Dreams and other Deceptions

Utinam Ne Illum Numquam Conspexissem: Гермиона уже привыкла просыпаться в своей маленькой комнате целительницы в холодному поту и с ощущением, будто упала с Астрономической башни. Каждое ее утро начиналось с дезориентации и громкого сердцебиения. Резко садясь на постели, она чувствовала желание бежать, спасаться, бороться, что-то делать... Но никак не могла вспомнить, что именно. В свете дня, проникающего через маленькое окошко над головой, цель была лишь вопросительным знаком. Ответы ускользали от нее, как только она просыпалась. Поначалу ощущение, что есть что-то важное, что она должна сделать или вспомнить, сводило ее с ума. Гермиона не любила вопросы, на которые не знала ответов. Тем более, когда они так давили. Но сколько бы она ни обращалась к целителям, сколько бы ни посещала сеансов гипнотерапии, сколько бы ни впускала в свою голову легилиментов, ответов она так и не получила. Только еще больше гребаных вопросов. Один специалист назвал это травмой. Второй - результатом слишком долгого воздействия Круциатуса. Третий был уверен, что это расстройство памяти, которое произошло из-за травмирующего события во время войны. Никто не знал наверняка, полагаясь лишь на свои "проверенные гипотезы" и предположения. Первые несколько недель после последней битвы были самым тяжелыми. Торжества и вечеринки, траур по потерянным друзьям и похороны... Каждый день она изо всех сил заставляла себя вставать, чтобы встретиться с неизвестностью, которая теперь была ее постоянным спутником. Затем начались допросы. Это был непрекращающийся парад Авроров и чиновников Министерства, которые узнав о ее потери памяти, посчитали это слишком подозрительным. Почему она не могла вспомнить события, которые закончили последний бой? Каким образом так много недель ее последнего года обучения в Хогвартсе оказались стерты из памяти без следа? Линии в ее сознании были чистыми, четкими и определенными - от идеального воспоминания до абсолютной бездны. Такого никогда ранее не происходило. Поэтому следствие было прекращено, а дело закрыто с вопиющей неубедительностью. Они не нашли никаких доказательств правонарушения, ничего, за что ее можно было бы обвинить или осудить. Но подозрения остались, и Гермиона была под пристальным наблюдением Министерства все время. Они были уверены, что она шпионка. Крыса, которую подослали Пожиратели Смерти. Достаточно опытная или же удачливая, чтобы ускользнуть от самых мощных стратегий расследования. Тем временем Гарри, их гордость, спаситель и герой в одном лице встал на ее защиту. Он поспешил заполнить пробелы в ее хронологии тем немногим, что знал. Шестой год, очевидно, был для нее трудным. Затворничество и изоляция, депрессия и бессонница в начале семестра превратились в длительные исчезновения в конце - как раз в то время, когда был убит директор Дамблдор. Даже ей пришлось признать, что совпадение было действительно странным и, возможно, у них было право подозревать нечестную игру. Гарри не смог дать ответы на все вопросы, поэтому ее собственные воспоминания по-прежнему оставались пустыми и потерянными. Как будто ее вообще там не было. Но она была. Ее называли героиней войны, золотой девочкой и ярчайшей ведьмой своего времени. Честно говоря, Гермиона ненавидела эти определения, но все же они пригодились ей во время следствия. Оказалось, что благодаря исключительным способностям целителя, она в одиночку спасла многих выдающихся членов Ордена и огромное количество мирных жителей. Ее помощь в Святом Мунго в течение нескольких месяцев после финальной битвы и даже сейчас, когда велась борьба с мятежниками, была бесценной. Это их слова. Правда, она не могла вспомнить, какие события привели ее к целительству. Или как она попала в Мунго в конце лета, прямо перед началом последнего года в Хогвартсе. Гарри и Рон говорили, что мадам Помфри начала обучать ее во втором полугодии шестого курса, и девушка делала успехи. Гермиона была лучшей ученицей за все годы обучения у целительницы. Вундеркиндом, если таковой вообще мог быть. Нет, об этом она не могла говорить. Не могла вспомнить, как постигала азы: училась накладывать диагностические чары, впервые вправила кость или залечила рану. Она лишь знала, что это далось ей легко. Когда поступал пациент с переломами, кровотечением или с сотрясением мозга, она точно знала, какое заклинание произнести или какое зелье дать. Поначалу Гермиону это даже расстраивало. Ей всегда требовалась основа для действий или знаний. Но по мере того, как она училась доверять себе, видела успехи в том, что делала, и наблюдала, как ее пациенты остаются живы, она примирилась с потерей этих фундаментальных воспоминаний. Но бывали моменты, когда ей казалось, что она не справится. Например, когда на дом Полумны Лавгуд напали повстанцы, и после неудачной попытки аппарации девушка появилась на пороге больницы вся в осколках. Ее нога была раздроблена, а из широко раскрытых голубых глаз текли слезы. Также был случай с Колином Криви, которого сумели вытащить из логова Пожирателей Смерти. Его пытали несколько недель, и он сильно истощал. Тем не менее, она вылечила их обоих, и ни у одного из них не осталось необратимых повреждений. В девятнадцать лет ее сделали старшей целительницей. Никогда ранее эта должность не доставалась столь юным девушкам. И это должно было быть почетно, но выглядело скорее как утешительный приз за ее участие в войне. Компенсация за годы потерянной юности и за то, что она чертовски быстро повзрослела и оказалась втянута в жизнь, которая ей не принадлежала. Теперь она даже воспоминаний лишилась. Они были либо утеряны и забыты, либо склеены руками чужих людей. А что осталось ей? Друзья были разбросаны по Лондону: Гарри осуществил свою мечту и стал аврором, Рон занялся семейным бизнесом, заменив Фреда в магазине "Всевозможных волшебных вредилок", Джинни вернулась в Хогвартс на последний год обучения, помогая восстанавливать и создавать новую главу истории замка. Конечно же, было очевидно, что она прославится как игрок Квиддича. Ее яркую подругу уже приглашали в различные команды. Остальные ее друзья и однокурсники занимались разным. Кто-то решил повторно пройти седьмой курс, другие притворились, что их жизни до войны не существовало. Но некоторые оказались в менее благоприятных условиях - в тюрьме, под следствием, или умерли. И из этих двух вариантов не было понятно, какой хуже. Все же она была здесь, не в силах вырваться из роли, которую видимо сама для себя выбрала. Она застряла. Проживала дни, похожие друг на друга не рутинной однообразностью, а вариациями взлетов и падений, которые вызывали знакомое чувство ожидания очередной катастрофы. Однако это утро было совсем не таким. Появилось расхождение в переходе от пустой и бессмысленной темноты к очередному дню, и это ощущалось, как долгожданная пощечина... Гермиона не могла вспомнить, когда ей в последний раз снился сон. Иногда ей казалось, что моменты между сном и явью, - это навязчивые мысли или подсказки подсознания. Но как бы она ни старалась и что бы ни делала, пытаясь вызвать образы из своего сознания, не было ничего, кроме пустоты. Иррациональное желание и стремление, стало не более, чем дискомфортом где-то в животе или навязчивой идеей. Но сегодня она проснулась с четким ощущением тошноты и предательства. Образы не ускользали. Сон был таким же четким, как и все события до войны. Это было похоже на фильм, режиссерскую версию того, что она помнила о той ночи. Промокнув пот на лбу и положив руку на грудь, Гермиона окинула комнату пытливым взглядом. Проснулась ли она на самом деле? Она точно в Святом Мунго? Война закончилась или все еще впереди? Была ли она студенткой шестого курса, цепляющейся за невинность и потерявшей ее, оказавшись в агонии войны, или все-таки старшей целительницей, которая уже больше года находилась на этом посту? Две версии себя в разных временных отрезках проигрывались в параллели, пока она вспоминала сон. Нет, все было не так. Первый вечер шестого курса был обычным. Только пир, разбитый нос Гарри и затем постель. Она вроде бы заболела. Было ли это правдой? Вполне вероятно. Но больше ничего. Верно? Верно. Встряхнув головой, она отогнала мысли и откинула одеяло. Подойдя к зеркалу над небольшим комодом, в котором хранились ее вещи, она с удивлением посмотрела на девушку в отражении. Да, это была определенно не та Гермиона. Девушка в зеркале выглядела старше и будто бы мудрее. Волосы стали длиннее, но непослушные кудри, с которыми она устала бороться, никуда не делись. Глаза тоже были не такими яркими, а больше медово-карими. Да, эти глаза были определенно другими. Они видели войну, потери и смерть. Конец и начало новой жизни. Взяв одежду, она направилась в свою пугающе белую и минималистичную ванную комнату. Ей хотелось, чтобы утренний душ поскорее смыл томительное чувство тревоги. Гермиона не раздеваясь выкрутила кран с горячей водой на максимум. Помимо удивления, что ей вообще приснился сон, самым тревожным во всей этой истории было то, что подсознание решило потратить эту редкую возможность на него. В какой бы реальности она не была, секундный взгляд или проскочившая мысль вели ее к Драко, мать его, Малфою. Какая пустая трата сна. Честно говоря, Гермиона не могла вспомнить, когда видела его в последний раз. Возможно, в Выручай-комнате, когда она загорелась. Да, скорее всего там. Наткнувшись на черную стену в своем сознании, она почувствовала знакомое разочарование от невозможности заглянуть дальше. Такое случалось, когда она продавливала воспоминание, к которому у нее больше не было доступа. Не то чтобы она винила его в разочаровании. То, что она видела парня, которого ненавидела, и который предал всю школу и Орден, мало ее волновало. Но все же немного беспокоило, хоть она бы никогда и никому в этом не призналась. Невозможность перебраться через черную стену, за которой была ее последняя встреча с Малфоем, слишком сильно напрягала. Почувствовав знакомое давление в голове, она сжала челюсти от злости. Так всегда происходило, когда она искала способ обойти ментальный блок. Вставая под струи горячей воды, Гермиона позволила ей немного расслабить плечи и на время успокоить спазм в шее. Это было ее время на себя, тот единственный момент, когда она могла ненадолго убежать от всего. Черт, как же она ненавидела, когда потеря памяти влияла так сильно. В ней поднималась горечь, а обида омрачала каждую встречу и все мысли до конца дня. Злость и разочарование не были направлены ни на кого конкретно, и никто их не заслуживал, но только так она могла выплеснуть часть боли. Иногда ей было особенно тяжело нести на своих плечах эти чувства. Казалось, что все черные дыры в ее разуме, где раньше были воспоминания, теперь заполнены гневом, обидой и горечью. Сколько бы она ни мирилась с неизбежностью того, что их уже не вернуть, бывали моменты слабости, которые грозили поставить ее на колени от горя. Она одновременно злилась и тосковала по потерянному времени, воспоминаниям, к которым не было доступа, по частям своей жизни, которые уже никогда не вернуть. Они покинули ее внезапно и без каких-либо объяснений. Гель для душа окутал ее знакомым и приятным запахом мяты. В этом аромате было что-то такое, что приносило странное чувство спокойствия, как будто он говорил прямо с ее ранами, наполняя временным умиротворением. До недавнего времени и на протяжении многих лет она пользовалась гелем с лавандой и жасмином. Раньше она не любила мяту и находила ее запах слишком резким. Теперь же он был единственным, который она хотела вдыхать по утрам. На коже еще долго оставался этот аромат и успокаивал ее на протяжении всего дня. Зная, что горячая вода может литься бесконечно, а ее время все-таки ограничено, она выключила кран и вышла из душа, наспех высушив тело и волосы заклинанием. Гермиона надела халат целительницы и встала к зеркалу, заплетая косу. В отражении она все еще видела образ серых, убийственных глаз. Закатив глаза и отмахнувшись от видения, она закрыла дверь ванной, и быстро застелив постель простым заклинанием, направилась из маленького жилого крыла больницы в комнату отдыха. Там ее каждое утро ждал заколдованный бесконечный чайник - маленькая роскошь, которая была неизменной частью ее утра. После последней битвы она стала пить черный чай. Сахар и молоко казались слишком сладкими для желудка. Ироничная метафора того, как ощущалась ее жизнь - сладость не к месту и немного дискомфортно. Именно так она чувствовала себя, наблюдая за Гарри и Джинни, которые с каждым днем все больше влюблялись в друг друга. Чаще всего это было терпимо, иногда даже трогало, но только в небольших дозах. Ей такое просто не подходит. Казалось, что та часть души, которая цеплялась за романтические книги и "долго и счастливо", исчезла вместе с воспоминаниями. От каждого отрывка из старых любимых книг ее передергивало. Слова были уже не красноречивыми и поэтичными, а почти детскими. Слишком сказочными. Циничная. Именно так Падма назвала ее, когда они наблюдали за воссоединением влюбленных после неудачной стычки с отрядом Пожирателей Смерти. Пара крепко сжимала друг друга и рыдала от счастья, что им обоим удалось выбраться живыми. Падма прослезилась. Гермиона же фыркнула и отвернулась. Может быть, это тоже был признак ее травмы. Любовь не стоила той боли, которую она приносила. Повод для борьбы? Возможно. Но помимо этого, она была нецелесообразной и подвергающей опасности. Взбалмошной и нестабильной. Всем тем, что ей было совершенно не нужно. Черный чай помог немного унять беспокойство. Его тепло успокоило горло, которое пересохло после приступа тошноты во сне. Она действительно сходила с ума, если одного сна было достаточно, чтобы заставить ее организм поверить в правдивость симптомов. Взглянув на время, девушка отметила, что у нее осталось пятнадцать минут до начала обхода. Взяв перо и пергамент, она быстро написала письмо Джинни. Гермиона увидит ее и Гарри в конце следующей недели, но казалось, что, поделившись с ними сейчас, она сможет выкинуть из головы все мысли. На бумаге воспоминания и подробности сна казались еще более нелепыми. Нервная, взволнованная Гермиона-студентка заставляла свою лучшую подругу завивать локоны и наносить макияж, одержимая мыслью о том, как она выглядит для... Него. Считала секунды до того момента, когда блондинистая голова этого засранца появится в Большом зале. Боги, нет. Это не могла быть она. Шок, ужас, сокрушительное разочарование, но никакого предательства, которое она ощутила во сне. И все из-за того, что какая-то девушка сидела у него на коленях? Настолько, что ей стало физически плохо, и она убежала с праздника? При взгляде на предложения на пергаменте ей хотелось почти смеяться над абсурдностью этой мысли. Но, несмотря на скептичный, подробный пересказ и растущую уверенность в том, что все это - лишь ужасный обман ее воображения, Гермиона не могла избавиться от одного - его взгляда. Эти гребаные серые глаза, наполненные злобой, насмешкой и надменным превосходством, были присущи только ему. Вот только это не должно было ее беспокоить. В памяти хранился миллион воспоминаний, когда такой взгляд был обращен в ее сторону. В них не было ни времени, ни контекста, ничего, поэтому она не могла поместить их в конкретный момент. Только серые глаза. Это была ее реакция на них - шок, абсолютная противоположность тому, что она ожидала. Как будто она надеялась, мечтала и жаждала другого. Будто до этого она видела в его взгляде что-то большее, чем безразличие. Но она не видела. Ведь так? Не похоже на однозначное утверждение. Когда коричневая сова улетела с ее письмом, в груди у Гермионы возникло странное чувство. Как будто ответ, который она получит, подтвердит то, что она уже знала, но не могла выразить словами. И не смела надеяться. Нет, это точно не воспоминание. Невозможно. Не эта странная череда действий и необъяснимых событий. Встав и решив заняться рабочими делами, она затолкала мелькающие образы в дальний ящик своего сознания. Забыть о случившемся было бы самым лучшим решением. Но пока она работала, эти глаза преследовали ее в каждом отражении, виделись на дне каждого котла и в каждом человеке, который проносился мимо нее в коридоре, прежде чем она успевала разглядеть его получше. В конце дня Гермиона сидела в комнате отдыха и вела в основном одностороннюю беседу с Падмой Патил и Лавандой Браун - обеих она обучала после войны. Последняя стала приятной неожиданностью. Девушка всегда казалась слишком милой и изнеженной. Той, кто падает в обморок при виде крови или визжит при мысли о том, что в руках могут оказаться органы. Но она прекрасно освоила это искусство, лишь изредка поддаваясь ужасу. В их профессии этого стоило ожидать. Ужас - это нормально. Вот только Гермиона выпадала из этого понятия нормы. Она была способна сохранять трезвый ум и выключать эмоции, как никто другой. Конечно, кроме мадам Помфри, которая научилась этому после семидесяти лет практики. Другие предполагали, что это была форма окклюменции, но ее никогда не обучали этому искусству. Для успешного контроля над разумом без побочных эффектов необходимо тренироваться, а у нее на это не было времени. Книга по этому предмету оказалась в ее сундуке вместе со всеми зельями и текстами, которые она собирала во время обучения в Хогвартсе. Сейчас довольно объемное произведение в кожаном переплете стояло среди прочих на небольшой книжной полке в ее комнате. Она не прикасалась к нему уже несколько месяцев, не зная, когда, где и как этот текст у нее появился. Медленно потягивая чай с мятой и ромашкой - ее любимый напиток вечером, который согревал и расслаблял перегруженный разум, - Гермиона решила, что не хочет слушать, как две целительницы обсуждают личную жизнь. Падма недавно начала встречаться с Дином Томасом. Лаванда же общалась сразу с несколькими молодыми людьми, но не была по-настоящему счастлива ни с одним из них. Подруги перестали интересоваться ее несуществующей личной жизнью после того, как два месяца назад подвыпившая Гермиона жестко огрызнулась в ответ. Она была очень благодарна, что у ее близких друзей хватило ума не лезть на рожон. Когда они узнали о потере памяти, то не стали проверять ее на прочность или расспрашивать о том, что она может или не может вспомнить. Она рассказывала абсолютно все, а они в ответ давали ей максимум деталей, о которых она просила, но при этом следуя указаниям лечащего врача и не перегружая ее сознание слишком большим количеством информации. Это было рискованно, опасно и не стоило дополнительного разлома ее сознания. Они подозревали, что такое может произойти, если слишком сильно напрягаться, восстанавливая связь или хватаясь за фрагменты. Временами ей казалось, что она гонится за возможным воспоминанием и вот-вот настигнет его, но вместо этого оказывалась у таящего следа. От этого ужасно кружилась голова, и она еще больше запутывалась в том, что было реальностью, а что обманом, созданным ее собственным разумом. Если память вернется - а это довольно большая вероятность, - то, по их мнению, это должно происходить постепенно, чтобы не навредить. Возможно, случайное слово или какое-то место подтолкнет новое воспоминание. Пока что ей не везло. Ни единого проблеска ни на площади Гриммо, ни в Норе, ни даже в Хогвартсе, куда она приезжала на военную поминальную службу три месяца назад. Она была растерянной и отрешенной. Гарри ходил вокруг нее на цыпочках, стараясь лишний раз не напрягать и не шокировать. Словно она была хрустальной. Рон же умудрялся говорить совсем не то, что нужно, когда пытаешься относиться бережно. Такие вещи, как: "Ты же знаешь, что я ждал окончания войны, чтобы сказать, что люблю тебя?". Она не хотела это слышать и нести в себе. Джинни, слава Мерлину, была, по сути, ее телохранителем. Быстро обрывала разговоры, если видела, что Гермионе некомфортно, и объясняла контекст, когда это было необходимо. Джинни могла легко заставить ее говорить о том, что было ясно в голове, и успокаивала, когда дни ее прошлого были не более чем неразборчивым пятном. Когда Уизли собралась возвращаться в замок, Гермиона запаниковала - разумеется, наедине с собой. Но подруга так ничего и не заподозрила. Травмы обычно формируют нездоровые связи, и она это знала. Ее травма выбрала в качестве костыля общение и тепло лучшей подруги. Оставшись без Джинни рядом, Гермиона пыталась вернуть ту часть себя, которую знала раньше. Она много читала, сменив романы на научную литературу, а фэнтези на биографии. Зельеварение давно превратилось из страсти в работу. Стремиться к мастерству сейчас было бы излишним, ведь она и так была зельеваром, просто без официального титула. Путешествия вызывали у нее тревогу - новые места пугали. Музыка успокаивала, но ровно до того момента, пока какая-нибудь песня или фраза из текста не надавливала на черную стену потерянной памяти, вынуждая тут же выключить ее. Какое-то время она занималась вязанием, но монотонность этого занятия быстро надоедала. В целом было довольно трудно уделять время каким-то хобби при ее профессии. По большей части она смирилась со своей жизнью. Точнее с тем, что от нее осталось. Успехи в работе поддерживали ее изо дня в день. Она использовала свои таланты на благо других людей, и это мотивировало. Любовь к врачебному искусству заставляла ее держаться до последнего во время долгих смен и помогала переживать тяжелые потери. Это ведь всего лишь воспоминания. Крохотный кусочек по сравнению с целой жизнью, которая у нее впереди. Всего лишь большая часть учебного года, разбитая на мелкие осколки. Поиск крестражей, начало войны и ее середина... Завершение битвы, изменившее ее жизнь. Только и всего. Так почему же ей казалось, что это что-то большее? Как будто лучшие моменты ее жизни остались в прошлом, несмотря на тяготы тех времен. Эта мысль не покидала ее, сколько бы она ни повторяла, что с ней все в порядке. Какие бы планы она ни строила, что-то в глубине души удерживало ее. Как будто что-то подсказывало, что нужно еще немного потерпеть, поверить в возможность воспоминаний. Как будто то, что она обнаружит, изменит все. Это было нелепо. Она чувствовала себя нелепо. Но пока она возвращалась в комнату, обдумывая ингредиенты для крововосполняющего зелья, ноющее чувство только росло. У нее появилась надежда, ощутимая и бурлящая в венах. Надежда на то, что ей снова приснится сон, и он будет воспоминанием. Что все, что было связано с Драко Малфоем в ее подсознании, останется в прошлом. Лежа в постели и глядя в безликий потолок, Гермиона упорно делала вид, что многочисленные трещины в каменной кладке не складываются в серые глаза. Она надеялась увидеть еще один сон. Или же обман.