От бед за морем

      Почти сутки на машине, 65 тысяч рублей за такси, недельный остаток запланированного на лето отпуска Евдоким Вениаминович решил поставить на запрос в приложении. Безумство — кто согласится на такое? Он бы не согласился. Вот уж точно. Везти незнакомца в одну сторону сутки, а потом ещё вторые обратно возвращаться.       Он плохо разбирался в автомобилях, не знал цены на бензин, и поэтому не представлял себе, покроют ли эти 65 тысяч предоставленный план действий. Но его дело было не разбираться в том, выгодно это или нет, его дело состояло исключительно в том, чтобы ждать. Ждать и ещё раз ждать, ведь больше от него ничего не зависело. Сдал бы на права, сам бы и смотался. Если бы не ситуация в стране, слетал бы самолётом. Были же у него 65 тысяч на то, чтобы заказать себе такси в одну сторону. О «комфорт+» даже не попытался задуматься. Тут бы хоть «эконом» найти.       И, к своему удивлению, нашёл. Адам с рейтингом «4,8», полусерьёзной-полурасслабленной фотографией в профиле спросил, серьёзно ли Евдоким. Серьёзно. Пусть даже не сомневается. Но доказать это никак, кроме как случившейся встречи, он не мог. Просто не мог.       — Здрасте. — Адам улыбнулся, размыкая губы и демонстрируя металлическую цепочку брекетов на верхней челюсти.       Рукопожатие крепкое, но спокойное. Без напора, давления. Без желания узнать, что взрослый дядя решил нагреть. По сравнению с Адамом, Евдоким Вениаминович был «дядей». Так его постоянно и называли. Сам он уже разменял тридцать шесть, тогда как Адаму едва можно было дать двадцать пять. Но Евдоким знал, сейчас очень многие люди выглядят моложе и свой возраст им не дать, так что его спутник мог оказаться заметно старше.       — Да я смотрю, вы прям серьёзно собрались. — Адам наклонил голову, заглядывая Евдокиму за плечо, оценивая примерно, сколько вещей могло поместиться в дорожную сумку.       Немного: две футболки, шорты, три пары носков, три — трусов и, конечно, кошелёк с карточками, со всеми необходимыми сбережениями.       — Можно на «ты», — ответил Евдоким и подступился к жёлтой легковушке.       Адам встрепенулся, подскочил и первым взялся за ручку, в манере средневекового придворного отворяя дверь перед герцогом. Евдоким улыбнулся — понравился ему этот жест, сразу расположил к себе, настроил на то, что парень ему явно достался простой, но при этом и со своей изюминкой. Хотя… Изюминка была и во внешности: медные волосы отливали рыжиной, рассыпчатой линией от одной щеки до другой, через нос перебрасывались веснушки, глаза были серыми, но отнюдь не холодными или бетонными, мягкими были и поблёскивающими, как выползшие шарики ртути из разбившегося градусника. Сам Адам был вытянутый, стройный, с виду даже чересчур. По профессии Евдоким Вениаминович задал было глупый вопрос — череду глупых вопросов: «Как ваше самочувствие? Есть ли жалобы? Что беспокоило в последнее время? Наблюдались ли отклонения от привычной нормы?..», и так далее, и тому подобное. Евдоким чуть по губам себя не ударил, так часто ему приходилось задавать эти вопросы каждый день, каждый час — иногда даже каждые полчаса.       В парне за водительским сиденьем было то, что однозначно притягивало, и было то, что заставляло Евдокима волноваться, но только лишь потому, что стаж его работы — пятнадцать лет.       — Ну так вот, — Адам хлопнул дверью и обернулся к пассажиру, — я тут подумал — насчёт оплаты, и решил, — его серебристые глаза исказились томимым желанием — или Евдокиму так показалось, — не то чтобы не было круто получить шестьдесят пять кусков, но! Я тоже подумал, а чё б нет?       Евдоким лишь выразил взглядом: «Чё б нет — что?», приподнимая бровь и склоняя голову, как Адам сделал вдох:       — Поделим затраты пополам.       — Тоже хочешь в Крым?       — Подумал, что да. Лето же! Нужно отдыхать, а не консервироваться в городе. Я это могу и зимой делать, а летом — хочется выбраться! Пока учёбы нет, пока есть возможность. Не хочу ничего терять.       «Учится», — блеснуло в мыслях.       — И поэтому хочешь поделить траты?       — Что-то типа.       — Взял бы деньги, — усмехнулся он. Честность парня его поразила.       Он привык, что люди не договаривают, таят самое важное и самое нужное до конца, а потом приходят к нему и говорят: «Вот так», и долго-долго плачут, услышав диагноз. Не все, но многие. Это шок. Особенно для родителей — и не важно, кто болен, родитель или ребёнок. Трагедия разыгрывается прямо в кабинете и остановить её нельзя, а всё, что Евдоким Вениаминович может сказать, это — успокойтесь. Мы назначим лечение и будем следить за динамикой. Потому что больше сделать нельзя. А Адам вот так, взял и сказал, что думал. Взял бы деньги да и отдохнул бы на них в Крыму без багажа! А он вот так…       Евдоким сам не заметил, как заулыбался, а потом и рассмеялся — тихо, парой «ха-ха», но внимание Адама привлёк.       — Я оплачу, — заверил Евдоким, — а там ты уже сам решишь, что делать.       — Уверены? — Мигающие ресницы у Адама тоже были медные. — То есть… Уверен? Я думал, может, вы… Ты там остановишься в гостинице и можно было бы на двоих номер снять. С раздельными кроватями который. Дешевле обойдётся.       — Я уже забронировал. — Евдоким открыл приложение для самолётов-отелей-поездов. — Но с одной кроватью.       — А, ну если так… — Адам опустил плечи и лицо его разгладилось. — Если мне повезёт, может, тоже там что-нибудь найду. Ну или в машине переночую, не умру. Ну а деньги…       — Я сейчас переведу половину, а вторую — по завершению поездки, устраивает?       «Устраивает» было чисто номинальным, потому что Евдоким другие варианты сам не рассматривал. Это было знакомое: «Если вы хотите улучшений, то придётся купить эти лекарства…» Все хотят хорошо, поэтому тратить придётся.       — Отлично! — Адам хлопнул по рулю. — Тогда я сейчас, — он взял телефон, открыл карты и приложение построило ему кратчайший путь от Москвы до Крымского полуострова. — Готовы… Готов к тому, что придётся ехать сутки?       — Чуть меньше, — кивнул Евдоким. — Но мы вроде бы это обговаривали…       — Да, по двенадцать часов лучше. Или как выйдет. А нормально будет в машине спать? Спа… Спал уже?       — Доводилось. — Приходилось. — Заедем в Ашан? Я подумал, что было бы неплохо купить продуктов в путь, потому что не знаю, что нам попадётся на дороге. Ничего не смотрел.       — Я, честно, тоже! Так что да, да… Давай.       Адам вырулил и встроился в плавное движение утренней столицы, длинные и широкие дороги которой освещало выглядывающее из-за крыш монументальных домов пылкое солнце.       Евдоким откинулся на спинку, вслушался и ничего не услышал. Машина даже не урчала как кошка. Это то, что он знал об исправностях автомобилей: если ничего не привлекает внимание, то всё в порядке. С людьми такое не работало. Слишком много молчаливых органов. Слишком много предпочитающих не говорить и откладывать людей.       Евдоким глянул на улыбающегося, полного предвкушения Адама — тот взглянул на него в зеркало заднего вида — и подумал, каким может быть Адам? Будет ли он молчать или предпочтёт поговорить? Момент с оплатой дал разово понять, что он за второе, но это только условно может быть связано с его «честностью», за честность скажешь, за искренность — нет.       — А сколько тебе? — поинтересовался Евдоким.       — А сколько дадите?       Всё ещё продолжает оговариваться, на этот раз не исправляется, но щурит глаза, понимая, что — да, сказал-таки именно так. Стоило ли побриться? Хотя короткие бородка и усы на уровне щетины давали веса, особенно в медицинской среде. Навряд ли бы Евдоким выглядел моложе, будь его лицо чистым, морщины — граница тридцати лет, уже уверенно запечатались на его лице и никакими пластиками их не убрать. И речь не о старческих морщинах, а о мимических, которые подскажут точно, что человек любит больше: улыбаться, хмуриться или вскидывать в удивлении брови. У Евдокима был полный комплекс и ещё морщины вокруг глаз. То ли от того, что радовался за пациентов, то ли из-за того, что грустил.       Лицо Адама было предельно чистым, но морщинки от крылышек носа падали косой тенью. Улыбаться он любил. Это хорошо. Возможно. Если он ни в чём себе или своим знакомым и родственникам не врёт.       — До двадцати семи даю.       — А-ай. — Адам запрокинул голову и тут же вернул в исходное положение, не позволяя себе оторваться от дороги.       — Сильно младше? — Адам кивнул. — Я исходил из собственных наблюдений за тем, что люди — новое поколение, до тридцати зачастую выглядят заметно моложе. Не спорю с тем, что есть и люди заметно старше своих лет. Доводилось видеть и взрослых подростков, и подростковых взрослых.       — Ну, убедили-убедили.       — Так сколько тебе?       — Двадцать два будет.       — А на кого учишься?       — Да так… На таможенника.       — Не нравится?       — Думаю, имеет ли теперь это смысл в наших реалиях…       Скользкий вопрос.       Евдоким всмотрелся в Адама, с ракурса в три четверти, который ему позволял вид с заднего сидения. Напрягся. Схватил руль крепче, будто сейчас собирался влететь в поворот. И плечи поднял. Под тенью скользнула мышца.       — К сожалению, нам теперь с этим жить. И мы никогда не узнаем, как получится в дальнейшем. Может быть, через год или два всё снова обретёт смысл.       Глупые слова поддержки, которые Евдоким говорит почти на автомате. Сложно их не говорить, когда привыкаешь утешать людей тем, что жизнь и смерть определяется случайностью генов. Тут не случайность и не генов, тут целенаправленное движение к определённой цели, о которой не все задумывались. И не все хотят задумываться, потому что такая цель не стоит средств, не стоит жертв, не стоит того, чтобы быть реализованной.       — Ну а вы кем будете? Что расскажете о себе?       — Тридцать пять. Не женат. Усиленно работаю, немного перегорел.       — К работе? — Глаза прыгнули на Евдокима и обратно.       — И к работе.       — Интригуете.       — На самом деле… Работа — это как способ отвлечься, просто перестал действовать. А вот причина… Расстался со своей. Три года были вместе. Вроде бы как, всё должно было быть хорошо, но то, что оно «должно было», не означало, что «должно было стать правдой».       — Вот блин…       — Это ничего. Люди сходятся и расходятся, просто иногда… Бывает больнее, чем ожидаешь.       — Ну так понятно! — Адам хлопнул ладонью по баранке, а потом приложил пальцы к лицу, останавливаясь на красном. — Три года — это прилично.       — Не считаешь, что мало?       — Так мне двадцать два, — серые глаза смотрели увлечённо и вдохновлённо, — три года — это одна седьмая моей жизни. Конечно много!       А теперь Адам его убедил. Однозначно убедил.       — Любишь считать?       — Иногда это даёт немного шире взглянуть на ситуацию. Но не всегда! Вот денег не всегда достаточно, даже если получаешь больше, чем обычно. Сложно с этим. С деньгами растут и запросы. Кажется, есть лишние деньги, значит, можно больше потратить. — Машина тронулась. — И получается так, что не особо много накапливается, поскольку тратишься больше.       — Для тебя тема денег актуальна?       Евдоким это тоже с работы принёс. Не у всех есть деньги на лечение, не все готовы тратиться. Все хотят, но не могут. Берут кредиты, уходят в работу на целые недели только бы собрать нужную сумму. Никто не хочет так умирать, никто не хочет, чтобы их жизнь оканчивалась мучениями, дайте им хотя бы достаточно сильные обезболивающие.       Лучше обезболивающее, значит, дороже. Как и многие вещи в этом мире. Чем больше значимость, тем выше цена, даже если себестоимость того не стоит. Всё зависит от стран производителя, марки, состава.       — А для кого нет? Жить на что-то надо.       — Знаю, что обеспечение машины тоже обходится в копейку.       — Да! Столько трачу на неё, сколько на себя и своих детей не буду. Автомобиль — самый прожорливый член семьи.       — Сам купил?       — Нет, родители подарили. Это их Камри. Давно купили. Повидала уже все виды, но в пределах одной области. Мне подарили, как на права сдал, а сами себе новую купили. Ну, мне жаловаться не на что. Такие-то подарки! Сам бы хрен накопил.       — Думаешь?       — Я на права сдал, рассчитывая, что каршерингом буду пользоваться, потому что в таком городе не сильно выгодно иметь машину.       Из-за пробок, например. На этой же почве Евдоким предпочитал пользоваться подземным транспортом, а не наземным, где неизвестно сколько нужно ждать и неизвестно сколько ехать. У метро была стабильность и однозначность. Да, не исключались задержки, но это такое редкое правило, что Евдоким о нём напрочь забывал.       — А теперь таксуешь?       — Таксую. — Адам растянул длинную улыбку. — В таком городе это — выгодно.       Выгодно одно и абсолютно невыгодно другое. Как и вся жизнь, в которой есть и плюсы, и минусы и только от человека зависит, что он выберет и к чему будет стремиться. Но иногда «невыгодно» настолько сильно, что никакая череда маленьких «выгодно» не перевесит. Слишком много их надо. Для Адама, похоже, плюсов было больше, раз он занимается этим.       Доехали до Ашана, продукты и готовую еду с прилавка скинули в одну корзину. Адам сказал, что потом обязательно проверит чек и вернёт необходимую сумму. То ли слишком правильный, то ли хочет казаться правильным, то ли он есть такой на самом деле.       Купили пирожков, чебуреков, готовую тушку курицы, жареный картофель. Адам взял пачку чипсов, сладкие шоколадные батончики. Проходя мимо алкогольного, Евдоким не отказал себе в удовольствии и заодно решил угостить своего водителя. Раз уж не во время поездки, так хотя бы вечером, когда они остановятся на ночёвку.       Адам предложил закинуть продукты в багажник, но Евдоким решил так: на задние сидения к сумке, а самому переместиться на переднее. Адам этому явно обрадовался — неудобно было кидать взгляды назад, а поговорить ему явно хотелось, как и держать зрительный контакт. В этом Евдоким его поддерживал. Так было проще. Так было привычнее. Глаза в глаза, слова в уши, внимаем сердцем. Или мозгом. Кто какой парадигмы придерживается.       — Хочешь… Что-нибудь послушать? — Адам взял мобильный.       — А ты всё никак не можешь определиться, как ко мне обращаться.       — Вот да! Проще на «вы», всё-таки ты… Вы… Ты старше. А я так со старшими привык.       — Если привык, не заставляй себя.       — Прям разрешаете? А подписывать что-то надо?       И на душе стало сразу попроще, не то что с этими перекидываниями между «хочешь?» и «хотите?»       — Так что насчёт музыки?       — Поставь своё, а я пока в своей голове поищу, что послушать было бы не «зашкварно».       — Воу-воу, — глубоко вдохнул Адам, — меня к таким словам заранее подготавливать надо, Евдоким…       — Вениаминович.       — Евдоким Вениаминович! Пожалейте мальчика.       Мальчик быстро провёл по экрану телефона и поставил его на держатель. Громкость была самой той, чтобы музыка не перебивала слова, а когда было тихо, было на что отвлечься, но отвлекаться совсем не хотелось. Адам тронулся, а Евдоким вытащил из пакета бутылку яблочного сидра. Водитель ухватил движение и уголок его рта оттянулся.       — Я бы тебе предложил, — начал Евдоким, — но кое-что мне подсказывает…       — И верно подсказывает! Вы только всё до вечера не выпивайте, там я к вам и подключусь.       — Буду ждать.       Евдоким крепко взялся за бутылку, зажал горлышко и повернул. Крышка в его руках легко отсоединилась, а вот Адам точно не понял, что произошло.       — Открывашки ведь не было?       — Не было. — Первый глоток.       — Тогда в чём фокус?       — Ловкость рук. Глоточек?       — Не соблазняйте! Ох, я не подумал, что это будет сложно…       «Сложно» это напускное, но всё равно улыбает. На эмоции Адам не скуп, он любит их проявлять, ему они нравятся. Возможно, это касается только положительных чувств или отыгрывания на публику, но они есть, они есть часть, вполне реальная и ощущается на коже уверенным прикосновением. А ещё его чувства хорошо соотносятся с музыкой, которая заполняет салон Камри — простые, лёгкие. Иностранная попса прекрасно в себе это сочетает, а пока не был задан очередной вопрос, над которым нужно задуматься и на который бы стоило ответить, пухлые розовые губы, насыщенные капиллярами, двигались, складываясь в английские слова, а лицо и глаза изображали необходимые эмоции. Адам включился. Адам жил моментом. По крайней мере вот этим, конкретным, настоящим моментом.       — Возвращаясь на несколько наших фраз назад… Ты говорил о детях — хочешь создать семью? Сейчас очень популярно мнение, что никуда с этим бежать не надо, нужно дать себе вырасти, встать на ноги.       — И я с этим согласен. — Медные кудри подпрыгнули. — Я вижу семью в перспективе, но не сейчас. Когда созрею, когда найду партнёра, с которым… Ну, я буду жить достаточно спокойно. Который будет устраивать меня и которого буду устраивать я. Я просто, — серые глаза, — немного завистник. Очень много. — Брови взметнулись вверх, а губы поджались. — Сложно радоваться успехам других людей, когда у самого за душой ничего нет.       — А у тебя ничего нет?       — Не чувствую, что есть, даже если у меня есть материальное подтверждение перед носом. Вот не могу поверить и всё! Кажется, что делаю недостаточно, что надо делать больше, нужно больше успевать, нужно быть всегда и везде на первом месте, и вот…       — Перегораешь?       — Ещё нет. — Непосильная улыбка. — Но скоро могу… И вот поэтому, — они остановились и Адам одарил Евдокима полноценным взглядом, — я захотел навязаться вам. Чтобы вместе. Пусть и с незнакомцем. Так-то вы тоже к незнакомцу в машину сели на два дня, так что не я один тут с прибабахами!       — Иначе не скажешь. — Сидр в бутылке взболтнулся.       — А у вас как с работой? Тоже ведь силы высасывает? — Тут Евдоким согласен. — А кем работаете? Вот знаете! — смотрю на вас и хочется надеть халат. Ещё говорите так, ну что вот прям точно-точно из этих — психологов-психотерапевтов-психиатров.       — В некотором роде.       — И где я угадал?       — В белом халате.       — В больнице работаете?       — В онкоцентре.       — Во-от же…       Адам закусил губу.       — Это работа. С ней ничего не поделать.       — Ну да. Дело важное делаете… — Это было не всё. — А тяжело?       — Из раза в раз, но иногда надо быть отстранённым. Но, как я понял, у меня это получается в стенах кабинета, а потом… На улице или дома — всё, я начинаю переживать и думать, думать… Думать столько, сколько не стоило бы.       — А у вас как… Для персонала есть психолог? Сложная всё-таки специфика.       — Есть психолог, но мне разговоры несильно помогают. Я осознаю, что и как, да и психолог наш говорит, что это нормальные человеческие реакции. Что у меня всё происходит правильно: раз я отыгрываю эти чувства, значит, внутри их остаётся не так много либо не остаётся вовсе. Жаль, что нет прибора, который бы измерял, сколько там осталось.       — Точно… — Выдохнул улыбку. — Это как с тюбиками пасты: есть там ещё или нет? А чтобы определить, нужно только вскрыть.       — Черепную коробку? Очень даже.       Адам засмеялся. Ярко, сочно, переливаясь как рябь на глади под солнцем.       — А так можно? Вскрыть и узнать, что там находится?       — Есть достаточно много методов, которые предполагают изучение мозга с помощью непосредственного внедрения электродов.       — Заговорили как профессор. Мне нравится. Будет лекция?       — Не вижу тетрадей и ручек.       — Руки-то заняты! — Пальцы на секунду оторвались от руля и прилипли обратно.       — Рассказать? — Уверенный кивок, а из колонок «I just wanna dance with somebody». — Учёные давно изучают деятельность мозга, очень многие хотят понять, где какая функция расположена, какой участок за что отвечает, и с помощью электродов это возможно.       — То есть… Выходит, что черепушку всё равно вскрывать надо?       — По сути, да, но мозг от этого никак не страдает. Он не испытывает боли.       — Серьёзно? — Не удержался, посмотрел широкими глазами.       — В нём нет болевых рецепторов, но при этом есть восприятие ощущений. Так люди на операционном столе могут точно сказать, где находится скальпель, но при этом не ощущать никакой боли.       — На мой взгляд, — ответный, — это странно! Я бы так не смог.       — Надеюсь, что и не придётся узнавать.       Маленькая усмешка и благодарность.       — Но у вас много таких медицинских историй?       — Достаточно. Нужно всегда быть в курсе новинок, но и не только. Есть исследовательский интерес к тому, что такое человеческий мозг, а это…       — Хорошая машина?       — Отчасти — да, отчасти — мозг это живая материя, не металлический механизм.       — То есть?..       — Он изменчив и непостоянен. Даже сейчас, общаясь с тобой, мой мозг помаленьку меняется.       — Ой, а не преувеличиваете? — Ещё одна усмешка, в этот раз с зерном сомнения.       — Твоё дело, верить или нет. Я верю в это. Хотя могу сказать, что есть и научные исследования касательного этого вопроса, но под рукой никаких статей у меня нет, чтобы показать тебе. Тем более даже исследования можно подвергать проверке, а обывателю иногда бывает сложно верить в то, что прочитал.       — И ровно наоборот. — Постучал пальцем. — Люди могут крайне сильно верить тому, что прочитали или увидели. Или услышали. А если это человек с авторитетом, так всё.       — Думаю, я для тебя точно никакой авторитет.       — Ну не надо так сразу, Евдоким Вениаминович! — Мелкое пожатие плеч. — Отторжения ваша персона у меня нисколько не вызывает. Если вы мне скинете эти исследования, то я буду рад с ними познакомиться. Интересно, что же это за такая «живая машина».       Живая машина… Хорошо сказано. И не только мозг такой, весь человек такой, поэтому с ним так сложно. Поэтому одно тянет за собой другое. Болезни тянут эмоции и наоборот — эмоции тянут болезни, а иногда всё это запутывается в такой крепкий клубок, что даже не понять, с чем лучше работать: с первым или со вторым. Как бы ты ни лечил болезни, если чувства подавляют, улучшения не будет и ровно наоборот, работа с чувствами не всегда излечит проблемы, но Евдоким замечал — слишком часто замечал и читал об этом — как рак связан с психосоматикой. Как часто рак — это вообще чистое её проявление, а не просто сбой работы организма. Этим захотелось поделиться, но Евдоким подумал, что нужно ответить сначала на другой запрос.       — Скину сейчас.       Он быстро нашёл то, что у него было записано в документе и переслал в диалог. Список прочитанных книг и статей он ведёт, чтобы обращаться к записям и заодно воспоминаниям. Бывало и так, что вспомнить что-то намеренно не выходило, а вот напоминание о научном труде сразу вызывало массу воспоминаний, отрывков текста и цитат.       — А хочешь напугаю тебя? — Безобидная мальчишеская дразнилка.       — Мы уже так далеко продвинулись в отношениях? — засмеялся Адам и глянул на телефон. — Пара часов езды.       Пара часов, а солнце уже пылало в зените. Евдоким подумал предложить включить кондиционер, но вместо этого потянулся к двери. Черту города они уже проехали, и ветер приятно задувал внутрь, и скорое движение настоящей машины сладостно убаюкивало, будто и эта машина была живой — знала, что сказать, или даже лучше — как промолчать. Бурный воздух трепал короткие волосы и ворот рубашки.       — Это моя работа — пугать людей. Но если ты хочешь жить чуточку спокойнее, я могу и промолчать.       — Ой, а вам так хочется сказать? — Маленькая дразнилка в ответ.       И впрямь, Адам шаловливо улыбался, приподнимая губы и показывая брекеты.       — Мне нравится, когда я могу удивить людей и при этом они не впадут в истерику. Ты вроде бы такой.       — Может быть, а может и нет. Но проверьте: буду я спать сегодня ночью или нет. Под вашу ответственность.       — Безусловно. — Они подписали невидимый договор. Евдоким отпил. — Рак — это сбой работы организма, но мало кто знает, как часто эти сбои происходят.       — Ну не каждый же день?       Улыбка в ответ согнала уверенность.       — Да ну…       — Каждый день клетки копируют сами себя и иногда они сбиваются. Получаются раковые клетки, но наш организм научился эти клетки ликвидировать. Сам от них избавляется, и только если пропустил — начинается проблема. Этим можно объяснить, почему так важно внутреннее состояние человека. Если ты в порядке, рак навряд ли так просто подступит, но если ты уязвим ментально, если твои психологические проблемы стали физическими, организм может сдать.       — Но, получается, раз организм справляется, то нет ничего страшного в том, что иногда он ошибается?       — Абсолютно.       — Ну и хорошо. Все делают ошибки, даже такой идеальный организм как у нас. Главное — уметь с ними справляться! — И поднятый указательный палец завершил умную мысль.       — Так и есть. Пока мы можем исправить, ничего невозможного нет.       Евдоким невольно задумался о «своей». Жизнь есть, возможность есть, но исправить уже нельзя. И не сказать бы, что была какая-то одна конкретная ошибка. Было слишком много недочётов, которые повторялись из раза в раз, и они довели обоих. Одного более заметно, другого — менее, и получился на выходе разрыв. Чтобы не обременять друг друга, но Евдоким был уверен, что исправиться ещё было можно, просто «своя» не дала шанса. И вот она уже «чужая». Предпочли даже не общаться. То есть она предпочла, а Евдокиму пришлось согласиться — не хотел он, чтобы общение превратилось в насилие. Раз «чужая» так хочет, то пусть так и будет.       Присосался к бутылке, сделал глотков пять и в голове славно закружило. Он опёрся рукой на дверь, до конца опустил стекло и глянул в мир — без экрана. Когда рамок не было, можно было считать, что он не смотрит в «ящик», что он не заперт в коробке. Синее небо, стая пушистых как бараны белых облаков на горизонте и дорога, дорога, дорога. Бесконечная, далёкая, платная, зато хорошая, ровная, окупающая свои деньги.       — О девушке думаете, да? — подхватил настрой Адам. — Ничего невозможного нет, а вот разрыв есть.       — Разрыв есть, — подхватил Евдоким и ещё влил в себя. — Просто к этому сложно привыкнуть. Раньше было по одному, а теперь совершенно по-другому. И… Я думаю, меня это не устраивает.       — Понимаю. Я бы… Наверное, мне бы тоже было сложно, потому что… Есть вот привычный стиль жизни. Вы и жили, наверное, вместе?       Как много «наверное», как много нежелания создать неверный образ в голове, как много стремления всё уточнить и составить верную картинку происходящего.       — Да, вместе жили. Это и уже устоявшийся режим, и слова, и… Действия, которые мы повторяли друг с другом. Не только плотские… Вообще. Любые. Эмоциональные, мысленные. Были вместе, а теперь порознь.       — А из-за чего, если не секрет?       — Не секрет. Из-за того, что я слишком люблю свою работу. О… Она говорила, что я слишком в ней, что вся моя жизнь о ней. Раньше это было интересно, а теперь… Отнимает всё время. И я понимаю, я бы тоже не хотел, чтобы я был не на первом месте. Нет, немного неправильно. Она не хотела быть для меня на первом месте, она хотела, чтобы она хотя бы была в моих мыслях. Так что, если подумать и услышать, то виноват я, что настолько погрузился во всё это. Даже в выходной мысли о том, а как бы помочь тому мальчишке, что лучше назначить, стоит ли подождать или начать лечение сразу. Всё это непросто.       — Да, я слышал, что рак бывает разным: что он может появиться и развиться сразу, а может появиться и потом остановиться и никогда больше не развиваться.       — Да, — подался Евдоким, отрываясь от окна: перед глазами плотная картинка неизменного неба заменяется медными кудрями и ртутными глазами, — в этом вся проблема. Люди боятся, и мы боимся. Поэтому нужно постоянное наблюдение, поэтому… Я наблюдал даже тогда, когда был дома.       — Вы очень отдаётесь работе. Наверное, — быстрый взгляд, — это говорит о том, что вы хороший врач. Что вам не безразличны те, кто к вам приходит.       И поэтому можно перегореть. От того, насколько всё не безразлично и как человек тянется к результату. Но вся жизнь такая, нельзя просто остановиться на одном «всё равно», «всё будет хорошо» или «будет плохо». Всегда по-разному. Всегда хочется получить положительный результат, но не всегда он возможен. Всё зависит от того, как ты переживёшь провал, что ты сделаешь с ним и как будешь двигаться дальше. Обычно люди западают на первом — они не могут пережить, они застывают на точке провала и не могут ни выбраться из неё, ни спуститься оттуда, куда их путь до провала завёл. Слишком обидно, слишком больно, слишком жалко. Никто не хочет, чтобы их усилия ничего не стоили, никто не хочет, чтобы пройденный путь оказался зря. Но часто люди забывают, что путь — это уже результат. Что покорение маленьких вершин — это победа. Что опыт, полученный в результате подъёма, формирует нас, пусть и незримо для глаз.       — Это палка о двух концах.       — Согласен. Но, если так посмотреть, то что не обоюдоострый клинок? Вся наша жизнь — это череда плюсов и минусов и зачастую в одном и том же деле. Просто… Глупо, да, но мы сами решаем, где плюсов больше. Я думаю, от нас зависит, на чём мы предпочтём акцентировать внимание. Наверное, если ты видишь одни минусы, то это звоночек.       Оптимистичные барабаны и труба пришлись не совсем к месту. Или к месту? Мы сами определяем плюсы.

Cause the players gonna play, play, play, play, play And the haters gonna hate, hate, hate, hate, hate

      — Некоторые состояния просто не позволяют видеть по-другому.       — Тоже да. — Улыбка сковалась степлером на лице с горизонтальной линией веснушек. — Но, наверное, тут опять всё упирается в то, что человек делает.       За этими словами потянулось молчание и опустошённая бутылка сидра. Евдоким прижался к спинке сидения и пустил взор в полёт до безграничной синевы. На встречной полосе мелькали легковушки, КамАЗы, но никто не стремился обогнать. Машина плыла по дороге, не отвлекая от созерцания и ещё более глубокого погружения в омуты мыслей, только мыслить больше не хотелось. Хотелось отвлечься. Поэтому-то Евдоким и говорил. Чтобы отвлечься, забыться, уйти от «своей» и воспринять её «чужой» — такой, какой рядом с ним её не было.       Адам смотрел вперёд, на дорогу — и как только не уставал? Глаза не напрягались от того, что он видел постоянно на бесконечной дороге, обрамлённой полотном с белыми кружевами и зелёным колко-щекотливым морем? Похоже, он уже привык к тому, что видит то, что есть впереди, и поэтому ему так нужно глянуть в сторону, зацепиться за щетинистое лицо и карие глаза, показать улыбку, показать, что он весь во внимании и готов продолжить разговор, только дайте тему. Только не замолкайте, пожалуйста, пусть мы будем говорить всю эту дорогу, всё это время вместе.       Евдоким сам себе ухмыльнулся — пробежала ухмылка и тут же сгинула.       Этого хотел он сам.       — Ты говорил о партнёре…       — Евдоким Вениаминович, а вы любите возвращаться назад.       — За всё разом и не ухватишься.       — И как вы только запоминаете?       — По работе приходится. — Адам ответом был доволен. — И что вам о партнёре рассказать?       — Каким ты её видишь?       Адам вытянул губы трубочкой и выдохнул.       — Ой, это сложный вопрос. Не уверен, — лёгкий взгляд в сторону, — что могу об этом рассказать. Вы всё-таки… Взрослый человек.       «Взрослый», чтобы не говорить другого слова. Другого такого же связанного со взрослением слова.       — Думаешь, я начну тебя осуждать?       — Если осудите — это нестрашно! Слов я уже разных наслушался, а вот… Мы всё-таки в одном маленьком, почти закрытом, — на окно, — пространстве, ещё что-нибудь сделать захотите.       — Например? Ударить?       — Ударить.       — Стало быть, ты по мальчикам?       — И по девочкам тоже вообще-то.       — Всех любишь?       — Люблю.       Смутился. Понизил голос, скрыл эмоции, оторвался от спинки кресла и чуть прижался к рулю, только бы не получить в лицо, только бы не услышать гневных слов.       — Каждый сам выбирает кого любить.       — Успокаиваете меня?       — Обозначаю свою позицию касательного этого вопроса.       — То есть… Всё нормально?       — Всё отлично. Это значит, что у тебя в выборе не полнаселения Земли, а все восемь миллиардов.       — Только детей и стариков не приплетайте! У меня есть моральные принципы.       — Дети вырастут.       — И тогда уже стариком буду я. — Адам вытянул руки и откинулся, облегчённо вздыхая. Он только сейчас открыл окно со своей стороны, и ветер принялся ломиться отовсюду, разбрасывая и медные кудри, и тёмно-русый полубокс.       Улыбка на лице водителя стала менее скованной, более живой.       Евдоким уж точно станет раньше стариком, чем двадцатидвухлетний парень, так что беспокоиться ему было не о чём.       — Но если говорить серьёзно, хочу отношений серьёзных, но я понимаю, что всё может завязаться каким угодно образом, что либо вообще не подступиться, что либо вообще сразу в кровать. По-разному бывает. Знаете — я поделюсь? — Вопрошающий взгляд и простой согласие. — У меня есть сёстры: Матильда и Анна-София.       — Три?       — Две. Анна-София — двойное имя. А я вот Адам. — Насмешка над предпочтениями родителей, но без нарекая. — Так вот, Матильда вышла замуж недавно — два месяца назад, а вышла она за человека, который был нам всем другом. И мне, и Ане, и Мате, и вот так получилось, что я тоже на него запал, но признаться никогда не призвался, при себе держал эти чувства. Аня знала, а вот Мате я не говорил, потому что видел, что у неё то же самое на душе — ну и как я тут расскажу о своих предпочтениях? Не хотелось. И вот она выходит за него, и, я не знаю, чувство странное. Мои-то чувства давно ушли, я встречался с разными людьми, пусть и недолго, забыл о нём, условно говоря, а тут вот так. Они теперь женатая пара, а я не знаю, что испытывать. Радуюсь за Мати, конечно, а сам — как-то непонятно.

We're nothing more than friends You're not my lover, more like a brother

      — Ты говорил, что завидуешь…       — Вот и я думаю, что завидую. Что у неё с ним всё сложилось. В пятнадцать начали встречаться, в двадцать поженились, а у меня не было отношений, которые длились хотя бы полгода. Вот не получается. Никак. Быстро остываю, что ли. А тем, кто долго друг с другом, завидую. — Хлопнул по рулю.       — Возможно, дело в том, что навязывается такая социальная модель, как долгосрочные отношения, любовь на всю жизнь, чем дольше, тем лучше, тем крепче, тем, значит, всё намного лучше. А ты как со своими расставался?       — Спокойно. Мы были удовлетворены друг другом. Конечно, иногда ссорились, но расставались не из-за этого.       — Расставались из-за того, что ты остывал?       — Вот что-то типа, да. Но не только я был таким. Мы просто сходились во мнении, что мы получили достаточно. Удивительно, как только я с такими людьми сходился.       Легко сходился и легко расходился, ничего травматичного и болезненного, скорее всего, даже более правильно, чем у большинства людей. Правильнее, чем было у самого Евдокима, который был готов сцепить в заточающих объятиях. Не позволил себе, сказал, что это — выбор, что это — решение человека, а он не насильник, чтобы удерживать кого-то силой. Но обидно было. Обидно было терять тот пройденный путь, хотя на деле никуда этот путь не делся, но в тот момент казалось, что опыт ничего не значит, что это расставание обесценило всё, что было между ними, что все связующие их дороги снесли и восстанавливать не собираются. Никто не собирается. А на руках остались только карточки с воспоминаниями: фотографии, видео, музыка, запись слов в височной коре мозга.       — Это ничего не значащие слова ничего не значащего взрослого, но раз оно так, то тебе нужно наслаждаться тем, что есть.       — А я и наслаждаюсь! Просто вижу, как у других, и задаюсь вопросом…       — Это не делает тебя или твои отношения хуже или лучше, у всех разное мнение на этот счёт.       — А ну а вы сами, Евдоким Вениаминович? Однолюб, да? Или что-то в этом роде? Долгосрочные отношения строите?       — Строю, а потом теряю. И это тоже мой путь. У всех он разный, но неизменным остаётся одно, мы все сходимся в отношениях с людьми.       — Вот уж точно. Отношения всегда будут.

I know it's hot I know we've got Something that money can't buy

      Пока ехали, прошли и по «восьмёрке», и по реке, встретили зеркала озёр и населённые пункты. Гостиницы стояли у дороги, чтобы все желающие могли отдохнуть, но и цены, наверняка, рубили с плеча. Один раз заправились, отъехали недалеко, взяли еду и открыли багажник. Вещей там, кроме одного рюкзака — вещей Адама в Крым, не было, поэтому они расстелили бумажные полотенца, распаковали пластиковые тарелки и устроили себе привал, наполняя рот ещё теплой курицей и уже прохладной картошкой.       Адам ел задумчиво, вздёрнув подбородок и отдаваясь небу. Тревожить его у Евдокима не было желания и он любовался им со стороны, вполне отдавая себе отчёт, что за такое внимание Адам может и спросить, и будет прав.       После чебуреков осушили несколько стаканов Липтона, Адам поболтал ногами, а Евдоким прикрыл глаза. Солнце нежно приглаживало, а ветер утончённо касался, совсем не так, как на дороге. С таким ветром можно было и забыть о существовании человеческих рук, которые тоже могут быть и мечтательно ласковы, и третирующе жестокими.       Адам коснулся плеча и предложил поехать. Поехали, в этот раз больше отдаваясь дороге. Нужно было обмозговать новые темы, чтобы больше не было этого молчания, а песни продолжали течь, ненавязчиво заполняя собой эфир восприятия и местами убаюкивая. В какой-то момент Евдоким заснул, а когда проснулся, было уже темно. Адам сказал, что решил не будить.       Они съехали с дороги, сверились с картами — осталось примерно половина. Они снова расселись в открытом багажнике, доедая курицу и выпивая по бутылочке. На ночь было можно, потому что больше сегодня ехать они не будут.       — Кстати, давайте включим вашу музыку? А то весь день мою слушаем.       — Я ещё не придумал, что мне сказать, чтобы совсем стариком в твоих глазах не показаться.       Придурь та ещё, но он хотел узнать, кем его считает Адам.       — На старика не тянете. На взрослого — да, но не на старика, тем более… Вкусы у всех разные. Киркорова и Меладзе я, наверное, не осилю, но под выпивку можно!       — Таких и я не слушаю, — понежился под хмелем Евдоким.       — А каких тогда слушаете?       «Если не их, то кого?» — читалось без трудностей во взгляде.       — БИ-2? Сплин? КиШ?       На каждый отрицательный ответ Адам всё упорнее пытался догадаться.       — Да кого? — не устоял он и приблизился к Евдокиму.       — Gorillaz, Blink-182, Red Hot Chili Peppers, и всё в таком духе.       Это не тот ответ, которого Адам ожидал. Он всплеснул руками, чуть не всплеснув и сидром.       — В смысле?.. — Не мог определиться со словами. — Я думал, там какой-то зашквар, а оно вон чё! То, что люди уважают. Особенно «Перцы», у меня Аня по ним тащится, как она обожает басуху… Она бы с вами их обсудила.       — Только до знакомства ещё дойти надо.       — Если мы продолжим общаться, то познакомлю. Или вы не фанат?       — Фанат средней степени.       — И средней прожарки, я понял.       «Продолжим общаться» колокольным звоном отбило в ушах. На такое Евдоким не рассчитывал, но, когда он смотрел на медные волосы Адама, которые сияли рыжим в свете белых фонарей, а серые глаза становились прозрачными, то думал, что им ещё день пути, а потом кто куда… Надо было снимать номер с двумя кроватями, но кто бы догадался, что общение с водителем захочется продолжить.