Звезды в глазах напротив

Повинуясь внутренним чувствам, Цуба вынырнула из сна, довольствуясь окружающим ее теплом и ощущением расслабленности во всех мышцах. Последние дни и правда выдались тяжелыми — столько работы, а тут прекрасная возможность выспаться. Окон в комнате не было, так что с уверенностью сказать о времени суток было сложно. Все осложняли руки, крепко обнимающие ее со всех сторон сразу. За крупной фигурой Геньи ничего не различить, а выбраться было проблематично, да и не хотелось. В столь редкий момент его лицо впервые выглядело умиротворенно, но вот волосы… Не сдержавшись, Цубаки тихо рассмеялась — они были беспорядочно растрепаны, да к тому же вились на концах, иногда закручиваясь в кудряшки. Заметив шевеления со стороны Шинадзугавы, она поспешила сделать вид, что все еще спит и быстро закрыла глаза. Генье было непривычно чувствовать под боком что-то столь теплое, и ночью он несколько раз просыпался, не зная, куда себя деть. Дышать тоже было страшно, поэтому, сдерживая себя, он каждый раз проваливался в беспокойный сон, думая, что все происходящее ему привиделось. Но вот мечник снова проснулся, а перед ним так же лежит крошечная Цуба, притворяющаяся спящей. — Я знаю, что ты не спишь. — Ну мог бы хотя бы сделать вид, что не знаешь. — Цубаки отвернулась, даже не открыв глаз, лишь ощутив, как чужие руки неуверенно притянули ее к себе. Ей не надо даже было оборачиваться, чтобы понять, что лицо Геньи наверняка стало пунцовым. — Помнишь, у тебя раньше волосы такие длинные были? И такие кудрявые, просто чудо. Шинадзугава с содроганием припомнил эти мутные силуэты в зеркале из детства, когда отросшие патлы вились во все стороны и мешали ему жить, не то что предметы видеть. Он тогда впервые сам себя обкорнал так, что несколько дней подряд матушка смеялась, глядя на это безобразие, а потом подправила неровные концы. — Это было ужасно. — Под ворохом одеяла он ощутил шевеление, и вот уже синие глаза заискивающе поглядывали на него. — А мне так нравилось. Верни пожалуйста, а я тебя поцелую. — Нет. — Ты что, не хочешь меня поцеловать? Молчание отдавалось звоном. — Бессердечный! — Цубу резко перевернули, и вот она уже лежала на нем, лицо у Геньи было краснючее, а ее волосы скользили до футона, обвивая его плечи и руки. Ей неловко было так близко смотреть ему в глаза, сердце неистово грохотало. Она не выдержала и сдалась, расслабившись и обхватив чужой торс, с силой сжав ребра. — Но зато какой теплый. Эта приятная тяжесть отдавалась радостью в груди, и Генья не мог до конца понять, действительно ли все это реально. Было тяжело говорить и думать, а позволить себе привыкнуть с этой сладкой тяжести и подавно. Может, Шинадзугава никогда не сможет сказать вслух, но он никогда не разожмет руки, защищающей покой его темной души. − Интересно, который сейчас час? − Пригревшись, Цубе совсем не хотелось думать, тем более о работе. Но она действительно порядком задержалась. − Уже пора? − Прости. − Цубаки не успела опомниться, как ее аккуратно усадили на футон и пригладили волосы, распутывая мелкие колтуны. Генья зачастую был немногословен, но каждое нежное касание отзывалось в теле как самое рьяное признание. Почему-то посмотреть мечнику в глаза сейчас, когда немного света все же проникало в помещение и без труда можно было бы разглядеть давно знакомые черты лица, было непосильной задачей. Куда подевалась девичья бравада одной ночи известно. Цубе сейчас лишь хотелось принимать трепетные прикосновения. И все же, смущаясь, ощутить напрямую взгляд Геньи. Она мимолетно обхватила шершавую ладонь, гладившую волосы, и прижала к щеке крепче, ощутив приятный жар. Почувствовав тяжесть на своем лбу и взглянув вверх, Цубаки увидела ясные глаза в будоражащей близости. − Что будем делать? − А у тебя есть идеи? − Ну, спрятать тебя под свое кимоно я не смогу — ты в плечах раздался. — Кажется, она говорила шепотом так, что только узкое пространство между ними в несколько жалких сантиметров пропитывалось тихими отзвуками, но Генья все прекрасно слышал, улыбавшись краешками губ. − Давай я выйду и проверю. Если никого рядом нет, выйдешь спустя небольшой промежуток и спокойно дойдешь до дома. Если только… — Густые брови свелись к переносице при мысли о проблемах, которые могли возникнуть у Цубы из-за его беспечности. − О, я понимаю. Не волнуйся, уж с Хаганезукой я как-нибудь разберусь. — Обязательно, иначе он проходу ей не даст. Но оправдываться приходилось не в первый раз, так что, пускай и с тяжелым сердцем, но Цубе нужно обнадежить своего мастера, в противном случае участь Танджиро покажется детскими играми. Собирались они в полной тишине, прерываемой шорохом одежды, одеял, звоном раскиданных пуль, защелками ремней и пряжек, редкими вздохами, но никак не словами. Шинадзугава все также хмурил брови, но, не проронив ни слова, перевязал оби на женском кимоно, покрутив ее из стороны в сторону, разглаживая складки на ткани. И, перебирая тяжелые прядки волос, уложил их аккуратно, внимательно выискивая в общей картине выбивающиеся из нее элементы. Однако Цуба, вероятно, была лишена изъянов. Стоя у седзи и не решаясь раскрыть их, встречая дневное солнце, Генья ощущал тепло под боком, когда тонкие пальцы украдкой хватались за рукава его одежды, и с нежностью впитывал момент в себя, собираясь хранить его в памяти впредь. — Стой тут, если кто-то там будет — я вернусь, и мы еще немного подождем. — Рука уже было потянулась к седзи, когда ее одернули, и Шинадзугава повернулся, ожидая увидеть взволнованное девичье лицо и предчувствуя легкую накатывавшую панику от того, что сейчас придется успокаивать не только себя, но и Цубу. Но поймал лишь мимолетный рваный поцелуй в щеку, когда девушка с усилием дернула мечника на себя, притянула его испуганное лицо к себе и мазнула губами по щеке, тут же судорожно пряча собственное лицо за рукавом. Генья нервно втянул в себя воздух и поспешил покинуть помещение. Руки слегка подрагивали от накатывающего волнения и вновь и вновь проносившихся в мыслях воспоминаний. Как же было стыдно — будто это не он говорил, а кто-то совершенно чужой, совсем незнакомый. Видимо, понимать себя в должной мере ему еще предстоит научиться. Но, с другой стороны, когда за последние годы предоставлялась возможность хоть что-то сделать для себя? Это постоянная гонка со смертью не позволяет дышать полной грудью. Но стоило на мгновение замедлить бесконечное колесо сансары, и вот рядом вдруг есть те, кто его понимает? Они всегда были здесь? Выждав необходимое время, Цубаки покинула гостевые покои и, не встретив никого на своем пути, наконец-то в полной мере ощутила эйфорию, охватившую ее с ног до головы. Это пугало в той же мере, что и вдохновляло. Кровь, взбудораженная, горячая, пульсировала в голове, мешая собраться. Бредя по улочкам, заливаемым солнцем, слыша звуки бурного дня, было невозможно раз за разом не проживать те пьянящие моменты, не вспоминать слова, сказанные так неосторожно и, наверное, в какой-то мере глупо. Но эти глупости были искренними, они подарили надежду им обоим. Дом показался вдали, и внутри уже все похолодело от мыслей о предстоящем. Хаганезука был поистине непредсказуемым человеком, чьи решения и действия — порождения хаоса, с которым лишний раз боишься сталкиваться. И войти в комнату, прервав его утреннюю рутину, заявив, что его любимая и единственная ученица, возможно единственный человек, который раздражает его чуточку меньше, чем все остальные, провела ночь с истребителем и обменилась с ним любезностями… Подписать подобный смертельный приговор себе дороже. — Доброе утро, мастер. — Цуба осторожно, пройдя энгаву, зашла в дом. Кухня встретила ее серой темнотой и клубящимся напряжением, буквально искрящемся в воздухе. — Хаганезука-доно… — Страх охватил ее, но Цубаки была настроена мужественно выдержать поток беспросветной ругани. — Сядь. — Его голос, непреклонный и стальной, как закаленное железо отгремел и ударил по ушам хуже всякого скрежета кузни в самый разгар работы, так что Цубаки сама не поняла, когда ноги усадили ее за стол перед кузнецом. — Мастер, послушайте… — Нет, это ты послушай. Ты считать умеешь? — Кузнец буквально кипел от негодования, сдерживаясь из последних сил. — Умею. — Покорно опустив взгляд в стол, Цуба в какой-то мере была рада, потому что есть вещи, которые уж точно не меняются со временем. — Может у тебя проблемы со зрением, о которых я не знаю? Цубаки лишь нервно помахала головой из стороны в сторону. — Тогда скажи-ка мне, почему тебе особое предложение нужно, чтобы домой возвращаться? Ты, небось, всю кузню задымила, пока с этой ерундой неделю разбиралась! У тебя мешки под глазами больше щек, не удержала бы что-то в печи и что, мне потом тебе кухонный нож вместо руки приделывать? Что за безответственность, Ками-сама помоги! — Под удивленным взглядом Цубы недовольный мужчина, причитая и агрессивно выталкивая из себя воздух, бродил по кухне, после чего вдруг сунул ей в руки тарелку со свежим рисом и овощами, приложил тыльную сторону ладони к ее лбу и, недовольно рыкнув, вернулся из соседней комнаты с одеялом, накрыв им ноги ученицы. — Вот так помрешь, а я ведь еще одну дуру не выдержу, обо мне бы хоть подумала! Вечером в онсэн пойдешь, и чтобы вернулась здоровой! — Мужчина недовольно ворчал, пока Цуба лишь удивленно принимала его заботу и совсем не понимала, чем она вызвана. Однако под вечер ей более чем доходчиво объяснил собственный организм, неотрывно связав с постелью, когда Цуба без остановки принялась чихать, глубже кутавшись в одеяло. Состояние абсолютной беспомощности сковывало и мешало мыслить, каждый раз звоном отдавалось в голове. Хаганезука не успел вернуться, так что Цубаки ловила последние теплые лучи солнца, согреваясь о чашку в руках и наблюдая за тоненькой струйкой пара, чтобы хоть ненадолго забыть о головной боли. То ли ей привиделось, то ли тени заиграли по земле, но перед ней в один миг оказался Шинадзугава. И от этой внезапности все внутри нее похолодело, несмотря на жар. — Не подходи, ты заболеешь! — Будто очнувшись от дремы, Цуба вскочила на ноги, уставшая, встрепанная, потому что на большее, чем встать с кровати, сил не хватило, и попыталась приосаниться, но что-то в пояснице свело, и она лишь раскашлялась вновь, согнувшись. — С ума сошла? Да меня эта зараза не берет! Сама-то умудрилась заболеть! — Охотник был зол, его эмоции всегда были весьма красноречивы, и излишнее беспокойство пагубно отразилось на резко сказанных словах. Затуманенный болезнью разум соображал через силу, через пульсацию в висках и легкий звон, и Цубе стало так обидно почему-то, что он ее не послушал, подошел назло. — Ты кричишь… на меня… — И так раздраженные глаза покраснели сильнее, наполнились влагой, рукав, который она прижимала к лицу, успел стать мокрым, и Цуба поспешила высморкаться. Дыхание ее сбилось и постепенно переходило в явные уже всхлипы. Генья опешил и не смог заставить себя произнести ни слова больше. С одной стороны, его сердце разрывало от печали, наблюдая за подобной картиной, а с другой, он сам еще больше расстроил Цубу, усугубив ее непростое состояние. И ведь ему не подойти ближе, не успокоить — сама сказала, что боится его заразить. Вот и получается, что Шинадзугава стоит, как вкопанный, и смотрит на трясущуюся Цубаки, до хруста заламывая себе пальцы и сдерживаясь от того, чтобы прикоснуться, сжать ее в объятиях, закрыв от всего вокруг. — Ну и чего ты молчишь? Стыдно? — Голос ее был немного гнусавым, но это не помешало Цубе подняться и кое-как подойти ближе. — Стыдно… — Ну что ты со мной делаешь, я не могу на тебя злиться. — Генья весь сжался под ее пристальным взглядом, но не отступил и приложил ладонь ко лбу. — Ты горячая. — Кожа предательски обжигала пальцы, дыхание было тяжелым и прерывистым, на что мечник недовольно мотнул головой, стараясь припомнить семейные рецепты от всех болезней. Внезапно Генья отстранился и притих. Цуба инстинктивно последовала его примеру, прислушиваясь, и не успела заметить, как Шинадзугава предусмотрительно скрылся в близлежащих ветках кустарника, скрывая следы своего присутствия. Едва Цубаки опомнилась, как из-за поворота появился Хаганезука, а воздух вокруг заискрился. День, очевидно, не задался. Заметив ученицу, мужчина недовольно направился в ее сторону, пока она держала каменное выражение лица, стараясь не выдать постороннего присутствия. Кузнец же не стал церемониться и грубо приложил пятерню ко лбу Цубы, отодвинув спутанные узелки волос и раздосадовано цокнув. — Проклятье, Цуба, здоровье у тебя ни к черту! Дуй в дом, пока остальное не отморозила, я ужином займусь. — Конечно, Хотару-сан, как скажите. Я еще немного на солнышко полюбуюсь и пойду, честно. — Ее обаяние оставляло желать лучшего, когда половина произнесенных слов срывалась на удушливые хрипы. Становилось все хуже. — На солнышко, как же. — Раздался тихий шелест, едва уловимый, и Цуба вся внутри сжалась, примечая сосредоточенность сурового мастера, но в конечном счете он лишь побрел в сторону дома. — Поторапливайся, твои патлы сами себя не расплетут. Когда мужчина скрылся за седзи, тело наконец-то расслабилось и все напряженность спала, но внезапное прикосновение к плечу вывело Цубу из оцепенения, и она развернулась, чтобы встретиться со взглядом напротив. — Хаганезука прав, тебе лучше идти и отдыхать, ты утомилась. — Теперь Генья говорил тихо, приблизившись к ее лицу, отчего щеки Цубаки стали красными, как спелые яблоки. — И шагу без вас не ступишь, честное слово. Беги, пока тебя не поймали, я тебе ворона пошлю, как мне станет легче. — Цуба не удержалась, потянулась через тупую боль в мышцах наверх, растрепала волосы Шинадзугавы, и, довольная своей маленькой шалостью, поспешила скрыться в доме. Генья остался проводить ее взглядом, пока не захлопнула дверь. Им удалось встретиться спустя несколько дней, которые они проводили на энгаве за чтением сборника стихов, который долго пылился в закромах. Пока мечник вчитывался в строчки, Цуба внимательно за ним наблюдала и, не сдержавшись, приблизилась и обняла истребителя, прижав к себе. Поглаживая непослушные пряди на голове, она легонько касалась кожи, отчего по телу Геньи бежали приятные мурашки. — Цуба, ты чего? — Если я хочу обнять тебя, я это сделаю и никакие приличия меня не остановят. Шинадзугава был сильно выше, оттого ему пришлось низко наклониться, но он совсем не сопротивлялся этому мимолетному движению, а охотно принимал давно забытое тепло, внутренне удивляясь самому себе. Книга медленно соскользнула к нему на колени. — Ты уж больно смелая. — А с тобой можно как-то иначе? Ощутив легкую дрожь, пробежавшуюся по мышцам, скрутившуюся где-то на дне желудка мечник хотел было распрямиться и отстраниться от смущающей близости Цубы, каким-то образом становившейся обыденностью. Однако принять прежнее, свободное от цепких рук положение не получилось. Цубаки с усилием завела локоть под челюсть и до приятной боли напрягла руку, не позволяя сделать лишних движений. — Будешь вырываться, я тебе шею сверну. Для вида стоило попытаться, но Генья не стал и принял свою учесть. Напрягая каждую мышцу своего тела, он старался едва касаться нежной кожи и контролировать дыхание, но в какой-то момент это стало непосильной задачей и пришлось сдаться. Расслабившись и обняв девушку в ответ, он крепко сжал руки вокруг ее узкой талии и спрятал смущенное лицо в плече. Время пришло, и глава корпуса истребителей объявил тренировки под руководством всех действующих столпов, обязательные для каждого охотника вне зависимости от ранга. Подобные решения не могли быть ничем иным, кроме как предвестниками страшных, пугающих перемен и угрозы, ранее неведанной этому поколению мечников. Сложно судить о том, сколько раз истребители вообще подбирались так близко к прародителю демонов, но отныне… на кон было поставлено все. Суетливое настроение царило последние дни в деревне повсеместно, потому что снабдить всех охотников оружием и проверить его состояние было первостепенной задачей. Поэтому все мастера и подмастерья трудились от рассвета до заката. Шинадзугава не мог поймать Цубу продолжительное время, а подойти к ней при всех в разгар рабочего дня было выше его сил, каким бы глупым это ни было. Время стремительно заканчивалось, но Генья не мог не попрощаться, не мог лишиться этих обрывистых и приятных воспоминаний. Встав пораньше и собрав вещи в дорогу, Шинадзугава навестил столь знакомый домик, чувствуя кожей капли опускающегося тумана и дрожь предвкушения по всему телу. Черт, он ведь умудрился соскучиться по ней. Тихо ступая и прислушиваясь к каждому шороху, чтобы избавить себя от проблем и не повстречаться с буйным Хаганезукой, Генья медленно подбирался к энгаве со стороны кухни, где чаще всего виделся с Цубаки и проводил время, наслаждаясь ее присутствием. − Проходи-проходи, пока время есть, я как раз почти закончила. — Цубу ничуть не смутило внезапное появление мечника, более того, она его дождаться не могла. — Так, смотри. — Она торопливо вытерла мокрые руки о фартук и, по очереди дергая дорожные узелки с приятно пахнущим содержимым, принялась рассказывать. — Тут у нас онигири, я сделала разных, сам попробуешь и скажешь, какие больше понравились, я еще сделаю, а здесь немного сладостей: дайфуку с анко и охаги. Но ее руки подрагивали, как бы сильно Цуба не пыталась их контролировать и направить свое внимание на что-то отстраненное. Кажется, она даже не посмотрела на Генью, что не решался подняться в дом и завороженно смотрел на суматоху, царившую в столь ранний час. − Цуба, подойди. Она вмиг затихла и внутренне сжалась от подступающей паники, но воспротивиться родному голосу не смогла. Тяжело вздохнув, опустив глаза в пол и задев все предметы по пути, Цуба шаркающими шагами приблизилась к своей неминуемой погибели. Внутри все холодело от одних лишь возникающих мыслей и образов, что так и напрашивались на ум в последние дни. И сколько их не отгоняй — они настигают, заставляют забывать, где заканчиваются границы подсознания и начинается реальность. Подойдя вплотную к краю энгавы, Цубаки увидела мыски знакомых ботинок, кобуру пистолета, отсвет фиолетовой ткани туники, но так и не подняла взгляда, просто не осмелилась. Генья сам аккуратно потянулся к ее лицу, прикоснувшись к подбородку и обратив ее внимание на себя. Даже стоя на энгаве, она все равно было немного ниже, чему мечник. − Доброе утро. − Кажется, Цуба настолько растерялась, что впервые действительно не понимала, что лучше сказать и сделать. − Доброе… − Ты опять на меня так смотришь. − Как так? — Кажется, в эту их встречу Генья впервые был веселее, чем она сама. Цуба не знала, что ответить ему. − Я буду скучать. — Руки сами обхватили крепкий торс. Лицом Цубаки вжалась в чужую грудь, попытавшись хотя бы на мгновение стать как можно ближе снова.

«Я тоже буду скучать. До безумия».

− Если ты оставишь меня, я пойму. Не заставляй себя проходить через это. — Генья был непривычно спокойным. Запал, зачастую мешающий ему находить общий язык с другими людьми, будто потух, оставив после себя выжженную пустошь. − Не говори так. − Но это правда. Это принесет одни неприятности. − Тш-ш. Не пойму, кто тебя научил за других принимать решения. Если я сказала, что постараюсь быть с тобой рядом, я буду это делать. А ты возвращайся, хорошо? − Их объятия все не прекращались, даже после того, как туника мечника отсырела в некоторых местах, однако голос Цубы ни разу не дрогнул. − Обязательно возвращайся. Генья все не мог взять в толк, как же жизнь так сложилась. Но не быть благодарным к своей судьбе, подарившей ему ее, было бы непростительно. Обещать и гарантировать свое возвращение он никак не мог, однако он мог поклясться, что приложит к этому все усилия. Станет землю есть, ежели придется, только бы к ней вернуться. Собираясь уходить, прихватив пожитки, что приготовила Цуба, Шинадзугава почти шагнул за порог, когда Цуба вручила ему маленький и нежный белый платочек с вышитым орнаментом. — Я таких много сделала, кто знает, может и пригодится. Генья усмехнулся и достал из внутреннего кармана туники точно такой же белоснежный платок с едва заметными следами крови. Первое яркое воспоминание, которое Цубаки оставила о себе. — Спасибо. С тяжелым сердцем Генья покидал деревню кузнецов с четким осознанием: только здесь он вновь смог вспомнить, для чего он живет. Все былые чувства были похоронены в нем очень давно, но все изменилось так быстро. И может измениться вновь, поэтому у него больше не было права на ошибку. Перед уходом ему стоило завершить лишь одно незаконченное дело. — Хаганезука-сан, могу ли я попросить вас выполнить особый заказ для меня? — Истребитель едва не врезался лбом в дверной проем кузни, где было душно и немного тесно. Кузнецы трудились день и ночь, не покладая рук — докричаться до кого-то было пыткой, потому что любой голос разрывало на части от грохота и лязга наковален, жаровен и криков самих мастеров. Кузнец нахмурился под маской и лишь подошел поближе, прячась от громких звуков кузницы. Головным платком утер пот со лба и рук и недовольно уставился на Шинадзугаву. — Ишь какой выискался, от работы меня отвлекаешь. Чего надо? — Тон мужского голоса был жестким и хриплым. — Если тебе пули нужны, пускай этим Цуба занимается, только она у нас сейчас этим балуется. — То, что мне нужно, не связано с оружием. Мне нужно, м-м, кое-что особенное… — Что, может кольцо тебе сделать, а? Не смотри на меня так, думаешь, я идиот? Нашел, конечно, оригинальный подарок, спору нет. Сделаю я тебе, не беспокойся. Только если не вернешься, я тебя самолично придушу. Может, придумаю что-нибудь поизящнее, чем эти европейские безделушки. — От кузнеца исходила пугающая аура, так что Генья невольно напрягся.

«Очень интересно, как он это сделает, если я уже буду мертв».

— Спасибо, Хаганезука-сан. День за днем тянулись мучительно долго. Каждую ночь голову разрывало от кошмаров, быстро сменяющих друг друга, а тело ныло от принудительных попыток довести себя до состояния полного истощения, лишь бы не думать. Но как это обычно бывает, мысли никуда не исчезают, лишь сумбурно сливаются между собой и изводят. Сколько не стой под стеной водопада, сколько не надрывай спину, перетаскивая бревна, страх никуда не девается и то и дело наступает на пятки, напоминая. Мурашками забирается под кожу и шепчет, что Генья все так же беспомощен, что он все тот же мальчик с рассечённой переносицей и огромными овечьими глазами, неверяще смотрящими на происходящее вокруг. Потому что он трус. После очередной провальной попытки пройти испытания своего наставника, Шинадзугава лишь раздосадовано потирал стертые мозоли на ладонях. Голый торс обдувал прохладный вечерний ветер, принося легкое ощущение расслабленности в забитых мышцах. Обветренные губы совсем потрескались, и из одной из потревоженных ранок сочилась кровь, отдавая горечью на языке, отчего мечник периодически грозно ругался в пустоту. Генья было потянулся к карману тренировочных штанов, чтобы выудить маленький платочек, как его пробил леденящий душу испуг. Ведь в кармане ничего не оказалось. Нервно перебирая в памяти недавние события, Шинадзугава пытался понять, когда в последний раз видел заветный кусочек ткани, как ощущал его тяжесть. Несмотря на усталость, все их тренировки — это концентрация внимания, однако он не заметил пропажи, и это еще больше злило. − Генья, ты в порядке? Допустить приближение соперника к себе на расстояние вытянутой руки, какой позор. − Ты, наверное, еще не ел, пойдем скорее, в штабе как раз ужин. — Камадо по привычке улыбнулся, но увидел, что его собеседник не очень-то расположен к разговору. Впрочем, как и в большинстве случаев. — Это случайно не твое? В руке Танджиро белел платок, покачивающийся в такт ветру. Генья уныло кивнул и забрал платок, не торопясь прикладывать его к губе и тихо прислушиваясь к витающему аромату. Ведь он пах… − Акация. Удивительно, ведь в это время года она уже не цветет. — И действительно, ткань источала едва уловимый запах, который буйным букетом раскрывался, стоило только Танджиро его увидеть. − Уверен, Цубаки-сан расстроится, если он потеряется. Вечер предстоял долгий, Генья это чувствовал, ведь Камадо оказался куда проницательнее, чем он думал. Однако хитрить и увиливать не было смысла, а совет ему точно не помешал бы. Ужин проходил в спокойной обстановке и едва слышных шепотках, раздававшихся из комнат. Все же поместье столпа Камня было куда более уютным местом по сравнению с обителями Санеми и Обаная, отчаянно пытавшимися заставить своих подчиненных выйти за рамки простых человеческих возможностей. Вечер был утомительно долгим и все не прекращался, хотя громко жующий и довольный кабан под боком регулярно давал понять, что время все же не остановило свой ход. Генья нервно теребил злосчастный платок пальцами, пока Танджиро выпытывал по слову из него. Самопровозглашенный царь гор не смог пропустить это мимо себя. − Соблазненный идиот! Скрутила тебя ведьма в бараний рог, ха! − Уж лучше так, чем быть таким дурнем, как ты! − Генья грозной тучей глядел с высоты на Иноске, агрессивно подрагивающего в предвкушении. Не дожидаясь чьих-либо действий, Хашибира бросился было к платку, но Шинадзугава ловко перехватил его второй рукой, тормозя оппонента собственным телом. Однако это не остановило Иноске, и он лишь по инерции влетел в бок со всей силы, отчего оба они потеряли равновесие. Кабан же заметался, раскидал близлежащую посуду, в дребезги разлетевшуюся по комнате, но умудрился метнуть меч точно в цель — платок оказался пригвожденным к стене подобно знамени. − Понял? Великий Иноске всегда знает, что делать! −Да ты просто ничего не знаешь, вот и делаешь, что в голову взбредёт! — Яростно рванув кабанью шкуру на себя, Генья попытался придавить Иноске, но тот извернулся как уж, и ни секунды не теряя ухватился одной рукой за катану, а другой за платок. От натуги он затрещал, и в одно мгновение нитки начали расходиться, лохматиться во все стороны, а потом и вовсе от платочка ничего не осталось. Комната наполнилась зловещим молчанием. Даже Танджиро был немного зол на своего дикого друга, нашедшего в себе силы после изнурительных тренировок на подобное, но вот Генья… Он был вне себя от ярости и, казалось, помещение тряслось в такт его бешеному пульсу. Глаза его дико бегали из стороны в стороны, а в полу появилась дыра от непринуждённого удара мечника, когда тот, не мигая, глядел на Хашибиру, поднимаясь. Иноске, осознав свое скверное положение, бросился опрометью из помещения, сбивая по пути людей, двери и все остальное. Платку пришлось весьма туго, в результате чего его разорвало на две части, и волокна нитей уныло разошлись, оставшись похожими на бахрому. Танджиро заволновался, когда увидел, как вздымаются вены на шее Шинадзугавы и как краснеет кожа. Удивительно, насколько братья были похожи в своей слепой ярости. Камадо невольно стало не по себе, но, вспомнив о том, что где-то бегает пока что вполне здоровый кабан, он подобрал клочок платка и решительно посмотрел на Генью. — Не волнуйся, мы починим! — Танджиро излучал уверенность и доброжелательность, отчего в памяти Шинадзугавы всплыла их первая встреча в деревне кузнецов. Он кивнул устало и неохотно. Мечники принялись за полночь заниматься рукоделием, штопая расходящиеся по швам нитки и пытаясь сделать это аккуратно. − А у тебя неплохо выходит. − Незуко мне показывала, как это делать, мы часто перешивали одежду. — Камадо, пускай и был утомлен, но работу делал на славу, соединяя края ткани аккуратными, но в то же время простыми стежками. − Мы тоже, но у меня никогда не получалось нормально. − Их обоих клонило в сон — за пределами поместья стрекотали цикады, а самих мечников одолевала зевота. − Кажется, вы с Цубаки-сан сблизились в последнее время. − Угу. − Мысли заметались в голове, создавая настоящее буйство в попытке угадать правильный ответ. Генья перехватил шитье из рук Танджиро и принялся самостоятельно прошивать части. Не так ровно, однако старательно. − Что ты от меня хочешь услышать? − Ничего, совсем ничего. Но, по правде говоря, несмотря на наш неудачный разговор с Санеми, ты выглядишь счастливее. − Спасибо, Танджиро. Знаю, я не самый приятный собеседник, но обрекать кого-то на такую жизнь… Мне тяжело это представить. Моя семья… − На удивление, слова его были размеренными, спокойными, склонившимися перед судьбой. − Это не было твоей виной. Мы не можем изменить прошлое, поэтому, как бы мы ни хотели поступить по-другому и предугадать, что же случится, это не будет иметь никакого смысла. − По моей вине погибла моя семья, и по моей глупости мой родной брат отказался от меня. Чтобы я ни делал, я не могу исправить то, что у меня внутри. В крови. Каждый раз я боюсь, что то демоническое, что есть во мне, возьмет верх. Что я не сдержусь и сделаю ей больно. Я ведь даже не человек в полной мере. — Руки сами сжались в кулаки до хруста. − Я понимаю твои чувства. Незуко. Генье стало стыдно, что подобные слова вообще вырвались из его рта в разговоре с Камадо. Пускай тот никогда не подавал вида, но все же их чувства во многом были похожи, они на интуитивном уровне видели это друг в друге. − Мы сможем справиться с этим. Незуко, госпожа Тамаё и Юширо тоже демоны, но они стараются помочь нам. Ты лишь ищешь в себе силы защитить то, что тебе дорого. Мы все ищем. — Глубокая ночь светилась на небосводе, и Танджиро, ведомый дремой, поднялся на ноги и в последний раз посмотрел на Генью, мягко улыбнувшись. — Ты сильнее, чем ты думаешь. Доброй ночи, Генья. Шинадзугава не нашел в себе сил ответить и лишь продолжил буравить взглядом пустоту. День был безнадежно испорчен, а из ранки на губе вновь проступили несколько капель крови. Хотелось что-нибудь ударить, но пришлось сдержать мимолетный порыв, успокоив своего внутреннего демона. Под вечер в помещении уже никого не было, и Генья мог спокойно найти в своих немногочисленных вещах абсолютно новый, нетронутый платок, одной своей нежностью исцелявший раны. Он уже было почти приложил край ткани к лицу, как вдруг ощутил некую излишнюю плотность и выудил на свет из складок платка небольшую записку, которую раньше не замечал.

«Знай, когда бы тебя не нашло это письмо, я всегда буду ждать твоего возвращения. Ты стоишь каждого удара моего сердца, потому что как бы не была безнадежна ситуация и как бы тебе не было страшно, ты раз за разом находишь в себе смелость бороться. Ты стоишь этого, и я не знаю, где заканчивается моя любовь к тебе».

Когда голова коснулась подушки, Генья все еще не мог успокоить свое сбившееся дыхание и нервно дрожащие руки от чувства трепета, что сладко сжимало его сердце в груди. И пол ночи он проворочался в постели не в силах выкинуть бесценных слов из своей головы. Знакомый голос сам повторял их в мыслях, как бы он не пытался отогнать это наваждение. Шинадзугава мечтал вернуться и прожить эти моменты еще раз, лишь бы не терять эту нить, крепко державшую его на грани сна и реальности. Однако ослабленная плоть победила, и он погрузился в долгожданный беспробудный сон. Чтобы затем вновь окунуться с нескончаемый ночной кошмар. Когда прозвучал тот ошеломительный взрыв в поместье главы, все бросились к месту происшествия. Уже тогда на душе было неспокойно. Нескончаемые коридоры Крепости Бесконечности поглотили пространство, постоянно перестраиваясь и вынуждая маневрировать, чтобы не угодить в очередную возникшую стену. А запах… Здесь не было ничего, кроме холодного запаха смерти. Приторный, невыносимым, жгущий глаза своей резкостью, отовсюду тянуло кровью, слышались завывания ветра и монотонные отзвуки битвы, резонировавшие от стен. Ощутив чужое присутствие неподалеку и едва не вылетев из внезапно раздвоенного коридора, что так старательно удлинялся, Генья рванул в сторону дверей. Стараясь не производить ни звука, он ступил в комнату, мгновенно ощутив запах крови и покрепче перехватив рукоятку пистолета, проверяя на ходу его готовность, но страх охватил его, стоило только завидеть Токито, прибитого к столбу собственным мечом. Сохранять самообладание становилось все сложнее, но стоило опрометчиво броситься в сторону врага, как он тут же мог стать трупом. Тем более, что в крепости находились самые сильные из всех приближенных Кибуцуджи. Стоило что-то предпринять и быстро, пока юный Столп окончательно не истек кровью. Но стоило лишь занести пистолет для молниеносного выстрела, как Генья перестал чувствовать руку. Тело привычно отпружинило в сторону, но было поздно — клинок так и остался за спиной, едва был занесен, а вторая рука со звучным чавканьем была отброшена рубящим ударом чудовищной силы. Когда демон обратился к нему, внутри все пробрало до костей, а взгляд шести обезображенных глаз и вовсе вызывал лишь отвращение и страх. И ему не составило трудностей разделить его тело пополам, отбрасывая короткие фразы, лишенные всякого интереса. Куда большее волнение в демоне все еще занимал его потомок, силящейся вырваться из западни. Ветер крепчал и вскоре снес буйным порывом несколько стен, знаменуя появление Санеми. Он был готов изрезать каждого, кто посмел встать между ним и младшим, на куски. — Я тебя в порошок сотру, паскуда! Битва разворчалась стремительно. Она стала еще более впечатляющей, когда на сцену вышли старший Шинадзугава и Гемёй. И как бы они не хотели уравнять шансы, Токито уже едва мог сражаться, пускай и силился преодолеть предел своего тела. Они вместе с Геньей, не взирая на тяжелейшие ранения, продолжили схватку, отвлекая внимание на себя и пытаясь улучить подходящий момент. Концентрироваться на нескольких целях не может даже демоном, сколько бы глаз у него ни было, поэтому нужно было лишь держать темп, продолжать сражаться и поймать миг, когда Кокушибо окажется уязвим. Будучи обычными людьми, они уставали, получали все новые и новые ранения, а демон лишь отмахивался от их мечей, вновь восстанавливаясь. Но все же редкая кровь Санеми смогла сбить его с толку на мгновение, которое они использовали по полной. Генья применил освоенное и припасенное как раз на такой случай демоническое искусство крови, перенятое от Четвертой Высшей Луны, но этого, как и всегда, оказалось недостаточно. Что бы он ни делал, этого всегда было недостаточно. Он уже не помнил, в какой миг перестал чувствовать половину тела, но явственно ощущал холод гранитного пола под собой и подрагивал, более ни на что не способный. И все же они справились. Демон растворился, будто его и не было вовсе. Тело Токито еще было теплым. − Если он сросся, когда его в первый раз порубило, то и сейчас получится! − Но в тот раз не задело голову, а сейчас… − Быстрее, чтоб тебя! Времени мало! — Гёмей хоть и был ранен, но бросился в сторону и быстро нашел отрубленную половину Геньи, которая чудом не начала распадаться. Демонические способности у человека были непредсказуемы, но раз ему удалось съесть кусок Первой Высшей Луны и даже применить демоническое искусство крови… Наверное, он могу бы продержаться еще какое-то время. Не могло все закончиться вот так. − Брат… Прошу, кхр… Позаботься о себе и Цубаки… − Кровь сгустками вырывалась изо рта, когда Санеми и Химеджима пытались как-то объединить части тела Геньи. − Не смей! Сам свою девку защищать будешь! Ну же, черт тебя дери. — По началу ничего не происходило, хотя и следов разложения не было видно. Было очевидно, что без целой головы он долго не протянет. Лишь спустя несколько долгих мгновений маленькие сосуды незаметно стали соединяться, очень медленно, клетка за клеткой — человеческое тело едва выдерживало нагрузки. — Я потерял столько времени… — Санеми бережно придерживал голову Геньи, стараясь не задеть регенерирующие разрезы, и гладил его по голове, внутренне содрогаясь от своего бессилия. Один из сильнейших столпов: он уничтожал демонов еще даже не будучи охотником, он стал настоящим истребителем и убивал бессчётные полчища демонов, чтобы обезопасить мир — ради него одного. Он бы сделал все невозможное, чтобы Генья жил обычную жизнь и забыл обо всем, как о страшном сне. Он не смог выполнить свое обещание. Все не могло закончиться так быстро, только не сейчас. Они были порознь столько долгих, бесконечных лет, наполненных одиночеством, ненавистью и горьким сожалением о содеянном, жгучими воспоминаниями и попытками осознать свое новое место в мире, лишенного надежды на лучший исход. Два брата — и две ненависти, сплетенные с любовью, разделившей их короткие жизни. Демонам дана вечность на осознание своего собственного «Я», но ни один из них не смог бы разделить это тяжелое, безразмерное чувство, заполняющее без остатка. Санеми мечтал об этом, но никогда себе в этом не признавался, мир его мыслей — нескончаемые грезы о несбыточном счастье, но в первую очередь вовсе не для себя. Ему не удалось убедить брата оставить организацию охотников, и вот его возмужавшее и сильное тело, ставшее таковым за долгие годы истязающих тренировок, все так же отдает свое тепло, и в этот раз уже навсегда. Руки Геньи остывали непозволительно быстро. − Я так хотел, чтобы мы снова были вместе! Это чертов смысл моей жизни! — Санеми не мог контролировать себя и аккуратно, трясущимися руками положил голову брата на колени. У самого из ран сочилась кровь, пачкая светлую одежду и кожу багровыми пятнами, но эта щиплющая, обжигающая боль уже давно стала привычна, как и переломанные кости, разорванные мышцы и буйный хаос в голове. — Не умирай, прошу, пожалуйста… Еще слишком рано, мы ведь так далеко зашли, так близко… В голове набатом гремела мысль. Снова и снова.

Не смог. Не защитил своего единственного брата.

Эти слезы такие горькие — они отравляли, ведь вместе с ними приходило и осознание беспомощности. Глаза Геньи остекленели, стали казаться пустыми, сколько не всматривайся. Санеми все еще воспринимал брата совсем мальчиком, ведь он был таким маленьким, всегда рядом, встречал старшего у порога и ни на что не жаловался. Кроткий, спокойный — он просто был рядом и на сердце становилось легче из раза в раз. Тело Токито лежало неподалеку, и Гёмей не мог оставить его в одиночестве на пороге смерти. Мальчик умер от потери крови и внутреннего кровотечения, затронувшего несколько органов. Сердце монаха содрогалось от печали. Самый юный и одаренный мечник скончался, не увидев долгожданного нового дня, огласившего их Пирровой победой. Дыхание Геньи затухало. Он боролся внутри себя со смертью, вырывался из цепкой хватки, рвал пустоту вокруг на куски, но ничего не чувствовал. Все померкло и исчезло окончательно. Ничего не осталось. Техника демонической крови, пускай крови внутри его организма осталось совсем немного, была его последней надеждой. Те знания, что он приобрел, поглощая чужую плоть, не были похожи ни на что ранее им виденное. Разрозненные, беспорядочные мысли о силе, больше напоминающие поток сознания — в них было сложно разобраться, поэтому Генья никогда не применял их ранее. Это могло быть опасно как для его соратников, так и для него самого, но выбора больше не было. Либо он умрет здесь, не увидев никогда более солнечного света, не примирившись с Санеми и не посмотрев в глаза, отражающие ночное небо, либо рискнет. Он больше не мог сдаться, не мог прятаться, не мог выносить свою собственную беспомощность.

Должен проснуться, открыть глаза, ну же!

Сосуды и клетки задергались, завибрировали и нехотя, совсем по чуть-чуть пришли в движение. Самым важным было прирастить обратно голову к шее, замедлить свою смерть. Силой воли, заставляя себя, клетка за клеткой, он регенерировал остатки плоти. Это пытка казалась вечностью. Гемёй же отодвинул буйного Санеми от тела брата и пытался совладать с его гневом, ощущая жжение в ранах и ссадинах, но продолжая удерживать бешено вырывающегося старшего Шинадзугаву. — Черта с два я его тут оставлю! Пусти! Пусти немедленно, я убью тебя! Будь ты проклят! — Это конец, Санеми. Ему уже ничем не помочь. — Он жив! Он не мог умереть раньше, чем я! Это нечестно, нечестно! Вскоре подоспел отряд Юширо и, по возможности, постарался нивелировать потери после схватки. Осматривая и залечивая раны, демон не произнес ни слова. Раскидывая листочки с глазами, попутно выискивая проход дальше, он заметил крохотное, едва заметное шевеление пальцев. Приблизившись и сосредоточив внимание, Юсиро искал хоть малейший признак жизни, а не остаточное мышечное сокращение, ведь мертвое тело пускай и немного, но функционирует после остановки сердца. И вновь — едва заметное дерганье. Юширо тут же выхватил ближайшую сыворотку из множества карманцев, что была заготовлена именно для демонов, потому как лечить Генью как человека было бессмысленно, так что обычно оставалось лишь надеяться на его демоническую сущность. Грудь была открыта после ужасного рубящего удара, превратившего форму в тряпки, так что Юширо ввел сыворотку в ближайшую к сердцу артерию, где активность клеток оставалась наибольшей. Мечник потерял много крови, все штаны демона успели пропитаться ею, пока он осматривал Генью, но половины его тела были хоть и запоздало, но соединены. Совсем немного, но они срослись, и надежда, хрупкая, но появилась. Нужно было только подождать. Они планировали и общались с Кирией, думая, как лучше подступиться к Мудзану, как добраться до остальных столпов и узнать, кому из них нужна помощь. Санеми все еще не приходил в себя из-за большой кровопотери, Гёмею повезло немногим больше, но тот хотя бы мог передвигаться самостоятельно. Здесь им было больше незачем оставаться, и Юширо в последний раз глянул на едва живое тело Геньи. — Он не заслужил такого конца, мой бедный мальчик. Надо было уходить. Время утекало сквозь пальцы, а им нужно продержаться до самого рассвета. Химеджима в последний раз ласково приложил ладонь ко лбу ученика, и слезы не прекращали литься и падать с его щек. Холод кожи болезненно опалял ладонь, но он должен был попрощаться. Он был действительно хорошим ребенком. Раздался резкий, рваный звук, глаза забегали по комнате в суматохе, а голова загудела. Шрам кровавой бороздой затянулся в считанные секунды, а Генью неестественно выгнуло дугой от боли так, что прохрустели все сломанные кости, и несколько какуши бросились к нему, чтобы немедленно унять его боль. Ему нельзя было больше оставаться на поле боя. Было ужасно больно. На границе сознания маячили мысли, но до того неясные, что уловить их смысл было почти невозможно. Большая часть костей была сломана, а по середине всего тела плавным каскадом щипал свежий шрам. Кажется, Генья уже битый час глотал глазами пустоту перед собой, не приходя в сознание. Каждый вдох был прерывистым и неполноценным, отчего внутри все болело и клонило в сон, но больше спать не хотелось. За окном наконец-то затрепетало утреннее солнце, приятно согревавшее кожу. Сил повернуть голову не было, да и к тому же она надежна была зафиксирована бинтами. — Эй. — Рядом мелькнула белая макушка. — Как ты? Охрипший от долгого молчания голос Санеми звучал глухо, и Генья уже собирался вскочить с постели, но понял, что тело слишком слабо поддавалось ему. Даже на страх или испуг сил совсем не осталось, и он прекратил всякие попытки, лишь глядел на брата, силясь сказать хоть что-то. Что-нибудь. — Расслабься, все хорошо. Мы победили. Кажется, в ушах зазвенело от мгновенного осознания, но он все равно не переставал улыбаться как идиот. Радостное осознание, что больше никто никогда не пострадает от рук демонов пробивало сознание, и даже глаза у Геньи слегка слезились. Они выстрадали эту победу вместе с множеством поколений мечников до них. — Чувствуешь что-нибудь? Руки, ноги? — Старший брат аккуратно присел на кровать рядом с Геньей, внимательно следя за каждым его движением. — Ка…кажется да, но все… все жутко болит… — Слоги сливались в одно еле связное пятно, а под конец он вообще закашлялся, испытав адские муки внутри собственных легких. — Еще бы, тебя напополам перерезало! Ты меня седым сделал! Генья не сдержался и тихо рассмеялся, насколько позволяла тугая обвязка бинтов. Смех отдавался болью в переломанных ребрах, но он готов был потерпеть. — Ты меня очень сильно напугал. Я думал, ты умрешь. Прошел месяц с тех пор, как ты оказался в этом состоянии, и никто не был уверен, что ты вообще выкарабкаешься. Кочо оставила записи на случай, если тебя придется лечить, указала все, что смогла найти, когда ты сюда приходил. Она спасла тебя. Вспоминая Столпа Бабочки, Генья не нашел ответа для брата. Шинобу всегда была немногословна будто фарфоровая кукла, но она была настоящей воительницей. Свои собственные слабости она обращала в силу и всегда этим восхищала. Генья вспомнил молитву, которой научил его Гемёй, и непроизвольно стал нашептывать ее в память о погибших соратниках. Он хотел бы хоть частично приблизиться к тому достоинству, что они несли в мир. Но он был все еще жив, в отличие от них. А также прикован к постели и едва мог сделать что-то сам. Все, что ему оставалось — благодарить. — Я не мог избавиться от мысли, что ты умрешь. Я бы лучше сам сдох в этой проклятой канаве вместо тебя, черт тебя дери, я трус! Я бы похоронил там все, что у меня было, потому что я ничего не сделал! — Одеяло, что сжимал в руках уже бывший Столп ветра, готово было разойтись по швам, но Генья вовремя успел это заметить и слегка поднял руку, едва касаясь руки Санеми. Одного этого ледяного касания хватило, чтобы во мгновение вернуть его обратно из свои мыслей. — Мы оба идиоты. — И они залились смехом, забыв о том, что другие больные, должно быть, еще спят. — Ты скоро встанешь на ноги, вот увидишь. Старший брат тебя в обиду не даст. — Санеми? — М-м? — Как только я поправлюсь, мне надо будет тебя познакомить с кое-кем. — Слова были немного нескладными, но Генья старался аккуратно преподносить свои мысли, зная буйный нрав брата. — Ну-ну, кажется, ты меня этим уже не удивишь. — Сказал Санеми, хитро прищурившись, а потом громко раскатисто рассмеялся, почувствовав, что жизнь вновь стала приобретать давно утерянные краски. Как только Генья смог встать на ноги, вновь научиться устойчиво стоять и ходить заново с помощью Санеми, то тут же поспешил собраться в путь, в деревню кузнецов. Передвигались они с постоянными остановками на отдых, и пускай торопиться больше было некуда, желание хотя бы мельком увидеть Цубаки не покидало ватной от количества принимаемых лекарств головы Геньи, мечтательно думающего о скорой встрече. − Совсем ты раскис. − Старший Шинадзугава бегло осмотрел бинты и раны на теле брата и, лишний раз убедившись, что все в порядке, подал Генье ужин, которым они наслаждались в тишине и покое, впервые за много лет вместе. − Извини, я задумался. Цубаки наверняка места себе не находит… − Перестань уже извиняться, достал. Вскружила она тебе голову, а? Генья же в ответ замялся и неловко хмыкнул. Потребуется время, чтобы вновь привыкнуть к Санеми, а пока что он будет стараться ничего вновь не испортить. − Не жмись ты, бывает так. Небось еще и жениться надумал. Повисло неловкое молчание. − Что, серьезно? − Да. — Генья слегка поник, но ответил с полной уверенностью в своих намерениях, потому что это он уже давно для себя решил. Однако в ответ он не услышал упреков и насмешек, лишь искренний и лучистый смех. − Ты у меня уже такой взрослый. Когда только успел, зараза. — Санеми не удержался и потрепал брата по отросшим за время долгого лечебного сна волосам, что непослушно вились и уже доходили ему до плеч. — Она замечательная. — Я ее помню. Удивительное совпадение. — Манера речи старшего Шинадзугавы за столько лет почти не изменилась, он говорил резко и коротко, лишь сквернословить стал больше. Вместе они еще много раз за вечер и даже за ночь переговаривались о разных мелочах, иногда споря друг с другом, а иногда замолкая, но это все равно были одни из самых радостных дней за последние несколько лет. В деревню им удалось попасть рано утром, оставшиеся на службе какуши помогли им благополучно добраться. Пускай деревню не нужно было защищать с былой тщательностью, но они позаботились, чтобы в пути с охотниками ничего не случилось. Солнце совсем недавно встало, улочки были тихими, и братья размеренно шли по ним. Дойдя уединенного дома в отдалении Генья сначала не хотел тревожить мирно спящих людей, памятуя о вежливости. Но Санеми считал иначе, а потому с грохотом стукнул о стену. Прошла минута, несколько, но никто так и не показался, поэтому Санеми собрался зарядить по стене еще раз, проверяя ее на прочность, когда седзи наконец распахнулись. − Я надеялся, что вы уйдете. − Хаганезука стоял на пороге дома, но выглядел так, будто даже не ложился, и все свое недовольство сконцентрировал на неожиданно появившихся гостях. − И вам доброе утро. − Здравствуйте, Хаганезука-сан. − Ох уж большая радость, я погляжу. Живой хоть, и на том спасибо. − Мастер деловито повел головой в сторону Геньи и пригладил непослушные волосы. — Могли бы хоть предупредить, а не заявляться так…. Кузнец был остановлен на полуслове, когда с заднего двора пришла заспанная, едва проснувшаяся Цуба, с трудом удерживающая корзину с чистым бельем. Но стоило ей только завидеть высокий силуэт с кудрявой макушкой, она, ни секунды не думая, бросилась к Генье навстречу. Хаганезука всполошился и хотел было преградить дорогу ученице, но та, никого не слушая, проскользнула под рукой наставника и кинулась на Генью, не в силах больше сдерживать себя. Шинадзугава подхватил ее под колени и прижал к себе, радостно всматриваясь в ее лицо. Тело все еще немного ломило от свежих ран, но глаза напротив стоило всей той боли, что он выстоял, лишь бы увидеть их еще один раз. − Генья, ты живой! Я так рада, что ты вернулся! Я больше никуда тебя не отпущу, ни за что… Объятия были настолько крепкими, что воздух в груди перехватывало, а возможно всему виной были лишь сильные чувства и тугие бинты. Шинадзугава почти не чувствовал веса Цубаки у себя в руках, только нежно прижимал ее ближе и кружил в объятиях, лишь бы она улыбалась и дальше. − Теперь все точно в порядке. Я хочу, чтобы ты всегда улыбалась, только для меня! — И они вместе рассмеялись, все еще не в состоянии поверить в долгожданную встречу. — Я отказываюсь. Забирает мою единственную ученицу! И как с этим можно работать! Я не разрешаю, Цуба, слышишь! — Хаганезука размашисто жестикулировал руками, а волосы будто шевелились в такт его крикам. Санеми же тяжело привыкал к новому знакомому, но сдерживал свои порывы ответить покрасноречивее, как он, несомненно, мог. Когда буря эмоций слегка утихла, и Генья вернул Цубу на землю, но не отпустил ее тонкого запястья, он вспомнил о своей маленькой просьбе, что доверил опытному мастеру, когда даже не смел надеяться действительно вернуться сюда вновь. — Хаганезука-сан, вы сделали то, о чем мы договаривались? — Еще бы, за кого ты меня принимаешь! Вот. Радуйся, что я вообще за такие побрякушки взялся, настоящие кузнецы эту пакость даже в руки не берут. Но, несмотря на грубые слова, мастер бережно вытянул из рукава кимоно аккуратный сверток, из которого тут же показалось ослепительно сверкнувшее содержимое. На тонких нитях мягкого металла, перекатываясь и сияя, крутились солнца подсолнухов, окантованные гравировкой и изразцами, мелкими прожилками и крупными лепестками. Пластинки с маленькими стеклышками отражали солнце и переливались разными цветами, от них невозможно было оторвать взгляд. — Они изумительны. Я благодарю вас, Хаганезука-сан. За все. — Генья низко поклонился кузнецу, на что тот лишь недовольно фыркнул. Шинадзугава был обязан опытному мастеру до самой смерти. Пускай он всегда оставался отстраненным и недовольным, Хаганезука сделал для них больше, чем кто-либо другой. Цуба все еще приходила в себя, потому что эмоции мешали друг другу, разрывали в разные стороны, и сложно было поверить, что самое страшное уже позади, что тех месяцев мучительного ожидания и томления больше не было. Пугающая неизвестность исчезла, оставив после себя шлейф горечи утрат, но вместе с тем и долгожданный покой. — Они очень красивы, Хотару-сан. Вы — настоящий кудесник. — Но Цубаки все так же продолжала лишь завороженно смотреть на украшения. — Ну как прокаженная, честное слово, надевай давай! Для кого старался. — Это мне? — Да. Это я попросил сделать. Для тебя. — Кажется, Генья сам не верил в то, что говорил. — Это мой свадебный подарок. Цуба изумленно уставилась на Шинадзугаву и уже была готова вновь заплакать, потому что слишком быстро осознала, что к чему. Поверить во все происходящее было слишком сложно после всего, через что им пришлось пройти. — Цуба, ты будешь моей женой? И она разрыдалась, не способная больше сдерживаться, кивая и шепча согласие снова и снова. Бросилась в объятия и улыбалась счастливо, пока Генья, не меньше нее пораженный радостью гладил ее по спине.