будет победа. — Непроизвольно вырвалась ироничная усмешка. — Эй, ты вообще на чьей стороне! Для тебя же стараюсь… — Цубаки свела брови к переносице, отчего ее лицо приобрело более детские черты. — Я знаю, Цуба, я знаю. — Мечник собирался наконец-то поднять взгляд на девушку, но она внезапно подскочила к нему сама и уставилась на кружку с чаем. Потревоженный кот же побрел на край дома и в спокойствии продолжил свой сон. — Эй, смотри! Ну смотри же, ну! Чаинка стоит! — Цуба вся светилась, завидев такую мелочь, и радостно сжимала кулаки от избытка эмоций. — Ты у нас счастливчик, Генья-кун, знаешь это? — Да уж догадываюсь… — Завидев столь быструю перемену настроения, сначала Генье показалось это немного нелепым, даже странным. Но Цуба так искренне радовалась, что ему самому невольно захотелось улыбнуться, может даже рассмеяться от подобной глупости. — У меня так никогда не получалось! Кузнецы покинули поместье Камня спустя чуть больше недели или около того, рядом с девушкой дни пролетали чересчур быстро, чтобы думать об этом. Гёмей-сенсей быстро понял, что присутствие Цубы в поместье сильно влияет на его ученика, на что чаще всего раздавалось тихое «Наму-Наму». Генья всеми силами выбивал из себя дурь, въедающуюся в голову, а потому все время валился с ног от истощающих тренировок в попытках усмирить мысли. Но стоило только опуститься на футон с бесконечной болью в мышцах и даже развеять видения тонкой девичьей фигуры, как на грани сна, мало что осознавая, он слышал отголоски мягкого смеха, ласкающего слух. Ему хотелось бы однажды смеяться вместе с Цубой. Это последняя мысль, посещающая его перед сном. Так незаметно прошло несколько месяцев их переписки, но однажды птица долго не прилетала, и у Цубы стало неспокойно на душе. Хаганезука за обедом рассказал, что в деревню прибыл Столп Ветра, и это было ниточкой, за которую она ухватилась. Покинуть деревню только из-за своего беспокойства было бы глупо, а узнать, что же произошло было крайне необходимо. Беспокойство мешало ей работать, и она сама даже не замечала, как мысли ее где-то витали, пока кто-нибудь из старших не накричит. Вспоминая последнюю их встречу и не самый теплый прием, Цубаки собрала все свое мужество, взяла письмо и направилась на поиски мечника. Плутая по улицам, здороваясь и переговариваясь со знакомыми, глазами она все выискивала в толпе его фигуру, но поиски одного человека оказались непосильной задачей. Цуба уже собиралась идти домой, как впереди по улице замаячила белая макушка. Она поспешила к мужчине, стараясь сохранять спокойствие и, осторожно коснувшись чужого плеча, решила озадачить его, не теряя ни секунды, и быстро скрыться от его тяжелого характера. — Господин Шинадзугава, простите, передайте это Генье, пожалуйста! — Пихнув тому в руки письмо, скрывая под маской бурю эмоций, Цуба быстро поклонилась и побежала по своим делам как ни в чем не бывало. — Эй, совсем оборзела, я тебе почтовая ворона? Зараза, а ну вернись! — Выслушивая в спину проклятья, Цубаки быстро скрылась среди толпы, на ходу успокаивая зашедшееся сердце. Но стоило ей только на секунду прикрыть глаза и расслабиться, как на нее легла тень истребителя, стоявшего на крыше. — У тебя проблемы со слухом? Забирай свою бумажку и проваливай! — Санеми чуть ли не рычал, но Цубаки предвидела подобной поворот дел, а потому пришла подготовленная. — Простите, господин Столп, знаю, что вам неудобно, так что прошу, примите эти охаги в качестве моих извинений. Кажется, даже Шинадзугава растерялся от такого и немигающим взором уставился на нее. — Вы уж извините, что доставляю вам такие неудобства, я просто давно не получала от него весточки, вот и переживаю. Пожалуйста, приятного аппетита. — Не желая больше чувствовать этот колючий взгляд на себе, от которого мурашки бегут в ужасе, Цуба двинулась в сторону дома, не оборачиваясь. На этот раз мечник не стал ее преследовать, чему она была несказанно рада. В деревне часто принимали столпов и истребителей, старались помогать и давать возможность отдохнуть, поэтому знали о вкусовых предпочтениях почти каждого, чтобы сделать пребывание мечников более приятным. Да и сама Цуба с детства помнила о любви старшего Шинадзугавы к этим сладостям. Тогда они их ели совсем нечасто, и он все равно всегда отдавал свою долю сладкого младшим. На тот момент Генья находился в поместье Бабочки, восстанавливаясь после очередной миссии и проходя обследование, связанное с его особенностью поглощать демонические способности с их плотью. Подобная практика сильно влияла на его организм, поэтому Шинобу тщательно следила за его состоянием. Когда его навестил учитель Гёмей, Шинадзугава удивленно принял из его рук письмо, даже не догадываясь, через чьи руки оно прошло. Цубаки как обычно беспокоилась о его здоровье и интересовалась, когда он сможет посетить деревню, чтобы опробовать новый вид пуль, созданный специально для его пистолета. Писала, что так как ворон давно не прилетал, то постарается передать послание через брата, и это не на шутку напугало Генью, ведь Столп Ветра всегда был вспыльчив. Если ей действительно удалось задуманное, это вызывало не только уважение, но и вопросы. Однако повод наведаться в деревню все же был, потому что Кочо настойчиво рекомендовала продлить восстановительный период, а его пистолет нуждался в починке. Почему-то было стыдно признаться самому себе, что ему хочется поехать в деревню кузнецов только за тем, чтобы повидаться с Цубой. Шинадзугава рассказывал лишь самую малость о том, что случилось с его семьей и что всеми силами пытается догнать своего брата, и даже если это будет стоить ему жизни, извиниться перед ним. Но, возможно, ей можно было бы доверить его потаенную боль, ведь было так приятно думать, что Цуба примет и поймет его. Вот только он сам в это не верит. В ожидании прибытия охотника Цубаки проводила время с Мицури, приехавшей к старейшине по поводу своего оружия, а заодно и отдохнуть после тяжелых дней в источниках. Утащив Цубаки под крики Хаганезуки, Канроджи радостно плескалась в воде, распустив длинные волосы. — Как же тут хорошо! Это настоящее чудо. — Столп радостно отвечала на покачивания волн, позволяя им унести усталость. — Вы правы, госпожа, тут чудесно. — О чем ты думаешь сейчас? Я тебя сегодня еле из кузни вытащила. Что, сроднилась уже с этим жаром? — Хитрый прищур и улыбка проступили на лице Канроджи. — Ну конечно, а как иначе. Если моя голова не будет гореть, меч плохой выйдет. — Цубаки под вечер утомилась и, найдя удобное место на краю онсэна, уже почти дремала, сонно потирая глаза. Митсури подплыла ближе, заботливо поддерживая голову подруги и освобождая ее лицо от слипшихся прядей. Чувствуя расслабляющие прикосновения и тепло воды, Цуба окончательно заснула. Прошло какое-то время, не ощущающееся в полной мере сквозь журчание воды, и уже пора было заканчивать купание и уходить, как вдруг недалеко от девушек почти бесшумно приземлился крупный ворон. Его умные глаза уставились на Цубаки, а после он и вовсе подскочил к ней на голову, щипая за пряди. Заметив на его лапке бумажку, мечница не удержалась и сняла его, после чего птица перелетела поближе к Столпу и пристально уставилась. В ее взгляде сквозило осуждение, которое хотелось старательно игнорировать. — Не смотри на меня так, я знаю, что читать чужие письма нехорошо, — ворон принялся недовольно расхаживать из стороны в сторону. — Я одним глазком, честно. Аккуратно развернув бумажку и присмотревшись, Канроджи увидела размашистые буквы и лишь несколько коротких предложений.

«Шинобу отпустила меня, так что я направляюсь к вам, буду через пару дней. Прости, я умудрился сломать пистолет и совсем забыл тебе написать. Скоро увидимся.»

Удивленно распухнув глаза, Митсури прикрыла рот, чтобы не вскрикнуть и повернулась к Цубе, чтобы расспросить ее обо всем, но та продолжала дремать. Любовная записка, и без ее ведома! Однако ворон не оценил подобное вмешательство в чужую жизнь и его крик эхом прокатился по округе. — Кар-кар! Предателям следует утопиться! Кар! Побулькав что-то нечленораздельное, Цуба наполовину погрузила голову в воду. Всплыв и старательно откашливаясь, она пыталась сфокусировать размытый взгляд на окружении и заметила сине-черное пятно, маячившее перед глазами и создающее шум. Митсури же, поняв, что ее скоро разоблачат, не придумала ничего лучше, чем опустить руку с запиской в воду, хоть ей и было стыдно. — Ох, извините, этот день меня и правда утомил, — рука Цубы потянулась в ворону и почесала шею, отчего птица податливо подставила свое тело и закрутилась вокруг. — Пойдемте, госпожа, скоро вечер. У вас все в порядке? — Конечно-конечно, идем, — улыбка Столпа такая искристая и мягкая, что ей сложно противиться, но ей нужно было что-то придумать и как можно скорее. — Ну как же так вышло… Закончив с водными процедурами и расслабившись, Цубаки поспешила к покоям для гостей, накинув легкое кимоно и хаори сверху, даже толком не собрав влажные волосы. А впереди внезапно замаячили две знакомые фигуры. Вот же не повезло. Навстречу шли Танджиро в сопровождении причины ее личного сердечного приступа. Прямо тогда, когда растрепанная и слегка помятая Цубаки спешила и не ожидала такой подставы. И Цуба бы бросилась к ним с улыбкой и размахивая руками, потому что действительно была рада их видеть, но, вспомнив о приличиях, лишь кротко улыбнулась и двинулась в их сторону. Истребители были не в лучшей форме, виднелись следы когтей на одежде, рваные раны и царапины, но они были целы. — Танджиро, Генья, — она сделала легкий поклон и улыбнулась шире. — Рада вас видеть. — Цубаки-сан, доброго вечера. Мы только прибыли, я, правда, совсем ненадолго. Но Генья, наверное, задержится. — Камадо выглядел уставшим, но не подавал виду. — Да? А что случилось? — Пистолет сломался. — Шинадзугава, казалось, проглотил эти слова, и они прозвучали как-то слишком уж приглушенно. — Ох, вот это новость, придется повозиться. Могу я посмотреть? — Он в моей комнате, я принесу. — Он даже не взглянул на нее, продолжив созерцать мыски ботинок. Молчание на секунду воцарилось между ними, было стойкое ощущение, что истребитель что-то недоговаривает, но Камадо поспешил исправить ситуацию. — Цубаки-сан, а может вы зайдете к нам на ужин? Я оставил Незуко госпоже Канроджи, она с ней возится уже. Вместе будет веселее. — Конечно, Танджиро, я как раз иду к ней. Буду вас ждать. — Помахав на прощанье, Цубаки принялась успокаивать шторм внутри себя и старалась не думать. Поднявшись по ступенькам и оставив обувь у входа, Цуба отворила седзи и уже было хотела окунуться в мягкие успокаивающие объятия Столпа Любви, но застала ее за уничтожением зимних запасов всей деревни, иначе бы это было преуменьшение. А компанию Мицури составляли малышка Незуко и молчаливый Игуро. — О, Цубаки, иди сюда, тут все такое вкусное! Компания Змеиного столпа не подогревала аппетита, но Канроджи обожала проводить с ним время. — Представляешь, Обанай подарил мне новые носочки взамен тех, что порвались в прошлой битве! — Как чудесно. — А почему ты совсем ничего не ешь? — Аппетита нет, простите. — В присутствии Игуро было тяжело говорить о чем-то личном, а сам мужчина был явно недоволен прерыванием его единоличного общения с Канроджи, о чем говорил его однозначный взгляд. Но Незуко знала, когда стоит развеять тоску, а потому залезла к Цубе на колени и принялась старательно дергать ту за волосы. — Незуко-чан, что ты? Хочешь, чтобы я тебе волосы заплела в косички? — Я тоже хочу косички, Незуко, так нечестно! — Танджиро с самым серьезным видом распахнул седзи и задорно рассмеялся. — Братик! — Младшая Камадо не удержалась и побежала к нему на руки, и он с легкостью покружил малышку. — Ну все, идем заплетаться, а то девочки ждут. — Чур, я заплетаю Обаная с Кабурамару. — Змейка смешно дернулась, услышав свое имя, и поспешила спрятаться в рукаве хозяина. Решив заплетаться всем одновременно, Канроджи села поближе к Игуро, ее длинные волосы достались Танджиро, а вот его сестренка решилась проявить чудеса самостоятельности и навести порядок у него на голове. Малышку заплетала сама Цуба, а вот Генье ничего не оставалось, как приложить руки к темным волосам девушки. — Да не умею я всего этого… — У тебя две сестры, думаешь, я поверю? Резонный аргумент, под напором которого он и сдался. Осторожно и нежно переплетая пряди между собой, Шинадзугава позволил спокойствию окружающей обстановки взять верх и ввести его в легкую приятную дрему. Ему нравилось заплетать Цубу, от нее настолько приятно пахло, что он успел задуматься и наклониться ближе положенного, от чего тут же покраснел и выпрямился. Однако никто этого не заметил. Закончив с двумя аккуратными косичками, мечник ласково провел руками по полотну волос, из-за чего Цубаки развернулась к нему. — Спасибо, что помог с волосами. Генья в ответ что-то промычал, а после уже Мицури с Танджиро на пару рассказывали разные истории и соревновались, кто больше съесть за раз. Очевидно, что Камадо проиграл, но за этим было очень смешно наблюдать. Вечер прошел на славу, и Цуба засобиралась домой. Она не боялась так поздно ходить по деревне, но Танджиро настоял на том, чтобы проводить ее на всякий случай. Генья же отказался идти с ними и лишь передал то, что осталось от пистолета, а потом и вовсе скрылся в своей комнате, сославшись на головную боль. Вернулась Цубаки без происшествий, взглянула на разобранный на части пистолет, и, не сдержавшись, выругалась. Соответствующего навыка еще не было, слишком мало опыта, чтобы собрать оружие из частей, но это не значит, что это ей не под силу. В крайнем случае, всегда есть возможность обратиться к знающим кузнецам, но основную работу Цубе хотелось сделать самой. Это оружие защищает того, кто ей дорог, и никаких осечек быть не может. Ей от рождения дали две руки, и она прекрасно с ними управляется, чтобы быть в состоянии по кусочкам собрать из груды металла что-то презентабельное. Она была обязана, и это не обсуждалось. Вся ночь была потрачена на изучении рукописей, хранившихся у Хаганезуки. Их было немного, с короткими, но понятными объяснениями и принципами работы, зарисовками оружия и их внутренних составляющих. Ружье же, которое использовал Генья, было более современной моделью, сделанной под руку истребителя. Принципы работы были ясны, оставалось поработать под руководством создателя орудия, починить его и по возможности усовершенствовать. Взяв все необходимое, затянув потуже волосы платком и надев маску, Цуба позаботилась о завтраке для своего учителя и поспешила в кузню. Так прошло несколько дней, плотно занятых работой и коротким сном. Камадо искал ее, но находил лишь пустующий дом, да Котецу, который прохлаждался, так что мечник покинул деревню, даже не попрощавшись. И ни следа Цубы так и не обнаружил. Мастерицей она была той еще. Ей требовалось больше времени на усвоение техник и базовых знаний, но вот аккуратность работы и педантичность были ее коньком. Основные сложности возникли с ударно-кремниевым замком — его заклинило, и мощности не хватало на полноценный выстрел, но неполадку все же удалось устранить. Стоя на тренировочном поле, Цубе оставалось лишь проверить боеспособность оружия перед возвращением владельцу. Перезарядив пистолет и прицелившись, она выпрямила руку и, не дрогнув, выстрелила. Прицел сбит в пределах нормы, но поправить все же стоило. Попадание в мишень было достаточно точным, но кое в чем она все же просчиталась. Ведь как только пистолет вернется к Генье, он опять исчезнет. — А ты неплохо стреляешь. — Шинадзугава, легок на помине. — Ох, ты меня напугал. — В голове немного пульсировало от накатившей напряженности после стрельбы, поэтому Цубаки вздрогнула. — Как успехи? — Почти готово, держи вот, попробуй. Я внесу последние корректировки, и ты, — Цуба на секунду задумалась, но все же закончила пугающую фразу. — Вернешься в строй. Убивать демонов. Кажется, Шинадзугаву устроил подобный расклад, и он подхватил пистолет, будто тот ничего не весил, и использовал второй патрон по назначению. Прямо в цель. — Он стал немного легче, или мне кажется? — Не кажется, — улыбка сама растянулась на губах от осознания того, что труды не прошли даром. — И еще кое-что. Выудив из рукава хаори коробку, Цубаки показала пули, отличавшиеся по размеру и цвету. — Это — разворачивающиеся пули с большим радиусом поражения и осколочной способностью, мы доработали их в кузне. Еще не пробовали, но, думаю, ты разберешься. Передав коробочку, Цубаки потупилась, сложив руки перед собой и ненадолго уставилась на Генью пустыми, уставшими глазами. — Спасибо. С тобой все нормально? Ты какая-то бледная. — За все последние дни ему не доводилось даже мельком увидеть Цубу, не то, что с ней поговорить. Да, он признается самому себе, что почти успешно избегает ее. С переменным успехом. Но видеть ее утомленные глаза и слегка дрожащие руки было неожиданно непривычно. Ветер пререкался с тишиной, а Цубаки лишь нервно сжимала рукава, но смотрела только на мечника, не находя в себе силы на слова. Закусив губу до неприятной боли, она с досадой оглядела Шинадзугаву с ног до головы и сказала тихо, но достаточно жестко, чтобы быть услышанной. — Если я могу сделать что-то, что убережет твою жизнь на поле боя — я сделаю. Я могу не спать несколько ночей, главное, чтобы ты жил. Мертвые не возвращаются к своим кузнецам, а я… Я хочу, чтобы ты вернулся.

«Каждый раз, снова и снова».

Не найдя в себе больше сил на дальнейшие разговоры, Цубаки слегка поклонилась по привычке и направилась домой с абсолютной пустотой внутри. То ли от бессилия, то ли от усталости все слилось в одно безразмерное пятно, как и путь домой, растянувшийся на тысячи непроизнесенных слов в голове. Сжимая в руке пистолет, Генья изрешетил тренировочную мишень так, что она развалилась на мелкие ошметки по полю, изничтожил несколько близлежащих деревьев в потоке беспросветной ненависти к себе и своей беспомощности. О нем никто не думал и не заботился искренне с тех пор, как он по своей вине потерял брата. Он заслужил это — справедливое наказание для слабого человека. Его жизнь была ценна до тех пор, пока рука крепко сжимала клинок, остальное все время отходило на задний план. К подобной жизни привыкаешь быстро, когда ты сам для себя имеешь наименьшее значение. Правильно расставленные приоритеты, служение, риск и напряжение — это опьяняет так, что ты забываешь о своей человеческой природе. Этому навязчивому чувству было тяжело противиться и невозможно контролировать, хотя полное сосредоточение и контроль всего своего тела — это основа жизни охотников на демонов. Потеря контроля означает смерть, этот бой не прекращался не на секунду с тех пор, как холодные тела братьев и сестер, совсем малышей, оказались у него в ногах. Еще немного, совсем чуть-чуть, все буквально на грани. Последняя капля — и он вновь потеряет контроль по вине этих чертовых туманных глаз.

«У меня закончились пули».

Ничего более в записке не значилось, но Цубаки догадывалась, что Шинадзугаве потребуется куда больше, чтобы освоиться с улучшенным оружием, поэтому изготовить дополнительную партию не составило труда. Однако идти самой и отдавать лично в руки совсем не хотелось. Она будет его жалеть, слишком уж сердобольная она с ним становится, а это излишне. Коридоры гостевых домов слабо освещались небольшими фонарями, но их тепло и свет едва спасали от прохлады бескрайней ночи. Различив в темени очертания седзи, Цуба не сразу решилась постучаться, но рано или поздно это все равно пришлось бы сделать. Шинадзугава ее избегал, это было очевидно, а оставлять мечника одного ей не хотелось. Едва ли он мог открыто и честно поговорить с кем-то и назвать другом, но трудов Танджиро сложно было не заметить. С их знакомства Генья перестал быть мрачнее тучи. Внезапно седзи сами распахнулись, и рука мечника затянула ее в непроглядную темноту комнаты, в которой Цуба не могла ничего различить, кроме тихого дыхания рядом с собой. — Генья, что случилось… — Рукав ее кимоно с треском натянулся под чужими пальцами. Привыкнув к темноте, она наконец-то разглядела лицо мечника с нахмуренными бровями и пугающими тенями, лишь подчеркивающими острые черты его лица. Руку сжали так сильно, что Цубаки невольно выронила коробку с пулями, и они со звоном рассыпались по полу. Но Генья даже не сдвинулся с места, будто не до конца осознавая, как много у него сил. — Отпусти, пожалуйста. — Стало страшно. Даже не за себя, хотя, казалось бы, кровь побежала быстрее, а за самого Генью. Цуба не замечала, чтобы хоть раз он терял над собой контроль подобным образом и был настолько встревожен. — Не смотри на меня так, будто я что-то значу, — где-то внутри после этих слов стало пугающее пусто. Тело не слушалось, стало ватным и совершенно чужим. — Для тебя я мертв. Не надейся, что мне повезет, никому из нас не везет. Тебе не захочется жить, когда однажды я не вернусь. Непонимание искрилось в синих глазах, но Шинадзугава был непреклонен. — Генья, почему ты говоришь мне это? — Голос стал совсем тихим и слабым под напором грубости. — А ты сама не понимаешь? Хотелось бы отсрочить этот разговор, потому что все происходящее сковывало каждую мышцу и сознание страхом. Даже дышать было тяжело, потому что обоим было трудно признаться самим себе в суровой правде. — Ты считаешь, что хорошо меня знаешь? Тогда скажи мне, какого цвета мой клинок? — Свободной рукой истребитель поднес меч к своему лицу, на которое падали редкие лучи лунного света. Видеть его клинок приходилось нечасто, потому что чаще всего им занимался кто-то из более опытных кузнецов. Понять цвет отблеска никак не удавалось, это был обыкновенный блеск металла. — Никакой! Он так и не поменял свой цвет, а все потому, что я не освоил дыхание! Я бездарность! Мечнику без дыхания на поле боя делать нечего, так почему я все еще жив? — Опасный огонек горел в его глазах, и легкая паника накатывала, не позволяя сделать вдох. — Пожалуйста, не кричи… — Да потому что я ем их! Ем демонов! Неужели ты не понимаешь! — Генья ждал, когда она испугается и убежит, просто уйдет и оставит его, но долго кричать на нее он не мог. — Тебе нужно меня бояться и уж точно держаться подальше. Цуба не находила слов, лишь молчаливо смотрела ему в глаза и уже сама сжимала его руку, освободившись от чужой хватки. — Не смотри на меня, я же сказал! Почему ты не можешь послушаться хоть раз в жизни? — Шинадзугава отчаялся и не представлял, каким образом до нее можно было бы донести истинный смысл своих слов. Не уходи. Не отрывай от меня взгляд. Он слишком боится того неизведанного, что пробуждается внутри каждый раз, когда она рядом, и ни за что не признается в этом даже самому себе. Не найдя больше слов, Генья опустился на пол, принялся собирать разлетевшиеся пули, к чему присоединилась и Цуба. Ему хотелось сбежать куда подальше, но рука сама потянулась к мягким волосам и убрала мешавшуюся прядку. Она хотела было перехватить его руку, набравшись смелости, сказать, что Шинадзугава ошибается, но он дернулся от нее как от огня, срываясь наконец в эту глубину. — Нравишься ты мне! И не пялься так, я со стыда сгорю. — Генья упирался рукой в пол и прикрывал стремительно краснеющее лицо.

«Удивительно, хоть на что-то мне смелости хватило».

Так прошло несколько минут, прежде чем он пересилил себя и взглянул в глаза напротив. Они уже давно были влажные, слезы собрались в уголках крупными каплями, но все еще не упали, отчего синие глаза казались бездонными. Перепугавшись, что сделал что-то не так или по неосторожности причинил любимой боль, Генья аккуратно приподнялся и, усадив Цуба поближе, взял ее лицо в свои руки, чувствуя пальцами маленькие капли. А она все также не поднимала взгляда. — У меня щеки пухлые, не сжимай их так. — Такая тихая, Цубаки плакала в его руках и говорила всякие глупости. Не сдержав легкий смешок, Шинадзугава направил взгляд девушки на себя и со всей серьезностью, на которую был способен, произнес: — У тебя очень красивые щеки. Цуба с румяным лицом, залитым слезами, уже не сдерживающая всхлипы, широко улыбнулась и засмеялась, изредка прерываясь на рыдания и опять смеясь. Обняв ее и прижав к себе, как своих сестер в далеком прошлом, истребитель успокаивал ее, нежно гладя по спине, не найдя, что еще сказать. Генья однозначно не был предметом женских мечтаний, как сам предполагал. Он был сломленным, бесталанным человеком, не осилившим дыхание, не спасшим свою семью, не сохранившим отношения с братом, жестокий и бесхребетный, слабый и не способный защитить близких людей. Он жалок и не отрицал этого. И единственный способ стать сильнее, который оказался мечнику под силу — это разделять плоть и способности врагов. Демоническая отрава насквозь пропитало его существо, и иногда сознание настолько путалось, что отделить свои мысли от тех, иных, неправильных, становилось тяжело. Но Шинадзугава-младший сам избрал свой путь вслед за братом. И сделал бы этот выбор еще раз, столько, сколько потребуется до тех пор, пока не искупит свои грехи. Но когда Цуба была рядом, Генье казалось, что не все потеряно в его беспросветном будущем. Он был жаден до этого чувства, будто демон, и сам невольно поддавался этому желанию забрать девушку себе, хоть это было неправильно. Генья сам по себе был неправильный, дефектный, его отец любил приговаривать, что мальчик — ошибка. Это было единственное, с чем истребитель согласился бы, услышав от этого куска дерьма. Он — ошибка, его существование — ошибка, а его жизнь ничего не стоит… — Генья, — Цуба немного успокоилась и теперь с легким испугом глядела на него, вытирая мокрый нос рукавом. — А почему ты плачешь? Черт. Шинадзугава и сам не заметил, как пара капель стекла по лицу. Он уже было собирался привести себя в чувство, зарядив пощечину по собственной щеке, но его тяжелая рука была остановлена маленькой женской ладошкой. — Не нужно, Генья, что же ты так. — Голос был тихий, едва ощутимый, и отчего-то так приятно все сжалось внутри. Цубаки приподнялась на коленях, чтобы хоть как-то компенсировать разницу в росте, и, в конец осмелев, с бешено колотящимся сердцем поцеловала Генью в переносицу, мягко утирая дорожки от слез. Генья никак этого не ожидал, поэтому блаженно замер, прикрыв глаза, поглощая в себя этот момент до последней крупицы. Так хотелось навсегда остаться в ее объятиях, ласковых руках и чувствовать легкий аромат железа. — Разве я тебе не противен… — Голос совсем охрип от долгого молчания. Было так страшно видеть эти синие глаза, поэтому Шинадзугава спрятался в вороте девичьего кимоно, вдыхая запах кожи, но не позволяя себе ее коснуться. Она должна бояться его, прямо сейчас подняться и убежать подальше, домой, чтобы никогда больше его не видеть. Чтобы не видеть чудовище, которым он стал. — Нет, вовсе нет. Как мне может быть противен тот, кого я люблю, Генья? — Слова так легко сорвались с губ, что Шинадзугава даже опешил, а после его уже ничего не сдерживало. Он обнял руками мягкое тело, упираясь лицом в живот. Они лежали на полу глубокой ночью, но рядом с Цубой ему было так тепло, особенно глубоко внутри, когда он слышал, как бьется ее сердце. Генья был слаб и поэтому позволил себе взять то, что ему не принадлежит и не должно. Это тепло, забота, любовь… Он все это разрушит, потому что эти руки уже по локоть в крови. Сделать Цубаки счастливой? Он скорее вынесет ей приговор, обрекая на печальное существование подле себя. Но быть рядом было так хорошо, что он не сдержался и за это возненавидел себя еще больше. — Генья, пойдем на футон. — Нет, это неправильно, я и так достаточно сегодня натворил. Я провожу тебе до дома. — Если ты меня выпроводишь, я останусь спать у тебя под дверью. Все, не упрямься. — Ухватив мечника за руку, Цуба повела его к футону. Он в комнате был один, но, кажется, это ее не смущало. Кое-как уместившись вместе, она накрыла их одеялом вплоть до подбородка, будто прячась за тканью, внимательно следя за движениями мечника, и Генья не сдержал улыбки. Хотелось сказать что-то еще, объяснить, какого это, быть рядом, но истребитель не нашел в себе сил нарушить ночной покой. Под стрекот цикад Шинадзугава притянул Цубаки ближе, обнимая и запуская одну руку в темные пряди, скользящие между пальцев, а она в ответ прижалась ближе, засыпая. Это была их беззащитная тайна, родившаяся в череде смертей, неизбежности и страха. Но Генье хотелось верить, что на этот раз ему хватит сил защитить ее.