От бед за морем

      Сидели в багажнике, свесив ноги. Ели покупную еду, один запивал яблочным сидром, второй — светло-зелёным коктейлем, смотрели туда, где должен был быть горизонт, но там лишь море сливалось с небом и разъединить их было нельзя. Не хотелось. Любоваться притягательной мягко шумящей темнотой было привлекательно. Завлекательно. Не так, как чтение выписок карт пациентов, которые пришли из другого лечебного заведения. Хотя и эти погружали в себя, в свою тьму, только в ней не было звёзд, в ней не было и того человека, который находился рядом и светил своим взглядом. «Своя» была не такой… Она была просто другой.       Адам хрустел чипсами, зарываясь пальцами ног в песок, улыбался и качал головой, встряхивая короткими кудрями. Облизал пальцы и сказал, что пойдёт, а Евдоким проводил взглядом отдаляющуюся точку, к которой хотелось протянуть руки… К которой он боялся прикоснуться, потому что мог сделать то же самое, что сделал со «своей». Это было страшно. На самом деле страшно, ведь мог своим эгоизмом всё загубить — отношения, время, силы, кому это надо? Ему не надо, Адаму тоже. Он хочет жить своей свободной жизнью, но явно не с человеком, который даже не может отрезать себя от работы, который не может разграничить личное и остальное. Он не такой человек и может ли он «такой» принести другому счастье?       На время, но он бы хотел. Хотя бы для этого силуэта у кромки воды, который оборачивается и машет обеими руками, крича: «Евдоким Вениаминович!» Кто услышал, наверняка задались вопросами, что за Евдоким и почему по отчеству. Если задались. Люди привыкли игнорировать то, что не имеет к ним отношения. И они не имеют к ним отношения, проходят фоновым шумом. Слишком много личного.       Адам медленно зашёл в воду по колени, поёжился, сделал ещё несколько шагов и нырнул. С головой. Евдоким не ожидал, уставился, да только всплеск воды и увидел. Адам выплыл через несколько метров, пригладил волосы. Улыбнулся и снова нырнул. Знал, что Евдоким смотрит, знал, что не обделён его вниманием. Всё понимал, но тоже играл в молчанку. Или не хотел обидеть? «Разбить сердце»? Разбивать было нечего. Не потому что не было, а потому что курортная влюблённость остаётся на курорте, да и вдруг — Евдоким только задался этой возможностью — у него кто-то есть? Уже есть, просто не сказал, не представилась возможность. Семью он думал создать, но в перспективе, а сейчас выбирал, присматривался. А Евдоким полез. Некрасиво получилось. Нужно спросить. «Словами через рот», не молчать. Даже если это будет отказ, это определит их отношения, их совместный путь, если такой ещё будет возможен.       Будто сам наступил на цветы в клумбе, прижал их к земле; раздавил бутон розы, размазал по асфальту красными лепестками.       Адам вдоволь наплескался и мокрый, со стекающими по телу каплями вернулся к машине.       — А полотенца нет! — сказал он, почти смеясь.       — У меня есть.       Евдоким достал сумку, полотенце. Взял по привычке — в отеле было. Не задумывался, когда впопыхах кидал вещи. Адам присел на край багажника, Евдоким — рядом, протянул полотенце, но не отпустил. Не передал в протянутую руку. Накинул на голову и принял вытирать слипшиеся волосы. Заулыбались, а потом Адам взял за руку. Посмотрел исподлобья, натягивая полотенце шторкой и прикусывая нижнюю губу. Прямо в глаза. Прямо говоря: «Делай. Делай, пока ни ты, ни я не передумали. Просто сделай это и скажи за обоих».       Евдоким потянулся, нарочно медленно, чтобы проверить, что всё понял правильно. Тянулся так долго, что Адам сам двинулся навстречу — одним рывком.       Солёных прикосновений ещё не было. С таким юношей — тем более. Пухлые губы подзывали, дразнили, язык показательно игрался, спрашивая: «Что ещё покажешь? Я готов на всё. На всё, что мы можем себе позволить в эти паршивые пару секунд единения, пока нас не увидели», а он вёлся, не мог не повестись, ведь этого и хотел. Нарывался, наступал, а потом в панике оторвался, оглядываясь. Никто не смотрел, никому не было до них дела, но бьющееся неугомонно сердце наводило шороху, скрежетало тем, что увидят, заподозрят неладное. Неладное было, но в другом смысле — в том, в котором хотелось очистить пляж от людей.       Смотрели друг на друга, даже не моргали, задавали молча вопросы и получали ответы. Рука выскользнула из ладони, упала вниз и дотронулась до влажного, открытого бедра кончиками пальцев. Адам быстро глянул, как делал это всю поездку, и сжал губы, кивая, разрешая, позволяя. Соглашаясь. Но не здесь. Слишком много лишних лиц.       Закрыли багажник, вещи с заднего сидения перекинули вперёд и прижались друг к другу, чувствуя руками, телами, ногами. Переплетали пальцы, языки, слова и имена. Адам судорожно дышал, напрягая мышцы, хватаясь за рубашку, а Евдоким всё равно чувствовал податливость тела, мягкость и нежность, даже там, где кожа огрубела. Было ли это взаправду или только казалось, волновало меньше всего, главное — что чувствовал. Адам тоже чувствовал: щетину на щеках, над и под губами, зрелое тело человека, и продолжал целовать, проникаясь всё глубже и основательнее. Пропуская в себя и ощущая тесноту в машине, которую хотелось раздвинуть руками, но вместо этого цепляясь за обивку сидений. Пальцы забирались в волосы, путались, ладони скользили по телу, касаясь снизу.       — Есть одна проблема, — оторвался Адам.       — Какая?       — Я думаю, что мы оба сверху. Правильно?       Правильно, но так далеко Евдоким и не думал заходить.       — Тогда обойдёмся руками.       Как и хотелось изначально, не чувствовал, что уже пора переступить этот порог, открыть эту дверь, потому что для этого нужна подготовка, да и было бы лучше, будь это в комнате, со стенами и зашторенным окном, чтобы никто не заглянул случайно. В Камри штор не было, поэтому они жались к сидению, Адам — спиной, а Евдоким — к Адаму сверху.       Стянул с него прилипающие плавки, оставил голым и беззащитным перед собой. Хотел снять с себя рубашку, но Адам остановил, чтобы вдруг не увидели двух голых людей: одного совсем молодого, а второго подходящего к четвёртому десятку. Пришлось только расстегнуть смесовые шорты. Касания снизу были такими же пылкими, как и сверху. В салоне становилось душно, дыхание вставало в горле, тело Адама выгибалось навстречу, теснилось с плотной мужской грудью, а ладони становились влажными, трогая друг друга. Он прикрывал сладостно глаза, откидывал голову, Евдоким целовал его в шею, кадык, под ушами и чувствовал страстное желание врастись корнями в чужое тело, только бы не разъединяться. Адам хотел того же — не отпускал, жал к себе, хотел слипнуться солёной кожей, только ткань мешала. Мешала она и Евдокиму, поэтому не сдержался, стянул рубашку через голову, кинул вперёд и снова загрёб Адама, желая пасть ниц перед ним, его тонким телом и трепетными, но жадными прикосновениями.       Так их никто и не увидел, не «спалил», не вызвал «ментов», чтобы осудить за секс в общественном месте. Они только вытерли руки и открыли окна, пропуская морскую прохладу. Оделись и вышли из машины, упаренные, разморённые. Вышли, чтобы растянуться. Адаму было слишком тесно на заднем сидении, Евдоким тесноты не заметил, в центре его внимания было другое. Другой. Свой ли? Ещё предстоит узнать.       Адам упал на песок и лёг на спину.       — Я думал, что ты гетеро, — сказал. — Получается, тоже би?       — Может быть.       — Евдоким Вениаминович!.. — Устало, даже не дотянул, но расслабленно. — Я думал, у тебя были крепкие отношения с девушками и всё такое…       — Соврал.       Адам открыл рот и посмотрел снизу вверх, а потом подозвал к себе рукой. Евдоким присел.       — То есть это была не «своя», а «свой»?       — Да, так и было.       — Блин! Я вот признался, а ты умолчал, ну как так можно?       — Было бы странно говорить незнакомцу, что я расстался с мужчиной, с которым жил три года.       — Так это был мужчина?       — Мой ровесник.       — А молоденькие тоже нравятся?       — Ты понравился.       Красные, пляшущие пятна по лицу сконцентрировались на линии веснушек.       — Ну а раньше?       — А раньше мало обращал внимания. Может быть, сейчас сыграло то, что я с ним… Расстался. Увидел тебя и что-то почувствовал.       — Думаешь, что убегаешь? Прикрываешься мной?       — Не могу сказать точно. Всё может быть так, я не знаю. Я… Просто чувствую, что меня тянет к тебе.       — Меня тоже. — Адам поднялся с песка. Потрепал свои волосы, но понял, бесполезно, песок теперь будет ещё долго в кудрях. — Но это ведь неплохо? Когда людей тянет друг к другу, когда они могут сойтись, они могут создать новые отношения.       — Ты ведь знаешь, что я трудоголик, какие могут быть отношения?       — Самые обычные! — Подтолкнул локтем. — Почему бы не попробовать? Хочешь? Я хочу. Я… Согласен.       — Даже если в голове у меня один рак?       — Посмотрим, будет он или нет. Вдруг он остановит своё развитие и больше никогда не даст о себе знать?       — Или разовьётся только сильнее.       — Или так. Не попробуем, не узнаем. Так ты… Согласен?       — Я бы хотел подумать. Не уверен, что смогу так быстро принять решение.       Соврал. Он уже был готов принять решение, потому что знал, чего — кого хочет видеть рядом с собой хотя бы то небольшое время, что ему отведено не думать о работе. Своей работе. Она и была той «своей», которой приходилось отдавать всего себя. Без возврата.       — Он был моим другом. Мы были близки до того, как стали жить вместе. Учился он в консерватории, потом стал преподавать. Он всегда… Дарил свет людям, ученикам. Своей музыкой, своими словами, и что-то он нашёл во мне. Я сразу нашёл его свет, увидел, прощупал и подумал, что было бы хорошо жить рядом с таким светилом. Похоже, даже тогда я думал о своём месте, а не о месте другого. — Адам молчаливо выслушивал, внимательно и серьёзно смотрел. — Сошлись в направлениях. Ориентации. Долго не знали об этом друг у друга. А потом решили попробовать. Сошлись. И характерами, и привычками, а потом я стал пропадать. Где бы я ни находился, я всегда был в одном месте: мыслями, телом, желаниями. Только сейчас удалось оторваться от них, но с ним я не мог. Принёс ему неприятности.       — Он обиделся?       — Он не обижался. — Море, волны, ночь. — Он сказал, что не такими видел наши отношения. Жалел, наверное, что всё получилось так, но не винил меня, не говорил, что это из-за меня, хотя очевидно, что дело было во мне. В том, что я не мог дать, и я не хочу, чтобы это снова повторилось.       — Но ты ведь не знаешь, повторится оно или нет. Если ты захочешь поменяться, ты уже начнёшь вести себя по-другому. Хотя бы немного.       — Но этого немного ведь недостаточно? — Взгляд во взгляд. — Должно быть столько, чтобы не повторять своих ошибок. Чтобы никому не было больно.       — Мне не будет больно. — Звучало вполне искренне. — Я примерно понимаю, о чём речь, так что, можно сказать, вооружён. Я не боюсь ни тебя, ни того, что ты можешь сделать. Возможно, глупо говорить, мы ведь мало знакомы, но ты не кажешься человеком, который будет делать намеренно больно. Случайно, по незнанию, по привычке действовать иначе — может быть, но в таком случае об этом можно будет поговорить, просто дать знать друг другу, чего мы хотим, к чему будем стремиться. Хочешь?       Хотел. Однозначно хотел.       Если сейчас он сожмёт вытянутый мизинец, что-то да получится. Не идеально, не в лучшем виде, но получится. Стоит попробовать, стоит узнать, а сбежать… Сбежать всегда можно. Маленькая сделка совершилась.       Они ещё сидели на тёмном берегу, обдуваемые морским воздухом, постепенно клонило в сон, но нужно было двигаться дальше. Или проснуться утром и поехать в Ялту? Или сразу? Как лучше?       — Как хочешь, — ответил Адам, — но это я тебя на пляж затащил… Так бы ты уже был там, лежал себе в кровати, а сейчас придётся снова на переднем сидении… Такое себе. — Заразительный зевок.       — Лучше до утра подождать. А то ещё ведь выпивали.       — Я об этом и забыл! Хорошо, что напомнил. — И заразительная улыбка.       Хлопнули дверьми машины, подняли стёкла. Прежде, чем закрыть глаза, Евдоким глянул на водительское сидение, а Адам лежал на боку, лицом к нему. Заспанно смотрел и прошептал губами: «Спокойной ночи».       Ночь действительно была спокойной. Проснулись с первыми лучами солнца, встретили рассвет: тихий, незаметный, небо лишь голубело, окрашиваясь ближе к горизонту светло жёлтым. Наслаждались они не так долго, перекусили шоколадными батончиками и поехали. Предстояло пройти ещё четыре часа.       — Но если что, я серьёзно, — сказал между делом Адам, крепко схватившись за баранку.       — Я понимаю. Спасибо.       Спасибо за шанс, за возможность, за веру в то, что ошибку можно не повторить. Или заметить её вовремя и исправить. Спасибо, что смотришь и говоришь «ты», а не держишь дистанцию, отдавая предпочтение «вы», хотя даже на «вы» можно быть близкими людьми.       — Тебя не пугает разница в возрасте?       — Так не в возрасте же дело. — Перебежка серых глаз. — А в том, какой человек. Конечно! — с несовершеннолетними история другая, тут каждый случай надо разбирать. Но когда два человека достаточно взрослы и осознанны… То что им мешает быть вместе? Хотя бы на время — неделю, месяц, год. Или это я много о себе думаю, называя себя взрослым и осознанным? — Ироничный смешок и ряд морщинок, лучами раскинувшиеся от глаз. — Тебе со мной не скучно?       — Нет. Мне с тобой хорошо.       — Пока я не начинаю шутить про натренированные места.       — Как оказалось, даже те места не натренированы.       Засмеялся вслух, прикрываясь рукой и постукивая пальцем по рулю.       — Но у нас же не будет с этим проблем?       — Не должно. Не сексом едины.       — Аминь!       Смеялись вместе, а потом подарили друг другу особенные, предназначенные только для одного человека взгляды и улыбки. Они значат: «Я даю добро, и ты даёшь добро, и всё у нас по обоюдному согласию». Так было действительно хорошо.       В отеле приветливо встретили. Евдоким уточнил по поводу номеров с двумя кроватями и оказалось, что ему выделили номер как раз с двумя, хотя в приложении было указано одно место. Маленькое, удачливое стечение обстоятельств. И снова озорные взгляды и улыбки.       Они заселились, раскинули вещи и снова прильнули друг к другу. На этот раз упав на односпальную кровать. Вдвоём поместятся только на боку, зато можно вытянуться. В этот раз сверху оказался Адам, довольно улыбаясь, оттягивая один угол рта, а волосы его в солнечном свете переливались рыжиной. Ещё немного и будут преломлять свет как витражи.       Евдоким поймал себя на мысли: было ведь что-то в Адаме такое торжественное и помпезное, как в храмах и соборах, которые не скупятся на облагораживание своих стен, где посещение — это праздник и возвышение эстетических чувств, к которым сердце лежит. Выходит, Евдоким — эстет? Вполне может быть, ведь Адам был однозначно красивым. Говорила ли об этом влюблённость или наторелый опыт? Или собственные эстетические пристрастия?       «Свой» — Вова тоже был красивым, но совершенно иначе. Носил усы, глаза его расплёскивали небо, он был широкоплеч и поддерживал себя в хорошей физической форме, хотя казалось бы, не в характере это преподавателя музыки, но он верил, что физическая активность нужна — в меньшей степени для красоты, в большей — для понижения уровня холестерина в крови. Его дед и бабушка были тучными людьми, умерли от инфаркта. Вова хотел обойти эту участь стороной, и, наблюдая за ним, за тем, какой образ жизни он ведёт, какую еду потребляет, Евдоким точно мог сказать, что обойдёт.       У Адама же было чистое лицо (за три дня отросло немного щетины, но даже она не портила впечатление), его тело было худо и подвижно именно благодаря своей молодости, а затем уже благодаря фигурному катанию. Они отличались, но были оба красивы и оба затмевали собой всех, кого Евдоким видел раньше. «Западал» он на тех, кого считал красивыми. Ничего с этим поделать не мог и не собирался, потому что его устраивало то, что он видел перед собой. Тех, кого он видел перед собой, и надеялся, что так же устраивает их.       Очередной жаркий поцелуй пухлых губ, касание брекетов, и мысли осыпались пылью, когда пальцы переплелись лианами в джунглях непрорубленных чувств. Связались как зелёные змеи в золотом свете прорывающегося солнца. Было не разорваться, не пропустить между собой и миллиметра и хотелось только, чтобы это не прекращалось, не останавливалось.       Они лежали вместе на кровати. Адам любовно смотрел и приглаживал короткие тёмно-русые волосы, трогал отросшую щетину, которая сбивала очерченные усы и намеченную бородку. Евдоким мял в своих руках тёплые пальцы, гладил гладкие короткие ногти. Смотрели друг к другу глаза. Адам поцеловал в лоб.       — Когда ты назад? — прошептал.       — Послезавтра.       — Со мной поедешь? — Ухмылка.       — Выбора у меня-то особо нет. — Не ожидал смеха от самого себя.       — Я с тебя денег брать не буду.       — Точно… — Евдоким было потянулся, поднялся, но Адам перехватил на плечо и уложил обратно.       — Забей. Уже неактуально, тем более часть ты уже перевёл. Хватит с головой.       — Уверен?       — Бензин оплати и хватит. Хотя и так уже много чего оплатил.       Финансами или чувствами, не сказал, оставил на собственное рассмотрение.       Проспали во обнимку до вечера, а как проснулись, умылись, всполоснулись, привели себя в надлежащий вид, как перед поездкой. Поехали на набережную, а там, оставив машину, пошли пешком.       Горы, пальмы, европейская архитектура — всё это было экзотическим и непривычным. Адам задорно осматривался по сторонам, иногда в значении «это ничего не значит» касался руки Евдокима. Ровно так, чтобы прохожие приняли это за случайность и чтобы Евдоким почувствовал, что никакой случайности не было. В такие моменты казалось, что и их встреча не была случайной. Конечно, не была: Евдоким хотел оказаться подальше от Москвы, а Адам заинтересовался любопытным заказом — вот и получилось. Как надо. Как не предсказывал. Как даже не задумывался, что выйдет.       Зашли в ресторан. Евдоким угощал, а Адам не отказывался. Заказали крабов и рыбы. Адам было покусился на пиво, а потом сжал зубы, вспоминая, что жёлтая Камри его ждёт. Оставлять её не хотел, поэтому обошёлся чаем, а Евдоким, чтобы поддержать, не стал его соблазнять — день без выпивки и так можно провести хорошо.       Адам держал красно-рыжую клешню, а потом поднёс к носу, якобы краб собирался его ущипнуть. Евдоким сфотографировал.       — Так глупо, — засмущался красными пятнами.       — Нет, вполне себе хорошо.       Под столом Адам вытянул ноги и дотронулся до Евдокима. Просто для того, чтобы держать контакт.       Наелись и двинулись дальше. Адама очень впечатлил вид гор, окутанных облаками, лазурного моря, переливающегося на солнце, возвышающегося ступенями город с маленькими аккуратными домами, и, конечно, не остался равнодушен к стоящему на месте декоративному кораблю. Высокие мачты, длинный корпус. Он бы отлично вписался в Москве около Петра Первого, такие вещи вообще отлично вписываются в Москве — монументальные, с размахом и вкусом, который в своей степени насыщенности мог дойти и до полнейшей безвкусицы. Но Евдоким Москву любил, даже за все её длинные расстояния и часовые поездки на метро. В отличие от неё, Ялта была компактной и нерасточительной, но при этом с доступным себе размахом. Мало, но дорого.       Курорт пользовался популярностью, особенно в летний сезон и этим, безусловно, пользовались.       — Здорово здесь, мне нравится, — потянулся Адам.       — Согласен. Есть на что посмотреть.       — И сгореть можно.       Солнцезащитного крема никто не взял, но и это не казалось какой-то большой проблемой. Потом можно хватиться, что на три дня уехал в Крым, просто так, по всплеснувшемуся желанию, а нашёл и получил там не только отдых и загар, но и что-то большее, только потерять это большее было до сих пор… Почти что страшно. Нежелательно.       — Не грусти, — подтолкнул Адам. — Я же здесь или нужно что-то ещё? Или кто-то? Твой?..       Евдоким повёл головой влево и право.       — Будущее слишком неопределённо и это меня… Пугает. Думаю, что действительно пугает. И ошибаться страшно. В работе это особенно страшно и неприятно, когда ты предлагаешь подождать, а всё развивается за считанные недели. А сейчас… С тобой. Не знаю, как всё будет. Не хочу оплошать.       — Всё нормально! — Адам выступил вперёд и шёл спиной, смотря ровно. — Ошибки — это ведь тоже опыт, они тоже нужны. Без них ты не узнаешь, что и как делать! Мне ли тебе об этом говорить?       Ему ли? Кто угодно это может говорить и будет прав. Евдоким сам себе это говорил, только не принимал, и сейчас, не совсем уверен, что принимает. Это правда, но как с ней примириться? Как сделать той, что будет однозначна? Слишком много вопросов, а ответы на них покажет лишь время. Пробы и ошибки. Или правильно выбранный путь.       — Знаешь, я как считаю? — продолжил Адам. — То, что должно произойти, произойдёт в любом случае.       — Ты приверженец фатализма?       — Частичного. Есть точки на карте жизни, которые не изменить, но путь до них, наше желание что-то исследовать мы избираем сами. Куда пойти, куда не пойти, что сделать, а чего не делать никогда.       — Но если это приводит нас к одному, есть ли разница, что мы будем выбирать?       — В этом и смысл! Большие эти точки могут немного изменяться от выбранного направления, но они обязательно произойдут, без них нельзя.       Вот оно что: ты открываешь карту и идёшь к «башне», где будет новое место сохранения, откуда снова можно будет начать новый путь. Но это и подразумевает, что, выбрав один путь, ты будешь следовать по тем дорогам, которые будут вести к определённым целям. Фаталистично и нет одновременно.       — А что ты думаешь о нашей встрече? Это важная — большая точка или путь?       — Даже не знаю… — Адам поднял в небо свои серые глаза, блестели как обратная сторона блистера. — Может быть и тем, и другим. Надо в будущем будет посмотреть! Останемся вместе — будет большой точкой, если разойдёмся — то путём.       Его рассуждения не были эмоционально окрашены. «Вместе» не звучало мечтательно и наивно, а «разойдёмся» — трагично и бесповоротно, это были рядовые рассуждения, которые касались вкуса краба и жаркого солнца над головами. Это привлекло и не разочаровало. Адам был юн, но при этом думал зрело. Понимал, что люди сходятся и расходятся, неважно, какие чувства были между ними, это лишь одно из событий жизни. К тому же его собственные отношения показали ему, что бывает и так, можно сойтись на полгода, а потом разойтись и ни о чём не жалеть.       У Адама не было длительных отношений, у Евдокима — коротких. Смогут ли они друг друга уравновесить или победит чей-то один образ жизни? Чтобы узнать… Нужно заглянуть в будущее. Только будущее знает ответы, а настоящим… Настоящим стоит наслаждаться. Забыть на время о тревогах и отдаться моменту. Похоже, сразу и не получится, но это не значит, что не стоит пытаться. О работе ведь получилось забыть, отодвинуть её немного дальше, чем она обычно находилась. О Вове… О нём ещё сложно забыть, но рядом с Адамом получается о нём думать не так много.       — Ну что, Евдоким Вениаминович? — Адам пристроился рядом, снова касаясь руки. — А чем бы вы хотели увидеть эти отношения?       — А есть смысл рассуждать? Здесь ведь надо действовать.       — И это-о — правильный ответ! — Захлопал в ладоши. — Философствовать о жизни можно всю жизнь, но философствованием не заменить её проживание.       Хорошие мысли. Знакомые, но ещё не озвученные в его обществе ни одним человеком.       — Иногда я поражаюсь уверенности молодых.       — А я думаю, чего ты такой неуверенный! Обычно с возрастом у людей это как-то проще.       — Похоже, от характера зависит.       — Очень может быть. Но это неплохо. Сомневаться иногда надо. Не так, когда ты только сомневаешься, а так, когда нужно что-то проверять: себя или друга, догадки и теории. Сомнение помогает нам делать дела лучше. Но всего в меру.       В меру. Этого и надо. Поболеть, но чуть-чуть. Дать организму отдохнуть и восстановиться. Погрустить об упущенных возможностях, потому что тебе было неравнодушно, а потом искать новые возможности и шансы. Сказать себе несколько раз, что ты поступил эгоистично, а потом взять себя в руки и сделать то, что должно, то, что изменит тебя.       — Ты прав, так и надо.       Улыбка как подтверждение.       Гуляли до ночи, а когда вернулись к Камри, были без сил. Думали даже снова переночевать в машине, но уговорили себя тем, что в номере есть душ и комфортные, мягкие кровати. Сработало, только душ оставили на завтрашний день, а сами завалились и крепко уснули.       Следующий день они посвятили пляжному отдыху. Нежились на солнце и намазывали друг друга кремом от загара, позволяя себе на людях то, чего обычно показывать нельзя. Заметно дольше касались спины, растирали кожу, прижимались — и снова, абсолютно случайно. Касались шеи и трогали у резинки плавок. Евдоким понял, что ещё немного, и никакими случайностями не объяснять то, как он возбудился. Пришлось перехватить руку Адама. По взгляду всё понял, ухмыльнулся и обнял. На пару секунд. Всё ради пустословных случайностей.       Евдоким загорал, а море снова утянуло Адама. Он плескался там заметно дольше, чем ночью. Заставлять ждать тогда не хотел? Или в этот раз вода была теплее. Мокрый, он вернулся, взял за руку и потянул за собой, оставляя бесхозными вещи. Говорил, что с моря всё видно, никто не позарится, а если и позарится, то он запоёт во всю глотку и воришка не останется без наказания.       Вода оказалась прохладной, приятной, особенно в жаркий, знойный день. Рука Адама держала так крепко, что за неё самому хотелось ухватиться. Они зашли на глубину, где могли позволить себе больше — в моменте даже поцеловать друг друга, а потом плавать наперегонки. Адам находился в отличной физической форме, а вот Евдоким уступал ему по всем фронтам, не мог нагнать, пытался, но мышцы ноги окаменели, отдавая острой болью. Плохим решением было не размяться перед плаванием, а ведь надо… Вова частенько об этом напоминал.       Адам подставил плечо, помог удержаться на поверхности, а потом нырнул, взялся за большой палец и оттянул его. Судорога отошла.       — В порядке? — спросил он, заправляя тёмные от воды волосы назад.       — Да. Похоже, я действительно стар для таких вещей.       — Да это я тебя потянул, надо было додуматься, что сразу не стоит. Правда, всё хорошо?       Их тела покачивались на волнах, вода мерно обволакивала, расслабляла. Прозрачные капли ползли по лицу.       — Да. Можешь не переживать.       Адам вздохнул и улыбнулся. Поплыли вместе к берегу, устроились на покрывале и откинулись на спины.       — Вот так хорошо, — заметил Адам.       — Особенно после того, как судорога отступила.       — Неприятная штука.       Колено тронуло другое.       — А что у тебя из возрастного есть? К чему мне готовиться? — Резкий вопрос, напоминающий о разнице.       — Давление и метеозависимость.       — Разве это возрастное? Вроде бы все люди могут этим страдать…       — А что для тебя возрастное?       — То, что приходит с возрастом? — Усмехнулся. — Ладно, давление реально может прийти с возрастом, как и метеозависимость. А артриты? Тросточка?       — Я думаю, ты по мне всё это заметил.       — Или заметил то, что ничего этого нет. А я вот, к слову, обычно не болею, но если болею, то очень тяжело. Это всегда столько лекарств и анализов… Что я думаю, что я какой-то «особенный». Старый в свои молодые годы. — Смех.       — Сейчас много людей жалуется на то, что здоровье не ахти. И думай, где на самом деле проблема: в человеке, воспитании, ухудшающейся окружающей обстановке…       — Какая-то совсем не весёлая тема для отпуска.       — Так и есть.       Замолчали. Задумались, куда лучше повести разговор, но на самом деле — и это ощущали оба — вести разговоры не сильно хотелось. Хотелось отдыхать, расслабляться, разогреваться на солнце, а потом бежать остывать в море. Пока что этого было достаточно с одним условием — быть вместе, держа маленький контакт через кожу.       Душ принимали вместе, смывая с себя песок и выводя морскую воду, из-за которой медные кудри слиплись. Евдоким намыливал его голову, а пальцы застревали в запутавшихся волосах.       — Проблем не оберёшься, — улыбнулся Адам.       — Вот уж точно. — Но попыток он не отпускал, массируя кожу и надеясь, что не доставляет проблем.       Когда пена смылась, они отдались друг другу под стекающими тёплыми каплями. В поцелуе сквозила бледная соль, а подушечки пальцев от воды набухли, но ничего не мешало, ничего не отвлекало: прикосновения были цепкими, короткие ногти слабо царапали кожу, прижавшиеся друг к другу тела изнывали от скованности при очередном касании плоти. Адам сглатывал подступающую слюну, прижимался лбом, хватался неистово, боясь отпустить и потерять. Евдоким не отставал, сжимал тонкие бёдра сильнее, чем его самого, потом одумывался, а Адам кивал ему, продолжая зазывать к себе и уговаривая влиться в его поток. Так разойтись и не могли, спали вместе на одноместной кровати.       В последний день пораньше выселились из отеля и ездили по городу. Виды пришлись Евдокиму по душе и словно он в мир раньше не выходил, так цеплялся за высокие стройные пальмы, раскинувших свою листву. Быть наблюдателем, который может сколько угодно отвлекаться от дороги, Евдокиму тоже нравилось — мог смотреть на Адама, а тот лишь улыбался, ухмылялся. Теперь он понимал, какое внимание ему оказывает «взрослый дядя» и его это не смущало. Смущало много других вещей, но не эта.       Перед отъездом они заглянули на пляж, ещё посидели, помочили ноги и побрызгали друг на друга водой. Отряхивая ноги от песка, ловили себя на мысли, что уезжать не хочется. Слишком мало, нужно больше. Не только моря-солнца-моря, но и того, кто рядом. Вдруг, покинув жёлтую Камри в Москве, они больше не встретятся? Не захотят встретиться? Курортные романы остаются на курортах, а время отпуска конечно. Как и время счастья, наслаждения, скоротечной любви.       Ехали молча, позволяя ветру снова быть их спутником, а морскому воздуху — оставить осадок на раскалённой коже, полной электрических разрядов, которые тянули к водительскому сиденью.

I like to dance and it looks like this I like to dance and it looks like this

      Адам включил и начал пританцовывать, повторяя губами текст, а Евдоким никак не мог оставить свои вопросы неозвученными:       — Мы ведь ещё встретимся?       Водитель замер и широкими глазами посмотрел на пассажира.       — Я думал, что мы уже это решили…       Евдоким и собраться не успел, вместе с чувствами и мыслями.       — Встретимся. Только напиши. Или я напишу. Кто первым будет. На теннис ещё сходить надо. Или в боулинг. Я лично за боулинг, но кому что! А может, как приедем, в Москва-Сити двинем? Ночью он хорош, мне нравится. Вообще люблю высотки, такие вот высотки, будто на кусочек Нью-Йорка смотришь.       Адам говорил поспешно и мало разборчиво. Волновался? Боялся? Думал, что Евдоким не сдержит своих слов? Ему нужно только написать, и они продолжат общение, отношения, которые начали здесь. У них есть возможность, главное — не спасовать, главное — сказать словами через рот или буквами на экране. Главное — написать: «Привет, ты свободен?»       Евдоким не может быть расточительным. Шансы не выпадают каждый день. Их нужно хватать, ими нужно пользоваться, особенно если напрямую говорят, что это возможно. По итогу, тот, кто постоянно сомневается, это он сам. И сомневается не там, где надо было бы.       — Я напишу. Как будут выходные.       — Постараюсь эти дни не забивать. — Улыбка. Понимание. Принятие.       — И в Москва-сити давай заедем, как вернёмся в город.       — Вот это я понимаю разговор! Выпить не получится, но я знаю место, где делают отличный кофе, надо попробовать, определённо надо.       — Попробуем.       Всё попробуем. Всё узнаем. И будем говорить не только о работе и «своих». И не будем забивать голову разницей в возрасте и болячками. Будем просто вместе, пока можно, пока есть интерес и тянет друг к другу. Это может задержаться надолго, а может и не протянуть месяца. Так ли сейчас это важно?

I Feel Like Dancing

      I feel like loving. Снова.