Гиблое место

Пока Оскар Кано жил с матерью, ему любили рассказывать о том, как он появился на свет. Мать Оскара, кареглазая красивая женщина с длинными чёрными волосами, обычно собранными в хвостик для удобства, работала проституткой и редко с ним разговаривала и как-либо взаимодействовала, а если и общалась с сыном, то старалась сполна высказать ему своё недовольство фактом его рождения. И вообще если бы не просьбы Алексы, старшей сестры Оскара, то она утопила бы малыша прямо в тот же день, как он родился. Его мать, Роза, обязательно рассказывала в редкие моменты их общения о том, какой сильный дождь шел в то утро, когда у нее начались схватки. Был такой страшный ливень, что вой роженицы было не слышно из-за шума без конца идущего дождя. Роды начались рано утром: её разбудила боль; она посмотрела на промокший под ней матрас, заменявший ей кровать (хотя нормальный матрас в их краях был одним из самых комфортный, почти дефицитных вещей, и далеко не каждый человек мог позволить себе спать на матрасе) и поняла, что ребенок уже сейчас появится. Ей стало страшно. Роза обожала рассказывать Оскару о том, что её первые роды прошли куда легче, да к тому же с ней был отец Алексы (который меньше чем через неделю после рождения Алексы скончался от передозировки дешёвыми наркотиками). А отец Оскара, мужчина, изгнанный из нормального мира за двойное убийство, "отсидев" свои шесть лет в Лубанге, сразу же вернулся обратно, даже не вспоминая о своём отпрыске, которого заделал проститутке, с которой жил последние годы ссылки. А она, одна, если не считать первого ребёнка, весь день лежала на спине, раскинув согнутые в коленях ноги и подвывая от наступающих схваток; мокрыми от пота ладонями она судорожно сжимала матрас, чтобы хоть как-то справиться с болью, раздирающей ее. Маленькая Алекса, которой только исполнилось девять лет, её старшая дочь, таскала ей воду. Горло женщины болело от рвущихся наружу криков; волосы слиплись; она была голодной и мокрой от пота. И когда спустя девять часов после отхождения вод она из последних сил вытолкнула из себя Оскара, то уже знала, что ненавидит этого ребёнка. Алекса подбежала к ней, трясущимися руками отрезала пуповину и успела попытаться придержать грязный комочек, прежде чем упала в обморок от того, что происходило. Если секс она видела уже множество раз, и иногда даже несколько раз по дню, то роды она застала впервые в своей недолгой жизни и была очень напугана и ошемлена этим зрелищем. А когда Алекса пришла в себя, то она застала уже одетую мать, на дрожащих ногах идущую к одной из стен их каморки. В её руках был совершенно нагой, всё ещё грязный новорождённый, и когда юная девочка увидела, что мать идёт к ведру, которое они ставили под большую дырку на потолке, дабы вода не попадала на пол (а из-за ливня, который бушевал на улице, в тот день ещё по всему жилищу было много затëкшей с крыши воды), то очень быстро обо всём догадалась. Алекса кинулась к ней и начала умолять мать не топить ребёнка, и уставшая женщина, которая не нашла в себе сил для спора, согласилась. Ведь в любом случае, у неё были проблемы куда существеннее: к ней должны были прийти клиенты, а как заниматься сексом с несколькими людьми в тот же день, как ты родила? Роза отдала своей дочери младенца, всё ещё чувствуя себя подавленно после долгих родов. Алекса тут же взяла трясущимися руками всё ещё грязного младенца, который, видимо, устав плакать, лишь неприятно хныкал. Пуповина уже была перерезана. Маленькая девочка принялась искать тряпку, которой можно было бы вытереть мальчика ( в тот момент, когда она брала ребёнка из рук матери, она заметила маленькую, нелепую "штучку", которая совершенно отличалась от "штучек" взрослых мужчин, которые каждый день, сколько она себя помнила, приходили к её матери ) и в итоге решила сначала сполоснуть его. Но над тем самым ведром, куда лилась стекающая с крыши вода, стояла и подмывалась трясущейся рукой мать. Девочка подождала, пока та отойдёт, и с притихшим младенцем на руках подошла по прокомокшему от дождевой воды полу к ведру. Вначале она планировала набрать в ладонь воду и аккуратно обмыть младенца, но решив, что это займёт слишком много времени, опустила младенца в ведро и, услышав его крик, быстро зачерпнула в ладонь холодную воду и протерла его голову и лицо. Как можно скорее она вытащила его из ведра, и, прижимая мальчика к своей еще не начавшей развиваться груди, метнулась к "кухонному" столику, где они обычно держали всякие тряпки, вилки и ложки. - Мам, а как ты его назовешь? - спросила нерешительно Алекса, покачивая ребёнка на руках и, схватив первую попавшуюся относительно чистую тряпку, принялась вытирать ею заревевшего младенца. Она ранее ещё не держала на руках младенцев (да и вообще дети были не очень распространенным явлением в Лубанге, а если они и были, то напоминали зверьё, либо их держали под замком), поэтому она несколько раз чуть не уронила малыша. Она всё ещё чувствовала себя испуганно, но хотела хотя бы чем-нибудь помочь. Роза сначала не услышала её, поэтому девочке пришлось повторить вопрос. А когда женщина всё же услышала её вопрос, то почти буднично хмыкнула: - Не знаю. - Может быть, Али? Или Джек? - чуть пораздумав, предложила Алекса. На её слуху было не так много мужских имён, но некоторые ей казались хорошими на звучание. - Не знаю. Девочка начала вспоминать имена, которые слышала. - Фернандо, Рикки? - задумчиво сказала она, глядя на сморщенное, не сильно симпатичное личико. - Александр? Эдди? Мать поправила свою одежду и, еле держась на ногах, вновь прилегла на кровать, пытаясь перебороть боль. Никаких средств на обезбаливающие у неё не было. Мать закачала головой и сжала от боли свое плечо. - Может, Оскар. - задумчиво продолжила Алекса, погружаясь в свойственное детям бормотание. - Да как угодно! - рявкнула женщина, принимаясь трястись. Ей было плохо. А этот допрос об именах был ей ни к чему. Дернувшаяся от крика Алекса чуть не выронила ребёнка, и, когда мальчик начал снова хныкать, села на матрас, который служил кроватью её матери, и, прижимая его к себе, вспомнила последнее имя. Оскар. - Оскар. - мать поглядела на неё с раздражением, но промолчала. Молчала уже и сама Алекса. Тем же вечером, когда Роза более менее пришла в себя, Алекса рассказала, что скорее всего Оскар сможет вступить в какую-нибудь группировку, когда вырастет, и будет помогать им. - Ребёнок пока ещё не вырос. - сказала тихо Роза. Она была из многодетной семьи Лубанга. Ей как никому другому было известно, как тяжело растить детей в таких условиях. И она так же чуть не убила Алексу в день её рождения, но потом в голову пришла другая мысль, такая же, как и в голову Алексы в вечер рождения Оскара - от ребёнка может быть в будущем толк. Только если мужчинам было легче вступать в группировки, то женщинам гораздо легче было зарабатывать проституцией. Но вот проституция, проверенный вариант, поэтому оставить в живых Алексу было более твёрдым решением. А вот мальчик... - Он же подрастёт! - тихо возразила Алекса. - А как только он начнёт расти, он может нам помогать. - Я не буду ухаживать за этим ребёнком. - заявила Роза. Ей это было ни к чему. Она и так работала на износ, пытаясь вырастить Алексу, которая уже скоро-скоро сможет присоединиться к ней и приносить заработок. - Я буду ухаживать за ним. Я буду растить Оскара. - мать оглянулась на неё. - Оскара? - спросила с насмешкой Роза. Алекса была ещё совсем крохой, но пыталась вести себя как взрослая. - Оскар. - кивнула Алекса. - И потом мы присоединим его к какой-нибудь группировке. И тогда нам станет лучше. Вместо ответа, Роза тяжело вздохнула и отвернулась, лёжа на кровати. Алекса поглядела на затихшего младенца, который сейчас спал - Роза нехотя покормила его грудью, а сама Алекса уложила спать. Но затем раздался стук в дверь - пришёл ещё один клиент. Мать тут же всполошилась, а Алекса напоследок спросила: - Так назовём его Оскар? - Да пусть будет Оскаром! - кинула раздражённо через плечо Роза, уже готовясь встречать первого клиента. Решение было принято. Мальчика назвали Оскар. И именно так и началась жизнь Оскара. От смерти в ведре, наполненном холодной дождевой воды, его спасла только старшая сестра, убедившая мать в том, что от мальчика будет в будущем толк. В их мире для женщин самым распространённым способом для выживания была проституция, а для мужчин - криминал. Сама Роза не шла в какие-либо криминальные группировки, которые контролировали всю территорию Лубанга (более того, именно они управляли городом, а не посланные "свыше" начальники из нормального мира и не прототип полиции), потому что знала, чем обычно заканчивалась их жизнь. Проституток в таких группировках считали лишь способом постоянного заработка, а во время перестрелок, которые были в их закрытом от всего мира городе обыденным делом, именно они, зачастую не имеющие совершенно никакого оружия, гибли как мухи. И Алекса смогла убедить мать в том, что мальчик станет для них возможностью наладить свою жизнь, - мол, кто знает, а вдруг он станет отличным бандитом и сможет обеспечивать их необходимыми для жизни вещами? И его оставили. Оставили жить с ними. Но Оскару от этого легче не было, ведь из года в год его жизнь становилась всё тяжелее и тяжелее, а события в ней казались ему всё более мерзкими. Но рос он как на дрожжах, хотя всё ещё выглядел недокормленным. Оскар был небольшим и не слишком симпатичным ребёнком: его волосы очень редко были чистыми, к гигиене он не был приучен, личико было вечно грустным, и даже частая мечтательность на этом самом личике не делала его жизнь лучше. Ведь все мечты, которые были в его голове, не могли исполнится, - как же он мог оказаться в нормальном мире? Но в его голове постоянно были фантазии о том красочном, далёком месте, о котором рассказывала ему сестра: в том мире никто не голодает, не живёт в развалинах, и все нормально одеты; в этом мире людям не надо каждую секунду волноваться о своей жизни и жестокость, царящая в мире Оскара, запрещена. Это была сладкая фантазия, которой Оскар наслаждался лишь в своих мыслях и иногда снах. Он рос в Лубанге, - городе убийц, воров, насильников и подобного сброда, - но мечтал о спокойной жизни. Мать любила упрекать его в том, что отец Оскара (его имени она почему-то никогда не говорила, укоризненно называя этого мужчину "отец" или "папаша") сейчас наслаждается мирной жизнью, пока ей приходится изо дня в день ублажать как минимум трое мужчин за сутки, чтобы наскребсти им хотя бы на еду. И Оскар чувствовал от этого ужасный стыд и тяжёлую вину. Он беспрерывно глядел на свои ноги, стыдясь смотреть на разочарованное лицо матери, но иногда по его лицу начинали течь горькие слезы. И в таких случаях Роза разворачивалась и уходила от него, не желая иметь дело с плачущим ребёнком, а Алекса, как только мать уходила, подходила к Оскару и пыталась его утешить. В памяти Оскара навсегда остался мягкий голос сестры, её добрые глаза и какой-то особенный, присущий только ей запах. К сестре он испытывал сильнейшую привязанность. Алекса была красивой, привлекающей внимание девочкой. И очень скоро это повлекло за собой страшные последствия, - клиенты, которые приходили к их матери, стали засматриваться и на неё. Но Оскар естественно не знал об этом до некоторого момента. К тому моменту, как Оскару исполнилось пять лет, он точно знал, что происходит в комнате матери. В их "лачуге" было две маленькие и обшарпанные до страха комнаты: полу-разрушенная детская, где жил Оскар и Алекса, и комната матери, куда каждый день приходили мужчины. Сначала старшая сестра не пускала Оскара в комнату к матери, когда там находились мужчины. Сначала он не знал, что там происходило, но слышал странные звуки: стоны, шлепки, иногда вскрики. От чего-то ему становилось не по себе, тело сковывал дискомфорт, но он был слишком маленьким, чтобы знать, что происходит за стенкой. Но однажды, когда сестры не было дома, а в соседней комнате была странно всхлипывающая мама с очередным клиентом, четырёхлетний Оскар решил зайти в комнату к матери. И там, на этом самом матрасе, на котором по ночам спала его мать, лежали двое, - хотя видел он их не полностью. Сначала он заметил грузное мужское тело, которое размеренно двигалось вперёд-назад. На пояснице мужчины были стройные ноги матери, а руки женщины покоились на плечах незнакомца. Неприятные звуки уже некоторое время действовали ему на нервы, а как только он зашёл в комнату к матери, то ему в нос ударил еще и странный запах. Когда Оскар вгляделся, то заметил и покрытые волосами и потом гениталии и его едва не вырвало. Он выбежал на улицу и сидел там до тех, пока не пришла старшая сестра и не застала его сидящим на улице в одних дранных трусиках и тонкой майке. С того дня Оскар знал, что каждый раз происходит в маминой комнате и не заходил туда. В будущем эти воспоминания опять же принесли ему достаточно проблем. Алекса тем временем начала очень быстро расти. Красивое смуглое лицо не испортили подростковые прыщики, а начавшие развиваться формы привлекли внимание клиентов матери. И не только "постоянных гостей", которые на тот момент стали уже заходить и к ней. Оскар помнил, как началась её "взрослая" жизнь. Сестра вернулась в тот день со всклокоченными волосами, распухшими кровоточащами губами и не застегнутой ширинкой. Он тут же кинулся к ведру с дождевой водой, намочил одну из тряпок, и усадил её, молчащую, в разодранное, с торчащими из него пружинами кресло. Он тихо-тихо, почти как воробушек, спросил у неё: - Что случилось? - она молчала. Оскар аккуратно, стараясь не сделать больно, протёр ей губы влажной тряпкой, стирая кровь. Когда она заговорила, то Оскар изумился её надорванному голосу: - Я просто наткнулась на одного маминого знакомого, из группировки. Оскар взволнованно изучал её лицо, уже в таком юном возрасте понимая, что произошло. Он вжался ей в плечо и заплакал, не прекращая гладить её. Мать наблюдала за ними, но ни слова не сказала в тот вечер. Да и в последующие тоже. Она вообще редко говорила, как и Алекса и Оскар. Говорила она иногда с клиентами, а разговоры с детьми заканчивались на бытовых просьбах или воспоминаниях о родах и бессовестном отце Оскара. Алекса и он не были последними детьми Розы - за последующие шесть лет с момента рождения Оскара, она забеременеет ещё пять раз. У неё случится один выкидыш на ранних сроках, ещё два раза у неё родятся мёртвые мальчик и девочка, а потом она в одиночку сделает небезопасный аборт, который едва не убьёт её. Но умрёт она, как не странно, не от последствий аборта подручными средствами. В Лубанге детей было действительно немного и содержать их было крайне тяжело. Большая часть женщин, узнав о беременности (которая зачастую была плодом отсутствия нормальной контрацепции или изнасилования) либо делали аборт, либо рожали и избавлялись от детей. Аборт в Лубанге - не дешёвое удовольствие. Для того, чтобы без последствий избавиться от беременности приходилось тратить средства, на которые можно было жить недели две, к тому же безопасный аборт могли обеспечить только Лубангская больница, построенная там из остатков жалости людей по ту сторону мира, и группировка семейства Клар. Последняя пользовалась огромное популярностью в Лубанге - родоначальником её был ссыльный человек, бывший врач с выдающимся медицинскими талантами и грязными помыслами. Именно он начал развивать медицинскую отрасль в этой дыре, и вскоре из под его руки начали появляться самые разнообразные яды и лекарства, в том числе и противозачаточные и абортивные средства. Он передавал это исскуство своим детям, создавал вокруг себя некое маленькое государство, и в итоге довёл всë до того, что стал одним из самых востребованных и уважаемых людей в Лубанге и оказывал помощь даже лучше, чем Лубангская больница. Конечно, услуги этой группировки были дорогими и не каждый мог позволить себе это, а Лубангская больница была направлена на оказание помощи в случаях, граничащих со смертью (люди с переломами могли несколько дней провести у дверей небольшого учреждения, ожидая своей помощи, ведь всяких увечий и травм здесь было огромное количество) и зачастую у них не было времени на такую мелочь, как аборты. И в связи с этими обстоятельствами, многим женщинам приходилось избавляться от беременности подручными средствами, что и сделала мать Оскара во время своей последней беременности. Если же женщина рожала в Лубанге, то зачастую она обрекала на страдания не только себя, но и ребёнка. Если женщина и ребёнок остались живы после родов, то были риски умереть от инфекций, голода, различных разбоев. Но тем не менее, если ребёнок дожил до трёх лет, что считалось удачей, ведь большая часть умирала в младенчестве, то считали, что в дальнейшем он вполне сможет выжить в Лубанге. Жить здесь было небезопасно, тем более, для тех, кто не может о себе позаботиться, поэтому выживших детей либо с раннего возраста использовали для каких-то определенных целей, либо прятали от окружающих, ведь помимо воров, убийц и торговцев наркотиками и оружием в Лубанге орудовало множество педофилов, которые в этом круговороте беззакония оставались безнаказанными, если не считать очень редких самосудов со стороны семей и некоторых участников группировок. Роза же, родив детей, сочетала два вида поведения одновременно: она практически не разрешала им появляться на улице, стараясь отгородить от ранней смерти, но готовила их к тому, что им придётся за это платить. Судьба Алексы уже была предрешена - едва ей исполнилось двенадцать лет, когда она начала постигать азы проституции, а те же самые планы в отношении Оскара были отложены на пару лет, хотя она знала, что в Лубанге достаточно людей, готовых переспать с ребёнком и щедро за это заплатить, хотя обычно спрос был на симпатичных наигранно-пошлых и весёлых ребят, а Оскар напоминал маленького, костлявого, грязного и грустного чертёнка, только что вылезшего из печи, в отличие от красивой несмотря на недоедание сестры Оскара. Оскар с сестрой выполнял дела по хозяйству, а потом ложился рядышком с сестрой, греясь в её тепле, пока она аккуратно перебирала его волосы. Ни он, ни Алекса особой болтливостью не отличались, но стремились к частым и любящим прикосновениям. Оскару, и так немногословному, не описать тех эмоций, которые он испытывал в моменты, когда сестра одаривала его лаской, заботой и вниманием - лишь обделённый всякой любовью человек, в особенности ребёнок способен понять это. Он любил сестру, это безусловно. Да и мать тоже любил, ведь всё таки был ребёнком и постоянно прощал, но Оскар не чувствовал с ней такой близости, как с сестрой. А потому когда его сестра стала пропадать из дома, то Оскар не находил себе места от волнения. Оскар понял, что всё изменилось в тот день, когда его сестра пришла домой с целым пакетом новой хорошей одежды, вкусной едой и сияющим от удовольствия лицом. В тот вечер они ели не привычную для них гречу (единственную еду, которую они могли позволить себе на постоянной основе), а жаренную куриную тушку и вермишель, закусывая мягкой белой булкой и салатом из свежих томатов, и мать прожигала Алексу странным взглядом. Оскар был слишком маленьким, чтобы понять, что во взгляде матери читалась зависть: она-то начала увядать к своим тридцати годам, измученная таким образом жизни, родами и стрессом, а Алекса наоборот расцвела и не только прибрала к рукам большую часть её клиентов, но и завела себе щедрого и, кажется, вполне любящего ухажёра. Но как бы мать не завидовала, она ничего не говорила по этому поводу, лишь прожигала взглядом дочь каждый раз, когда она возвращалась домой, каждый раз всё более счастливая и с новыми подарками в виде одежды, еды и лубангских средств. С каждым днём она уходила всё чаще и надольше. Бывало, даже не ночевала дома, а Оскар весь изводился, переживая. В голове крутились варианты того, что могло произойти с сестрой. Девушки в Лубанге были совершенно незащищёны и подвержены повышенной опасности - местное подобие полиции, созданное опять же людьми не из Лубанга, не рассматривало случаи изнасилований, убийств, похищений и грабежей. Конечно, если речь не шла о богатом вознаграждении или о каких-то высокопоставленных людях или о самих работниках. Не было ни от кого защиты, и бывало женщины, уходя домой, никогда не возвращались. Даже обычная прогулка за едой в Лубанге могла запросто закончиться смертью - если не воришка зарежет, или какой-то озабоченный псих, то невольно можно попасть в перестрелку, которые часто происходили между разными группировками. А Оскар жил на территории, которая была на стыке нескольких лидеров таких группировок. Эдуардо Оливас, Энди Акрос, которого называли Аллигатором, и Фернандо Каррильо с завидной периодичностью устраивали разборки, и под огонь попадало и мирное население, не принадлежащее ни к одной из группировок. А хуже всего было то, что члены группировок могли вытворять с мирными всё, что хотели, и за это им ничего не было. Наибольшей жестокостью в обращении с обычными жителями слыл как раз Аллигатор. Оскар знал, что как раз с одним парнем из его группировки его сестра лишилась девственности, и ему оставалось лишь гадать, было ли это добровольно или так, как обычно происходит в случае со вседозволенностью работников Акроса. Сестра расцветала на глазах и всё чаще пропадала, а Оскар всё ждал и ждал. Он постоянно расспрашивал Алексу о её "парне", как называла она его, и приходил в отчаяние, понимая, что сестра перестала обращать на него внимание. Единственный человек, который любил его, отдалялся, и это вгоняло его в такое уныние, что иногда он просто садился в уголок и начинал тихо реветь, закрывая уши и стараясь не слышать мать и её очередного клиента. Но Оскар с тревогой чувствовал, что грядёт что-то такое, что нарушит привычный ход жизни, и он не ошибался. В один день он понял, что в доме подозрительно тихо - даже мать и клиент никак не шумели за соседней стенкой. Сестра что-то напевала под нос и перебирала свои вещи, зачем-то раскладывая всё в определённой последовательности. Ей на тот момент уже исполнилось шестнадцать, и она выглядела невероятно зрело для своего возраста, хотя лицо всё ещё оставалось почти детским. - Ты снова идешь с ним на встречу? Алекса кивнула, и её карих глазах Оскар увидел неприкрытую любовь. Вновь накатила зависть: сестра теперь отдавала вся себя только этому парню, который, как оказалось, ещё и был из группировки Оливаса, пока он, её младший брат, изголодался даже по малейшему вниманию. Даже обычное нахождение рядом с ней дарило ему мнимое чувство безопасности, но с тех пор, как она снюхалась с этим парнем, то времени у неё на Оскара почти не оставалось. Оскар подошёл к ней вплотную и сел на пол, около её ног, наслаждаясь прикосновением и теплом, идущим от неё. Она почти снисходительно запустила пальцы ему в волосы, начиная легонько поглаживать ему кожу головы. - Останься со мной, - попросил Оскар, глядя на неё снизу вверх. Не было сил сдерживать слезы, и поэтому прозрачная дорожка тут же потекла по щеке. - Пожалуйста. Его слезы вызвали в его сестре резкую любовь - и она тут же села с ним, переместила свои руки ему на щеки и любяще заглянула в глаза. - О, мой милый Оскар, - она поцеловала его в носик, и продолжила шёпотом. - Я люблю тебя, но мне надо идти. Мне ещё надо перекинуться парой слов с мамой. Тем не менее, она перед уходом накормила его гречкой - да и не просто гречкой, а еще и шоколадным батончиком! Естественно, Оскар знал кто дал ей этот батончик, но пока сестра была рядом, он наслаждался каждой минутой и старался об этом не думать. Алекса почему-то очень долго его обнимала перед уходом. У Оскара тянуло сердце, предчувствуя что-то нехорошее, но эйфория на лице его сестры была явным признаком того, что она рада уходу. В тот день Оскар напоследок наслаждался её любовью, которая, казалось, остыла. - Пока, дорогой. Чтобы не случилось, помни, что я люблю тебя. - ее голос, такой радостный, не оставлял никаких сомнений в том, что она была счастлива. Конечно, он не сразу понял, что сестра ушла навсегда. Оскар ещё и не знал, что спустя месяцев она станет очередной жертвой кровавых перестрелок, а её возлюбленный останется инвалидом с искалеченным позвоночником и умрёт через месяц после неё. Она не вернулась домой, и Оскар всю ночь смотрел на пустующую часть кровати сестры. Оскар днём занял себя уборкой и походом за едой, уже не обращая внимания на озлобленность людей снаружи, ведь его жизнь пока заключалась лишь в постоянных выходах за едой и уходе за домом. По возвращению домой он приготовил гречки на троих, и тому моменту, когда последний клиент матери ушёл, Оскар уже устал ждать её. Каждый час без сестры начал сводить его с ума и заставлять нервничать. Да настолько, что он даже осмелился заговорить с матерью. Он долго ни с кем не говорил, и потому его собственный нервный голос звучал для него как какой-то далёкий. - Где Алекса? - спросил он, уставившись на неё. Она подняла на него раздражённый взгляд. - Она уже не вернётся. Разве ты не додумался до этого? - Как не вернётся?... - прошептал Оскар. Всё внутри упало, и Кано понял, отчего он весь извелся. - Она свалила со своим. - хмыкнула мать, даже не называя имени кавалера Алексы. - Она тебе не сказала? Ответом ей послужило опустошённый взгляд Оскара. Но больше она ничего и не говорила - лишь уткнулась в свою тарелку и продолжила есть, а в Оскара в тот день не влезла ни крупинка. Оскар проревел всю ночь и не прекращал плакать даже утром. Он лишь думал, думал, думал... " - Хотя мы и считаемся разумными созданиями, нам очень трудно взять в узду свои чувства " - сказала как-то раз ему Алекса в один из вечеров, когда они засыпали. И Оскар понял, что это про него. В одно мгновение он чувствовал яркую ненависть к своей сестре, а уже через мгновение ему снова хотелось вернуть ее любовь. В голове он прокручивал все слова сестры, все дни проведённые вместе, и чувствовал невыносимую боль от мысли о том, что ему невыносимо больно от разлуки с ней. Единственное существо, которое его любило, покинуло его. Мать никак не отреагировала, когда увидела его распухшее от рыданий лицо на следующий день. Клиент, который пришёл к ней, заметил его и тут же высмеял, а мать, к злости Оскара, даже не вступилась за него. Кано тут же скрылся в своей комнате и пообещал себе, что с этого дня будет сдержан в своих чувствах и не даст никому повода для того, чтобы высмеять его. Он хотел взять свои чувства под контроль, чтобы не плакать и не показывать своих слабостей, дабы не давать обидчикам ещё больше стимулов для издёвок. Так шло время, теперь без сестры. Он чувствовал острое одиночество, которое пожирало его изнутри, и упадок сил. Мать всё так же игнорировала его, хотя за пару месяцев она намекнула ему, начнёт искать клиентов, которые согласились бы заняться с ним сексом, ведь их семья с уходом Алексы лишилась части заработка. От её слов Оскар почувствовал ещё большее отчаяние. Спасением от постоянного угнетения были лишь мечты и работа по дому. Когда очередной клиент трахал его мать за стенкой, а тоска не давала здраво мыслить, он уносился в мир фантазий. Он мечтал о мире без Лубанга. Там всё совсем по-другому. Оскар представлял себе и семье. Он мечтал о большой семье, с заботливым отцом, с интересующейся его жизнью мамой, с Алексой, и с маленьким братьями и сёстрами. Оскару казалось, что он был бы хорошим старшим братом! Он представлял, что встретит милую девушку, с которой начнёт встречаться. В его воображении она была слегка пухленькой девушкой с обаятельной широкой улыбкой, русыми волосами и зелёными глазами, и встретились бы они в кафе или в красивом парке. Они бы много смеялись, Оскар бы целовал её в щеки и в будущем, когда бы они выросли, они бы завели детей. Оскар уже представлял двух их детишек, мальчика и девочку, и представлял, каким хорошим отцом он бы был. Подобные фантазии давали ему стимул жить - но когда он вновь понимал, что сидит на полу, в полуразрушенной холодной лачуге, а к матери пришёл новый клиент, который примется заниматься с ней сексом, а Алекса где-то там, далеко, и даже не навесила его... И Оскару вновь приходилось сдерживать слезы. Так он жил день за днём. Периодически попадались слишком громкие клиенты, периодически приходилось голодать, ведь даже на гречку не хватало, но Оскар жил. Он не умирал. Да, он был меньше и худощавее своих ровесников. Да, он был грязным, не следил за гигиеной и было удивительно, что его зубы не сгнили, а всего лишь на некоторых образовался кариес. Да, он был угрюмым, мрачным, нелюдимым ребёнком, который всё время проводил в фантазиях. Но он жил. Он учился сдерживать свои эмоции. Это казалось ему необходимым для воздействия с людьми в таком недружелюбном месте, как Лубанг. И, как ему казалось, в стенах дома он с этим справлялся. Жизнь шла своим чередом. Ему едва исполнилось семь, как в один день вся прежняя жизнь разрушилась. В дом пришёл новый клиент, и Оскар не ожидал ничего нового. Всё как обычно. Но в этот раз он ошибся. - Ах ты долбанная дрянь! Оскар услышал, что всё переворачивается в другой комнате. Раздались громкие визги матери. Оскар сразу же рванул на её крики, и открыв дверь, увидел страшную картину: мать, в одной потной футболке и трусах, бегала по комнате как сумасшедшая, пытаясь не попасться под руку клиенту, а тот бежал за ней со свекольно-красным от ярости лицом, и пытался схватить её своими здоровенными руками. Оскар побежал к ней и попытался оттолкнуть уже подбегавшего к ней незнакомца. Мужчина оглядел его каким-то диким взглядом, и Оскара до полусмерти напугали его расширенные зрачки и совершенно нечеловеческий взгляд, в котором не осталось ничего, кроме злости. Оскар упёрся руками в мужчину, намереваясь его хотя бы задержать, но тот внезапно поднял руку и со всей силы треснул свои кулачищем ему по голове, и Оскар с болезненным визгом свалился на пол, рефлекторно прикладывая руки к месту удара. Ему показалось, что весь мир пошатнулся, когда он свалился на пол, понимая, что ему слишком больно даже встать, и поэтому он остался лежать на полу, прикрывая голову, которую словно молнией ударило, боясь следующих ударов. Но следующих ударов не последовало - мужчина больше был заинтересован в его матери, которая попыталась выбежать из комнаты, когда внимание переключилось на Оскара. Но попытка побега не удалась. - Уйди отсюда! - громко закричала клиенту Роза, перепрыгивая через перевёрнутый матрас. Оскар хотел было встать, но ему было страшно вмешаться, да и всё ещё ему было плохо. К тому же мать даже не посмотрела на него, когда Оскара, её ребёнка, ударил какой-то мужик с улицы. Мать снова попыталась выбежать из комнаты, но клиент оказался быстрее - он подскочил, отшвырнув в сторону мешающий стул, и схватил её за волосы в тот самый момент, когда она почти выбежала из комнаты, и рванул на себя, вырвав из женщины отчаянный вопль. Оскар посмотрел на то, как мужчина поудобнее схватил его мать одной рукой за волосы, другой за футболку, и повалил на обшарпанный стол с такой силой, что и так хлипкое сооружение с треском развалилось. Остатки деревянного стола впились в спину и левый бок его матери, вызвав у неё новую порцию криков. Оскар на дрожащих ногах поднялся, всё ещё держась за голову. Там уже начала набухать здоровенная болящая шишка. Клиент схватил маму за волосы и рванул со всей силы на себя, прежде чем начать яростно избивать ее двумя руками. Здоровенные кулаки, силу которых Оскар только что узнал, врезались в её тело с таким хрустом, что Оскар задрожал, будто это его били. Всё это сопровождалось страшными криками матери, уже переходящими в громкие рыдания. Мужчина бил её, куда попадётся, но самые сильные, самые первые удары приходились на лицо. Мама пыталась заслонить лицо руками, но этого мужика это не остановило - он стал колотить её по рёбрам, груди, ногам. У Оскара от страха подгибались колени, и лишь благодаря тому, что он опирался то на стены, то на пол, он смог передвинуться к выходу из комнаты. Трясясь как осиновый лист, Оскар спиной вперёд вышел из комнаты матери, и последнее, что он увидел, так это то, что на мать сыпались новые удары, на этот раз среди которых были и удары ногами. Мать кричала от боли и страха, а клиент, рыча что-то нечленораздельное, продолжал избиение. Роза свернулась в клубок, отчаянно пытаясь защититься и уже умоляя его остановиться. Эта сцена осталась в памяти Оскара на всю жизнь и любые ситуации, так или иначе напоминающие эту, вызывали у него страшные воспоминания и парализующий ужас. Мальчик уже и не помнил, как вышел на улицу, пытаясь уйти от душераздирающих воплей матери, которые некоторое время всё еще раздавались в ушах. На улице буднично ходили люди: так, будто они не слышали душераздирающих воплей. И от их безразличия Оскару стало ещё страшнее. К кому ему идти? У кого просить помощи? Откуда ему знать, что другие взрослые ему не навредят? Страх настолько парализовал его, что он смог лишь сесть на ступеньки у ближайшего дома и трястить. От слез в глазах он едва не пропустил момент, как клиент матери вышел, уже не красный, и кажется, не такой разъярённый. Оскар боязливо выждал, пока он отойдёт, и как только мужчина скрылся из виду, мальчик выждал ещё некоторое время. Как только Кано убедился, что клиент в ближайшее время не вернётся, то тут же рванул домой, и не помня себя кинулся к матери. Она же должна быть здесь, так ведь? Он ведь просто побил её, да? И так хлипкая дверь раскрылась и отбившись от стены, с грохотом захлопнулась, а тяжело дышаший от страха Оскар взглядом искать маму. И нашёл. Её побитое тело валялось в углу её комнаты. Должно быть, она пыталась отползти от него в угол. Он, даже не дыша, направился к ней, надеясь, что ему просто кажется, что она сейчас очнётся, посмотрит на него. Она была настолько избита, что Оскар даже не понимал, откуда течёт кровь. Он легонько коснулся её и тут же отшатнулся - она стала холодной. Его мутило от ужаса, от паники, от запахов крови и вида мёртвого тела собственной матери, и он только отошёл на трясущихся ногах на несколько метров, как его обильно вырвало. Рвота вызвала слезы. Слезы - рвоту. Он блевал до тех пор, пока желчь уже не могла выйти изо рта, и обхватил голову руками, заходясь в новых и новых приступах плача. Стало ещё более холодно. Что ему теперь делать? Как он выживет без матери? К кому идти? Всё дошло до истерики. Он просто сел у трупа матери и принялся дальше рыдать, обхватив колени, совсем потеряв счёт времени. А где Алекса? Может быть, идти искать её? Но он даже не знает, где она! Да и Оскар ранее уходил только до маленького рынка, где покупал еду. А потом пришёл тот самый клиент, в сопровождении с двумя мужиками. Такими же, как и он. Как оказалось, клиент, убивший его мать, состоял в группировке, и от того был неприкасаем и мог себе позволить такое поведение. Оскар катался по полу, плакал, находясь в каком-то истеричном припадке, но те лишь вытолкали его из дома, оставив огромное количество синяков. Его мать не владела официально этим домом - он ей от родителей достался, чисто на словах, да и не волновало никого, что она жила здесь. В Лубанге были свои правила, и касались они всего. Человек мертв - пожалуйста, его еда, оружие, жилище теперь твои. Оскар был слишком мал, чтобы претендовать на этот дом и оттого в семилетнем возрасте остался один, на улице, в одних штанишках и майке. Да вот только разве в Лубанге кому-нибудь было до этого дело?