От бед за морем

      Спали на передних сидениях, откинув спинки полностью назад. Евдоким так с отцом ночевал, когда они ездили в другой город. Не ожидал, что будет так комфортно, думал, что заснуть не сможет, но алкоголь сделал своё дело, спал крепко, как под атараксом.       Снилась «своя». Ещё «своя», а не чужая. Трудно думать, что она может быть с другим так, как была с ним. Разве такое возможно? Невозможно, она будет с другим уже по-другому. Она будет с таким, который не будет утопать в работе, а потом бежать в Крым, чтобы отдохнуть. Он бежал ведь не только от неё, он бежал и от работы, которая с ним пятнадцать лет. Единственные продолжительные отношения, и то начал их бояться, ведь всё в жизни связывалось с ними: с тем, каких людей он видит, как он с ними общается, как они общаются с ним, что они делают и как они реагируют — всё слизано оттуда — с того кабинета с белыми стенами и пропитавшегося безнадёгой халата. Безнадёгой с кислым привкусом надежды, которую он был обязан дать, даже если видел прогрессирующий рак на четвёртой стадии. Он должен был не опускать руки, чтобы его пациенты тоже не опускали руки, ведь чем они слабее, тем сильнее болезнь.       Он верил и верит, что бороться нужно, даже если сил нет. Не борись физически, борись в своих мыслях, не дай недугу покорить и изменить твой мозг, ведь после этого изменения будут захватывать тебя, а отпор будет дать сложнее.       Евдоким проснулся первым. Адам лежал на боку, лицом к нему, подложив руку под голову — и как только перевернулся? Кудри спадали на худое лицо и их хотелось убрать. Рискнул. Задел пальцем прядь и отвёл её, обнажая россыпь веснушек на щеках и носу. Пухлые губы были чуть приоткрыты, а лицо выражало спокойствие. Евдоким понадеялся, что его тоже было таким, несмотря на ночное посещение «своей».       Только сейчас он заметил, что нос у Адама прямой, а вот скулы не выпирают, несмотря на всеобщую худость.       Хотелось задрать его футболку и посмотреть, выпирают ли кости, впал ли живот, торчат ли рёбра… Но так далеко Евдоким лезть не стал, вместо этого вышел из машины.       Разбудило его светлеющее с горизонта небо. Солнце медленно выползало, совсем нехотя. Облака не показывались. В воздухе стояла липкая ночная прохлада, почти чистая, несмотря на присутствие дороги и постоянно метающихся из стороны в сторону машин.       Евдоким отмер. Так было приятно, так было спокойно. Так было лучше чем тогда, когда он в городе. В городе его слишком многое касается, а здесь почти ничего. Ничего, потому что он сам чувствует, как хочет коснуться. Адама. Но лезть он не будет. Не нужно это мальчишке, а «дяде» нужно найти кого-то под стать себе. Такую как «своя».       Он стоял и смотрел на рассвет, пока лучи не начали отдавать по глазам резью, тогда он вернулся в машину, но дверь не закрыл, чтобы не разбудить Адама, но тому видно было достаточно изменения запаха. Его ресницы задрожали, а через секунду они разошлись в стороны, открывая припрятанную платину.       — Доброе утро, — вяло сказал он и оторвался от сидения, пытаясь вытянуться во всю длину.       Ожидаемо не получилось, и он вышел из машины. Закинул руки за спину, понаклонялся в стороны, повертел телом и вернулся.       — Надо бы умыться.       Надо бы. Евдоким об этом и не подумал.       Купили специально несколько бутылок воды: почистили зубы, прополоскали рты, вымыли руки и лица. Адам пригладил влажной ладонью свои кудри, откидывая их назад и подставляя лицо солнцу. С подбородка спрыгнула прозрачная капля, а глаза игриво глянули на Евдокима. Игриво — не иначе. Он умел читать такие вещи, только не хотел разочаровываться, отдаваясь новым отношениям слишком быстро.       Серые глаза живо блестели и без слов предлагали продолжить поездку, до ближайшего придорожного кафе, где они позавтракали: Евдоким — яичницей с беконом, блинами и крепким кофе, Адам угостил себя только блинами, хотя Евдоким и предлагал оплатить, тот упорно настаивал, что сам. Тем более деньги есть — вчера пришли. Это не могло не позабавить. Получилось всё равно, что платит Евдоким, датой раньше или позже.       Оба остались довольны, а потом сели в машину. Солнце начинало разгораться, пришедшая с ночи прохлада совсем растаяла.       Адам поставил на фон «Перцев», а сам откинулся на спинку, непринуждённо держа руки.       — А у тебя есть мечта? — спросил он через несколько минут.       Перешёл на «ты». Ночь помогла собраться с мыслями? Дала немного привыкнуть и обмозговать, что Евдоким только по цифрам в паспорте старше, а так — он лишь один из немногих людей, который не требует к себе особенного формального отношения, тем более в такой непринуждённой обстановке.       Похоже, Адам тоже думал о том, чтобы продолжить вчерашний разговор. Тоже понимает, что в конце этого дня этих разговоров больше не будет? Или ему просто скучно и хочется куда-то деть энергию? Каким бы ни был ответ, вопросу Евдоким рад. Искренне рад, хоть и ответа у него не было.       — Чтобы все жили долго и счастливо, — сказал он честно. Честнее некуда. И пусть у него тогда бы работы не было, нашёл бы другую, а вот счастье найти — это постараться надо. — Я уже насмотрелся достаточно, чтобы сказать себе, не хочу этого, хочу, чтобы в моей профессии не было нужды, чтобы о том, что можно так неизлечимо болеть, никто не задумывался.       — Это и впрямь мечта…       — Сам же спросил. — Евдоким бы коснулся его локтя своим, но не стал нарушать границ, только улыбнулся заразно.       — Ладно-ладно, а цель есть какая-нибудь?       — С этим сложнее. Мечтать просто, а вот решать, к чему ты будешь стремиться, — это сложно.       — Необязательно стремиться! Давайте что-то среднее между мечтой и целью. Чего можно реально достигнуть, но вы пока не начали.       — Тогда…       Хороший вопрос — к чему вообще стремиться?

Coming on to the light of day We got many moons that are deep at play

      Есть ли к чему стремиться, когда тебе тридцать пять, а со своих двадцати ты оседаешь в онкоцентрах, наблюдая за тем, как угасают люди? Как становятся серыми, худыми, лысыми, как их лица затягиваются телами, глубже, внутрь. Как дети плачут, матери неистовствуют, как они теряют надежду на будущее, на жизнь, как они мечтают о смерти, только бы не мучиться, не бояться, не находиться в вечно тревожащем состояние «а выживу ли я». К чему нужно стремиться тому, кто желает долгой и счастливой жизни для таких людей?       — Хочу выйти из кабинета… Пойти проводить клинические исследования, участвовать в разработке лекарств.       — Ого… — Адам не удержался и дал один свой полноценный взгляд, чуть сбавляя скорость. — А что для этого надо?       — Я не смотрел. То есть, понимаешь, я настолько далёк от этой цели. Но, меня беспокоит вот что, я не хочу быть заперт в лаборатории, я хочу быть с людьми. И вот здесь вырисовывается небольшой конфликт интересов, куда идти и с кем мне быть. Лекарства ведь требуют разработки, тестирования, патента, а это явно не то, чем я хочу заниматься.       — Я понял… Получается, что тебе важно быть с этими людьми, но при этом ты хочешь помочь им ещё больше… Слушай, а выходит… Ты же страдаешь тем же, что и я?       Евдоким не понял, о чём речь.       — Ну, я вчера говорил, что делаю, а недостаточно, вот и у тебя то же самое! Делаешь, трудишься, а тебе недостаточно! Ну как так может быть? Ты же столько вкладываешься. Нет-нет, я верю, что ты всё делаешь правильно.       — Тогда я даже не знаю, какие цели себе ставить.       — А статьи научные ты пишешь?       — Конечно, приходилось проводить свои исследования, помогал психологу, вместе написали несколько статей, касательно поддерживающей терапии для пациентов. Проверяли влияние методик на самочувствие и прогрессирование рака.       — Когда ты так говоришь, вот прямо взрослый-взрослый. — Адам сказал это нежно, мягко, чуток восторженно и скромно. — Я бы походил к тебе на пары.       — Я иногда хожу в медицинские университеты, на форумы. Приходится отчитываться, приглашать.       — И как, работает?       — Из раза в раз. Никогда не предскажешь результат. Иногда заинтересованных много, но остаются единицы, либо вообще не остаются — тяжёлая работа всё-таки. Много через себя пропускают. Помню девочку, очень чувствительная была, смотрела на пациентов и плакала. Сразу сказала, что не «вывезет». Жалко её было, хорошая, видно, волевая, но слишком многого касается сердцем.       — Касается сердцем… Да, так сложно, очень сложно. Не уверен, что и я бы выдержал. Это ведь не только о спасении жизни, но и о принятии смерти. Ещё больше тебе поражаюсь, как ты во всём этом работаешь.       — Как-то да работаю, но… Понимаю, отсутствие цели ставит палки в колёса. Было бы хорошо иметь что-то на примете, даже если бы это не было связано с работой. Было бы даже лучше, будь оно не связано с работой. А то одни книжки заумные да статьи, а в остальное время на работе и о работе.       — Это не всегда просто — сделать шаг в сторону. Может, спортом заняться? В теннис играть, например? Знаю, какой-то штамп: врач и теннис, но он достаточно простой — с виду, точно не футбол и не баскетбол.       — О таком я не задумывался, но бóльшим штампом был бы гольф.       — Точно! — Засмеялся. Заставил кучные тёмные тучи над душой разбрестись. — Или гольф. Не знаю, есть ли у нас, где в гольф поиграть… А может раз в недельку в боулинг? — Загорелся. Отдался. Тут же одарил взглядом. — Я неплохо играю. Можно было бы вместе!.. — И тут же припугнул свой огонёк. — Ну это я так, в перспективу смотрю. Ты, наверное, и с коллегами сходить можешь, но и я бы мог компанию составить.       Значит ли это что-то? Что-то, о чём думает Евдоким, или это лишь показывает то, какой на самом деле контактный Адам и как он готов предлагать — не факт, что будет исполнять — такие мелочи, ни к чему не обязывающие?       — А если приглашу, правда, пойдёшь?       — Ну конечно! Обожаю где-нибудь тусить, лишь бы дома не сидеть. Такая скука!       Всё-таки для себя. Ничего не значит. Лишь бы дома не сидеть — это понятно, но почему тридцатипятилетний дядя, а не друзья из университета или сёстры? Почему предложение связано именно с попутчиком? Потому что рядом? Потому что можно сейчас договориться? Потому что об этом в перспективе можно и забыть?       Евдокиму бы не хотелось отправить приглашение и получить на него ответ: «Я занят», или полное игнорирование при прочтении. Или даже отсутствие прочтения на неделе, месяце… Такое не хотелось себе представлять, но и Адам мог говорить в моменте. Он — пылкая личность, он не стоит на месте — предпочитает двигаться, таким он ощущается. Таким он предстаёт перед глазами Евдокима. Как человек, у которого определённо есть цели, и если захочет, обязательно их достигнет.       Было ли общение целью? Вполне.       — А у тебя самого какие желания?       — Реальные или сказочные?       — И те, и другие.       — Тогда… М, — поджал губы, глянул на крышу и словно пожалел, что она не откидывается.

It's been a long time since I made a new friend Waitin' on another black summer to end

      — Отучиться, пойти работать по специальности. Уйти в самообеспечение — меня так-то родители поддерживают.       — Но ты ведь таксуешь.       — Это не так много приносит, не всегда. Тут, как ты говоришь, «от раза к разу». Не предугадаешь. Всё равно всё пока ложится на плечи родителей. Они и так трёх детей вырастили, надо бы и отдохнуть от них.       — Похвально. Ты молодец.       — Спасибо. — Смутился в конец и именно сейчас покрылся красным. Даже уши и подбородок. Приложил ладонь к лицу, понимая, как выглядит сейчас. — Я не часто об этом говорю. Конечно, много кто хвалит самостоятельность, но что-то пошло не так…       Признал. Сказал, что что-то не так. Почему? Чем слова отличаются от тех, что ему доводилось слышать раньше? Важно ли то, как они звучали, или важно то, кто их говорил? А чем Евдоким отличался от знакомых Адама? Возрастом, наверняка возрастом. Навряд ли у него так много знакомых старше тридцати. Вот и смутился, когда взрослый хвалит как мальчишку. Как на уроке. «Ты молодец», за старания, за цели, за мечты.       — Не обращай внимания, — закончил этим. — А если говорить о мечтах как о мечтах, то посетить весь земной шар, все страны мира.       — Мечта, потому что денег не хватит?       — Жизни! Всю Землю фиг обойдёшь, хотя и деньги тут на втором месте — не представляю, сколько надо работать, чтобы потом безбедно жить и при этом ездить туда, куда хочешь. Да и вдруг занавес? Боюсь я его, честно… Вдруг вообще никакого шанса не будет.       Последние события не могут не влиять, от них никуда не деться. И такое тоже может случиться. Не стоит отрицать возможность, к которой подступаем, если уж не каждый день, то каждый месяц.       Адам жевал губу, кидал перебегающие взгляды на пассажирское сидение, возвращался к дороге и мелким, редким домам, растущим вверх деревьям и вширь их ветвям. Черно-белые берёзы, тонкие осины, остроконечные ёлки и ели.       — Не хочу о плохом. — Руки сжали руль. — Давай о чём-то другом?       — Давай.       Сам не хотел в этом копаться. Им обоим нужно было отдохнуть, а не загружаться ещё больше. Каждому этого хватает и в обычной жизни, поэтому они здесь. Или хотя бы Евдоким — ему всего хватает, а Адам — за компанию, по желанию, по внутреннему кричащему порыву. Евдоким так не умел. Сумел один раз — сейчас, а до этого всё ждал и пережидал, пока «своя» не дала отворот-поворот. Но всё она сделала правильно: отношения предполагают, что люди в них будут не на последних местах друг для друга, а для Евдокима так было и это было неправильно. Жестоко. Эгоистично. И он хотел всё оставить вот так.       Он разрывался между тем, что надо и чего он хочет, абсолютно не разбираясь в том, что с ним на самом деле происходит. На работе всё было просто — беседа, диагностики, отслеживание, препараты — для всего этого была выведена оптимальная, пусть и извилистая как серпантин формула, с которой было нестрашно вставать с утра, а вот с самим собой как быть, никто и не подскажет, только ты сам должен это решить. А что решать — кто бы ещё знал.       — И молчание… — выдохнул тихо Адам.       — Тему нужно придумать.       — Ну, допустим… Как… Нет, это фигня. Не знаю, вот чем бы тебе хотелось поделиться?       — Тот же вопрос и к тебе.       — Евдоким Вениаминович, не передвигайте стрелки!       Взял часы, снял стекло, пластмассу и тронул тонкие, едва ли объёмные линии, насильно оттягивая их в противоположную сторону. Непривычный порядок вещей, слом устоявшейся парадигмы, движения вперёд — справа налево.       — У меня мыслей немного, либо о работе, либо… О «своей».       — Ну да, понимаю. Про работу теперь особенно, а вот насчёт твоей… Ну да, это же произошло недавно, вот и думается. Это нормально.       Это нормально.       Слова поддержки получились скомканными и неуверенными.       — Мы почти никогда не говорили, что любим друг друга, но мы всегда выражали это действиями. Я думал, что мы точно знаем, к чему стремимся, но я оказался не тем, кто любил на самом деле.       — Почему так думаешь?       — Потому что… Я ведь отдаюсь работе, а не ей. Я больше отдал любви работе, чем ей.       — Ну нет! — возразил. Теперь уже стойко, железно. — Не верю, хоть убей.

My love can hide behind A grain of sand

      — Не просто же так она тебя выбрала, значит, отдавал. Тем более три года! Или она из этих — молчаливых? — Отражение как в зеркале. — Которые будут и не уйдут, пока не накипит.       — Говорила она. И обо мне тоже, и о моём отношении, но есть такое ощущение, что раньше — всего этого было меньше, а с возрастом набралось больше. Настолько больше, что романтические отношения с этим соперничать не смогли. Похоже, что работа поглотила меня окончательно, и теперь это я молчаливый партнёр, который ничего не говорит.       — Ну, с работой и не поговоришь, в ней только можно плавать. Но иногда она цепляется как водоросль и утягивает на дно, а иногда в ней мелкие рыбёшки делают пилинг. — Озорной смех. — Ну и всякое бывает. А вообще… Скучаете по ней? Хотите вернуть?       — Хочу. Только понимаю, что смысла в этом не будет. Человека не вернуть как вещь, да и не заменить похожей вещью.       — Ну, знаете, некоторые вещи тоже сложно заменить и не потому, что они вышли из производства — хотя и это проблема. Просто вещи наполняются смыслом, не все, но некоторые, и вот теряешь её, а потом покупаешь такую же — новую, но она уже не такая. Она стерильна, её ещё нужно начинить смыслом, воспоминаниями. Она будет напоминать ту, которая была. Но не станет ею.       — Хорошая мысль.       Так же и с людьми: незаменимых нет, других полным-полно, но идентичных нет. На работе, на улице, в метро, в доме, рядом — на соседнем сидении, с медными волосами и серебристыми глазами, веснушками и брекетами на верхней челюсти, острым кадыком и тонкой вытянутой шеей. Отчёт этому Евдоким не отдавал, но ведь есть нечто нестандартное в теле — осанке Адама. То, на что он не обращал внимания. И навряд ли на это можно обратить большое внимание за рулём.       — Ты занимаешься танцами?       Пара быстрых хлопков глазами.       — На коньках катался.       — Стало быть, фигурное катание?       — И как только догадался?       Взгляд, приправленный хитрецой и маленькой настойкой удивления.       — Думаю, странно, что я раньше об этом не догадался.       Ведь столько людей видел: их походки, позы, осанки — всё говорило о том, какой стиль жизни они ведут, какой у них характер, что за чем они прячут, а вот здесь и не додумался связать тонкую фигуру и выдержку, почти аристократскую. Вспомнил, как вчера он открыл дверь, отвесил реверанс — и ведь подошло! Смотрелось идеально, «вхарактерно».       — Почему завязал?       — Ну, я как завязал… Иногда хожу кататься, но не на конкурсах выступать. То есть закончил со спортом, но не с катанием. Кататься мне нравится, но убиваться ради результатов — нет, тем более вот это моё «надо делать лучше», всегда давило и не давало наслаждаться процессом. Да и Алефтина Андреевна — тренер мой, тоже делала большой упор на результат, хотя открыто редко говорила, что «надо лучше», она говорила: «Мы можем это доработать», ну а я слышал: «Ты делаешь недостаточно», а потом ошибка за ошибкой, падение за падением и я понимаю, надо заканчивать. И закончил.       — Не жалеешь?       — Нет. Сейчас я рад, хотя вначале было обидно, потому что столько лет… И будто бы впустую, но нет — не впустую, теперь я могу наслаждаться тем, что делаю. Но если ситуация предполагает получение результата… Тут начинает ве-се-лу-ха.       — И с учёбой так?       — Так. На красный диплом иду. Если получу четвёрку, чую, что умру! — Засмеялся, не истошно или надрывно, но и не полноценно и свободно.       — Может быть, ты ещё и перфекционист?       — Не без этого демона. — А улыбка довольная — будто нравилось, как собеседник попадал раз за разом в нужные места. — Но чем старше становлюсь, тем дальше от него отхожу. Если раньше мы делили одну кровать, то теперь находимся в разных комнатах. Иногда заглядываем друг к другу, но иногда я просто могу закрыть дверь и не открывать. Иногда он, зараза, убедителен и я открываю! И мы снова спим вместе. В обнимку. Что не разорвать. Но иногда получается прямо перед его носом хлопнуть дверью — и как это хорошо, знал бы ты!       — Думаю, что знаю. Или представляю. В людях закладывают стремление к идеалу, а ошибки приравнивают к непоправимым последствиям, и выходит так, что вырастают тревожные люди, которые бояться оступиться. Думают: оступятся и упадут с каната в пропасть, что никто не поймает, не поддержит, а на деле это лишь тренировка. Каждый раз — новая тренировка, и редко когда мы находимся далеко от земли. Меньше метра, меньше половины.       — Земля всегда рядом, на неё мы можем опереться, но мы этого не замечаем, да?       — Не замечаем.       — Жаль, что так… Но это очень по-человечьи. Так, как и складывается в жизни.       После обеда они заехали в очередное придорожное кафе, где Евдоким угостил Адама сочными, пряными шашлыками. Тот отнекивался, а Евдоким настаивал, и пришлось согласиться. Маленький, сытный подарок за приятный разговор. Только разговор был приятен не одному Евдокиму Вениаминовичу! Можно было угостить, но тот качал головой, повторяя «за мой счёт, пользуйся шансом, потом не буду так стараться». Хотя в утвердительности своих слов Евдоким уверен не был. Может и будет. Или нет. Не сейчас. Не тогда, когда он слишком сильно хватается за прошлое, не отпуская ни «свою», ни работу, несмотря на то, кто с ним был сейчас рядом.       Искренний, живой человек, с которым хочется говорить до самого заката. И с которым ещё будет предостаточно разговоров, но только до прибытия в Ялту. Там они расстанутся. А может, номер поменять? Будут ли места? Или найти что-то сейчас? Нужно уговорить Адама, тот ведь ещё и до конца не определился. Надо убедить: ярким солнцем, тёплой водой, высококалорийной едой, которую в отпуск — в его огрызок, себе позволить можно. Но не решался. Не думал, что может себе позволить, да и как его предложение будет воспринято?       Будет воспринято как «странно». Второй день в одной машине — и кто они друг другу? Попутчик и его водитель — вот и всё.       А водитель смотрел с улыбкой в широкое окно, в обласканную пылким солнцем землю, держал щёку рукой и думал о своём. О том, как вернётся домой и потратит деньги, о том, как найдёт себе подходящего партнёра из восьми миллиардов человек и построит наконец-то семью: сначала из двух человек, а потом из трёх или четырёх — как захочет. На что денег накопит. Или о том, как сейчас хорошо и спокойно, именно здесь, в моменте, между точкой отбытия и прибытия, на двух третьих пути. Впереди ещё немного. Совсем немного, но даже это оставлять не хочется.       Водитель отпустил своё лицо и взял телефон, что-то поискал, просиял, озарился мыслью.       — Поедем потом по побережью? Дорога есть. На море Чёрное посмотрим.       — Когда доедем, наверное, темно будет?       Лицо исказилось болезненной, ножевой мыслью.       — Не подумал!       Жалко было огорчать мальчишку. Просто жалко. Так же, как и не замечать земли под ногами, на которой ты уверенно стоишь, но тебя неумолимо тянет в бездну.       — А давай, — поддался порыву, проиграл, проиграл и своим чувствам, — остановимся где-нибудь там, встретим рассвет на море?       — А хочешь?       Хотел. Очень хотел, но боялся, что именно этим и отпугнёт.       — Да, я бы посмотрел.       — А я бы искупался!       — Ночью?       — И ночью тоже! Ночное море не хуже дневного, это я тебе отвечаю, отталкиваюсь от собственного опыта.       — Поверю.       Чокнулись: Евдоким стаканом тёмного пива, а Адам — апельсиновым соком, хоть и соблазнялся на алкогольное. Запретил себе. Не сейчас, когда приедут и разложатся, где-нибудь на берегу, на песке или уже привычно в багажнике машины.       Солнце всё рьянее расходилось и находиться под его прямым взором едва ли можно спокойно, но в машине, несущейся по дороге, этот недуг обходил стороной, а Адам потакал желанию глядеть в открытое окно и ловить хлёсткий ветер.

Looks to me like heaven sent No lullaby kid no 5%

      Маленькие города, посёлки, реки, озёра и пруды — всё это проскакивало парой секунд, иногда минут. Адам предлагал остановиться, погулять, побродить, ещё закупиться на вечер, но Евдоким останавливаться не хотел. Думал, на месте разберутся, даже если это будет не самое удачное решение. Была ли правда в том, что он не хотел покидать салон автомобиля? Что думал, что вместе с потерей объединяющего пространства он лишится и своей маленькой радости, которая сидела за рулём и своими глазами с металлическим отблеском смотрела вперёд? Может быть. Может, к этому и стремился. Что же будет, когда они разойдутся?       Или стоит забыть обо всех этих «сошлись»-«разошлись», и отдаться моменту?

It looks to me like heaven Sent this For your roughest night

      Запел вслух, знал песню, нравилась, отзывалась. Много чего у «Перцев» у него отзывалось, пусть и слова не были сладкими, сахарными, под стать лёгкому басовому звучанию. Адам заулыбался, кидая кроткие взгляды и вслушиваясь в хрипловатый голос, который не звучал громом, но и не проговаривал слова шёпотом. Он подпевал так, будто читал с бумажки, но обоим было достаточно и этого. Адам стучал пальцем по баранке и в такт музыке, плавно качался из стороны в сторону, а Евдоким зачитывал.       — Хороший у вас голос! — Песня закончилась.       — Доводилось петь в детстве и наедине с собой.       — То есть не профессионально? — Усмешка. Тоже метил в «отгадаю», но понимал, что не так наблюдателен, как его собеседник и его предположения-вопросы — это лишь пущенная по ветру стрела без обозначенной цели в виду бурого кролика.       — Нет, для себя. Всё для себя. Но ты слышишь, я не пою, я подпеваю.       — Но ты-то умеешь! А у меня и слуха нет, и голоса тоже, но петь мне нравится.       — Не заметил вчера.       — Я твои уши пожалел, чтобы ты не ехал всю дорогу с окровавленными кусками ваты.       — Значит, и аптечка у тебя есть?       — Ну конечно, только самое необходимое и таблетки пассажирам я не знаю, а то кто его знает, что случится.       — Это правильно, лишнюю ответственность на себя брать не стоит. А сам, может быть, тоже споёшь?       — Так я не пою. Завываю волчарой. Но если ты настаиваешь…       Его рука шутливо потянулась к телефону на подставке, и Евдоким кивнул. Пара движений и размеренный репертуар сменился ритмичной отбивкой ксилофона — так показалось Евдокиму.       — Я только припевы знаю. — Скоро брошенное смущённое замечание вслед за словами певицы.

Why did you do that, do that, do that, do that Do that to me?

      Чётко выговаривал слова, не отставая от песни и двигая плечами активнее, поддаваясь музыке, включая руки, лицо, мимику, проговаривая слова про себя, когда заканчивался припев, и снова вслух, когда он начинался.       Наврал, голос у него был, просто не разработан. Ему бы почаще петь вслух да погромче, чтобы научиться чувствовать себя. Скорее всего, дело было в фигурном катании, как он отдавался движению, а не произнесению слов. И куплеты он знал — конечно, знал, двигал же губами, просто не был уверен, что «вывезет». Хотел произвести впечатление? Он уже его произвёл, когда вышел из машины на встречу «взрослому дяде», показал свои короткие кудри и ясные глаза с опущенными уголками, которые умели улыбаться даже без губ. Он мог улыбаться так, чтобы не оставалось сомнения в том, какие чувства человек у него вызывает.       Теперь Евдоким даже не сомневался, что это искреннее, не ради того, чтобы получить звёздочку, не для того, чтобы выставить себя в хорошем свете перед незнакомцем, просто Адам такой человек: молодой, открытый, не стеснённый обывательскими мелочами и желающий большего. Наличие «взрослого дяди» навряд ли входило в этот список.       — Тебе нужно распеться, — сказал между припевами, продолжая с наслаждением наблюдать, как тело Адама отдаётся влечению музыки. — Тренировки помогут, однозначно.       — У меня другое место натренировано. — Адам только открыл рот, как закрыл ладонью губы. — Как это ужасно прозвучало. В голове было смешнее.       Знал Евдоким такие шутки — шутки про «мамку» к ним относились. В голове или на сайте в картинке — это ещё смешно, но вслух — чистый «кринж».       — У меня как минимум три варианта разработанного места намечено.       — Давай забудем о двух последних и возьмём именно тот, про который я говорил. — Усмешка.       Хотел продолжить, ещё пошутить, ещё немного покраснеть ушами, чтобы показать, как ему стыдно за свои поспешные слова в присутствии взрослого. Но взрослый всё понимал, поэтому и стыдиться было нечего. Новомодные словечки — это лишь один из способов быть в информационном пространстве, даже если с научной литературой они никак не связаны. Они связаны с людьми, которых постоянно он видел на приёмах. Нужно было найти подход к каждому, нужно было понимать каждого и суметь найти своеобразный язык. Кто-то говорит краткими, обрубленными предложениями, кто-то распаляется в причастных и деепричастных оборотах, а кто-то постоянно пополняет свой словарный запас новомодными словечками — одни приживаются, другие изживают себя, как и явления. Никогда не угадаешь, что именно и сколько точно проживёт, поэтому и остаётся нестись следом не отставая.       Скажи Евдоким Вениаминович, что он ради того, чтобы быть в «тренде» читает юмористические паблики, мало бы кто ему поверил, но даже в этом он видит исследование. Только в центре исследования он сам и степень его погружённости в новое дело.       — Чувствую какое-то закрепощение… Когда пытаюсь петь вслух.       — Психологический зажим. — Согласился. — Но именно практикой его можно снять. Если хочешь, конечно.       — Наверное, хотелось бы, а то выходит сейчас так, что я как сирена, которая не зачаровывает своим голосом, а заставляет страдать и всех отпугивает.       «А хотел бы зачаровать?» — вопрос остался висеть. Смысл не в этом, а в навыках, которыми обладали сирены в сказках. Чудесный, заманивающий в смертельную ловушку голос, противостоять которому нельзя. Не получается, да и не хочется.       Евдоким бы послушал ещё неидеальный, закованный в мысленные цепи голос. В перспективе он мог стать тем самым, о котором Адам говорил, а сейчас… Евдоким представил себе зимнюю прохладу просторного помещения катка, гладкий, ещё не исчерченный лезвиями и не покрытый белой снежной стружкой лёд, а на нём Адам. Не как сейчас в футболке и шортах, а в облегающем чёрном костюме, который гладко очерчивает длинные руки и ноги, тонкую талию и визуально определяет яркую точку на катке. Адам бы сиял, и не из-за блёсток на костюме, а из-за своей улыбки, которая губами вырисовывала слова английских попсовых песен. Он бы скользил по поверхности без сопротивления, спиной вперёд, плавно перебирая ногами. Аксель. Лутц. Тулуп. Сальхов. Один за другим на первом круге, втором, кружится вокруг своей оси, сначала сидя, потом стоя, поднимая одну ногу.       Это возможно?       Спросить, как у Адама с растяжкой, Евдоким мог в любой момент, но вопрос казался именно таким, каким стало «одно натренированное место».

So keep your eyes on me now

      Он и держал. Не мог позволить себе оторваться, не хотел, а Адам продолжал дразнить своими частыми выпадами взглядов и неожиданных улыбочек-ухмылочек, которые красовались бодро на лице, как бабочки в своём танце над полевыми цветами.       Евдокиму казалось, что он уже приехал, достиг места прибытия, ведь всеми своими мыслями рядом с Адамом он забывал о «своей» и работе. Они не так отягощали, как в Москве. Дело ли в Адаме или в том, как далеко сейчас от дома он был? Или сработало вместе? Должно быть вместе, будь водитель не-Адамом, Евдоким всю поездку мог провести в мыслях со «своей» и работой, безвылазно, безостановочно и в Ялте было бы так же, ведь не было бы повода менять своё мышление, вектор своих проблем и предпочтений. А тут повод появился. Хороший повод, красивый. Юный. И не сочетающийся с «дядей» — теперь это было проблемой Евдокима. Маленькой или большой она была, однозначно он сказать не мог, не представлял себе возможным. Его интерес мог угаснуть в тот момент, когда они бы разошлись. Но в телефоне остался номер, в приложении — переписка, а в голове ещё ясный образ. Могут ли они затереться, потеряться? Могут. Ещё как могут. Позволит ли он этому произойти? Вопрос.       Ушёл в молчание, лицо отвёл к открытому окну и подпёр подбородок ладонью. Адам не трогал, правильно воспринял молчание, не стал продолжать диалог. Подумал, что «дядя» утомился, столько всего рассказал, а на деле — не мог определиться со своими желаниями. Тот факт, что Адам и «по мальчикам» дал знать о себе, крайне настырно, прикрикнул издалека: «Давай сюда!», а Евдоким и повёлся, пошёл. Почти дошёл, а что делать с этим фактом, уже и не знал, будто держал головоломку, которую примерно понимал, как решить, а вот руки в нужной последовательности не двигались, оставляя скреплённым погнутый металл. Ответ на поверхности, но его никак не ухватить, проще дотянуться до того, что на дне — оно лежит там мёртвым камнем.       Они достигли Славянска-на-Кубани — крошечного городка, население которого умещалось в половину микрорайона Москвы. В таких городах Евдоким ещё не был, но часто видел их фотографии, поэтому первое впечатление оказалось ностальгическим. А ещё оно было связано с тем, что старые спальные районы были именно такими: низкими, просторными, без перевыполнения плана «больше — лучше», «мало, но достаточно».       Нашли магазин и снова закупились, чтобы провести вечер на берегу моря ни в чём себе не отказывая. Адам хотел разжиться вином, но прохладного напитка можно было не ожидать, и он отставил его обратно, выбирая себе что попроще: сладкие цветные коктейли. По-ребячески переглянулись, купили хлеб, колбасу и сыр, пару салатов и загрузились.       Адам взял чек, принялся рассматривать, но Евдоким забрал его, смял и выкинул в мусорное ведро.       — Евдоким Вениаминович! — притворно взвыл он, взмахивая руками.       — За мой счёт.       — Ну, здесь мне только поражение принять и остаётся!       Насквозь пересекли решётчатые дороги, солнце тянулось к горизонту, но ещё шептало, что дело его не сделано — пригревало, припекало, заставляя оттягивать ворот рубашки, расстегнуть ещё одну пуговицу и притянуть к себе серый взгляд.       — Включить кондей?       — Можно, чтобы продукты не испортились.       Не испортятся, конечно, даже при выключенном кондее, но показалось, что хуже сейчас приходится Адаму. Краснота не сходила с лица, хотя ничего шутливо-стыдливого сказано не было. Почему промолчал? Комфорт пассажира? Евдоким любил жару, особенно когда топило в тени под тридцать, но понимал, что большинству такое не просто неудобно, оно болезненно усугубляюще.       Холодный воздух заструился по ногам. Адам спокойно выдохнул и опустил плечи. Взгляд расслабился. Всё-таки было тяжело.       — Тебе надо было сказать.       — Да это я так… Знаешь, просто… Иногда кажется, что можно немного потерпеть, но, оказывается, нельзя. Тут солнце жарче.       — Юг как-никак.       — Вот-вот. Но не то чтобы у нас оно было слабее, по-другому как-то ощущается.       — В машине ещё, несмотря на цвет, нагревается.       Жёлтая Камри как пятно на глазу — привлекала проблемы, но быть источником проблем Адама Евдоким не хотел. Жару он любил, но к прохладе и холоду относился равнодушно, главное, чтобы окружающим его людям было не в тягость.       Тягость, прохладно… Для «своей» он был и тем, и другим. Стал и тем, и другим. Нужно будет извиниться, что оказался таким эгоистом, помешанным на желании принести в этот мир немного спокойствия. Эгоистом можно быть, просто не надо втягивать в это других людей. Евдоким этого не хотел.       Два часа, Светлый Путь, грязевой вулкан Гефест, мимо которого они проехали, мимоходом перекидываясь словами, что на обратном пути было бы здорово окунуться (Евдоким согласился с этим так незаметно для самого себя, а потом задумался: на обратном пути? Окунуться? Вместе или по раздельности в разные даты?), Темрюк, Голубицкая, Пересыпь — путь вдоль Азовского моря и маленьких дачных домов. Кричали чайки, проносящиеся рядом как маленькие реактивные самолёты. Пикировали опасно близко и устремлялись к светлому пляжу и лазурным водам, которые ожидали попутчиков.       Долина лотосов, которые могли лишь показать зелёные раскидистые кувшинки, не дозрели, но и тут было Адам сказал: «Глянули бы!..», но одёрнул себя. Последнее Евдоким отчётливо видел: как метнулась голова, взгляд скользнул, улыбка расцвела вместо цветка, но тут же сложилась обратно — в деловую, вежливую. Обошёлся одним: «Будет красиво». Будет. Но если смотреть с кем-то, может стать ещё красивее.       Евдоким свои мысли проглотил.       Добрались до Сенного, а за ним до Тамани и перед ними открылись металлические арки моста, синяя вода и постепенно темнеющее небо. Темнело быстрее и раньше, чем в Москве. С востока тень уже нагнетала свою тучность, всеобъемлемость, подавление, но уверенный взгляд Адама подталкивал к тому, что за темнотой придут и звёзды, может быть, покажется Луна, и тогда будет совсем хорошо. Хорошо на пляже, вдвоём, с едой и питьём.       С заходом солнца пришла и спасительная прохлада. Кондиционер отключили, открыли окна. Ветер, забивающийся в машину, оседал солоноватостью на языке, чистотой и свежестью, движение было прямолинейным и плавным. Молчание скрашивало момент единения, но не давало спокойствия Евдокиму. Его больной и охотной до желания плоти.       Ничего сумасбродного он делать не собирался. Не полагается. Не ожидается. Он не будет портить о себе хорошее впечатление, если у него получилось его создать. Пусть лучше всё останется на местах, зато разойдутся как знакомые, которые смогут встретятся, если… Честно говоря, если конкретно Адам будет этого хотеть, Евдоким для себя уже заочно решил, что он хочет. Просто хочет этой компании, этого человека рядом. Хотя бы на несколько часов больше, чем стоило бы.       После того, как они достигли полуострова, ночь уже покрыла чёрным шёлком небо и рассыпала своей скупой рукой маленькие звёзды. Ещё час они ехали до первого пляжа, на котором собирались расположиться. Недалеко от турбазы, где можно было поближе к морю остановить машину.       Евдоким рассчитывал, что раз стемнело, людей не будет, но ошибся. Просчитался. Людей хватало, сидели, разговаривали, пили, дети бегали и счастливо верещали.       Адам заглушил мотор и обратился достаточным, полноценным взглядом.       — Пойдём? Надо бы посмотреть, как там с водой. Может, и переодеваться не надо будет. Я плавки с собой взял… Не думаю, что холодная вода меня не остановит.       Притих. Вместе с наступлением темноты, закрылся лепестками и спрятал себя. Сходили до воды, была прохладной, но Адам сказал, что в самый раз. Переоделся один в машине, достав впервые свой рюкзак из багажника. К морю они расположились так, чтобы была возможность сидеть и наблюдать за приливающимися шуршащими волнами. Евдоким хотел забрать свой телефон с сидения, увидел голого по пояс Адама и замер: стройное, вытянутое тело отдавало белизной, с правого бока отливал красным келоидный рубец от операции. Руки были загорелыми по рукава футболки, шея обозначалась ровным воротом.       — Включим музыку?       Его тонкие пальцы потянулись к держателю, а Евдоким накрыл их своей ладонью. Почувствовал прохладу и собственную распалённость. Как в голову ударило, закаляя огнём обострённые нервы, как воздух потяжелел и осел влагой на шее, как в одно мгновение захотелось порушить о себе впечатление, ведь оно было, пусть и не до конца, но неверным, неточным, недостаточным, чтобы сказать, что из себя представляет Евдоким Вениаминович.       Адам глянул, не спросил, не удивился и решить по его лицу, понял он или нет, или сделал вид, что нет, не представлялось возможным. Тут никакие наблюдения не помогут, никакие фантазии, ощущения и догадки. Нужно спросить напрямую, задать вопрос, обличить мысли и действия в слова, пока не стало поздно, пока не наворошил дел, пока не сделал хуже, чем могло бы быть. А Адам улыбался спокойно, только сделал глубокий вдох, отчего рёбра натянули кожу на его груди. Линия веснушек блистала, губы раскрылись, показывая брекеты и изображая ряд букв:       — Значит, без музыки.       Значит, да.