Когда погасло солнце

Свою гнедую кобылу Герда гнала изо всех сил. На повозке покачивалась Блум, что стонала от пронзившей ее боли. Рядом с ней – Сара, единственная из близких, кто в этот ответственный момент оказался рядом с ней. — Сара! — схватив наставницу за руку, Блум приподнялась и заплаканными красными глазами впилась в её лицо. — Я не дотерплю до храма, чёрт возьми! Останови повозку! Мне плохо, Сара, останови лошадь! Дом Герды рухнул на её глазах, а Сара в одно мгновенье успела соорудить защитный щит, что не предотвратил её травмы, но ослабил силу удара. Блум упала на живот и закричала настолько пронзительно и громко, что злополучные ведьмы её моментально услышали – на неё и свалились обломки дома Герды, что увеличило серьезность её травм и вызвало преждевременные роды. По ногам девушки потекла не вода, а кровь, а низ живота пронзила такая острая боль, что слёзы градом хлынули из голубых глаз. — Герда! — закричала Сара сквозь ветер. — Примем роды здесь, остановите лошадь! — На этой голой плоской земле? — не оборачиваясь, криком ответила Герда. — До храма всего несколько... — Остановите лошадь, Герда! — завопила Сара с новой силой, еле сдерживая себя чтобы не применить силу прямо на глазах простолюдинки. — Она уже рожает! Женщина тянет поводья, повозка с характерным звуком останавливается. Герда выскочила из седла, начиная хаотичными движениями рук раскладывать на абсолютно пустой земле такие принадлежности как плед, полотенца, не отличающиеся первой чистотой, и один бочок кипятка, не использованного для чая. Женщина делала всё скорее автоматически, чем целенаправленно – от потрясения она не осознавала в полной мере, что происходит, понимая лишь то, что нужно помочь роженице. Это её последняя беременная на практике, поэтому Герда знала, что ей нужно делать, что не скажешь о побелевшей на глазах Саре, которая несмотря на свою продолжительную жизнь, не знала как помочь рожающей детей соединённой силы. — Дыши, ты только дыши, — просит её Сара, укладывая на простыню. Блум разрывается в новом крике. Волосы её прилипли к лбу, а на глазах то и дело выступали горячие слёзы, безостановочно текущие по красному лицу. — Мне больно, Сара, больно... — шепчет она судорожно, словно находясь в лихорадке. Фея сжала ладонь наставницы и отказывалась отпускать, чувствуя себя уязвимой, слабой и беззащитной. Пока Герда кружила вокруг неё моча тряпки в воде, Сара пыталась успокоить фею, что испытывала дикий ужас и невыносимую боль. — Я знаю, милая, знаю... — пытается утешить Сара, но видит, что это бесполезно. Блум мечется в адской агонии, а кровь льет меж её ног как из ведра. — Но придется потерпеть ради своих детей, хорошо? Я обещаю, все скоро закончится... Блум вопит так, словно её режут тупым ножом на мельчайшие кусочки. Казалось бы, даже соседняя деревня слышит болезненные крики, в которых разрывается фея. У Сары от этого зрелища болит сердце, обливается кровью. Блум дышит чересчур тяжело и быстро, а пальцы Сары, которых она неосознанно сильно сжимает, ещё чуть-чуть и с хрустом сломаются. Меж ног феи располагается Герда, задирая подол её юбки до живота и прикрывая нижнюю часть тела белой простыней. Проходит одна минута, следом – вторая. Бывшая акушерка молчит, лишь пугает своим отстранённым взглядом. Пальцами она прикасается к коже феи, исследует её нижнюю часть слишком резко, а после, как только Блум вскрикивает от дискомфорта, судорожно выдыхает. — Ох, моя дорогая... — из глаз Герды невольно потекли слёзы. Руки её опускаются от бессилия. — Как же ты будешь мучаться... — Что такое? — нетерпеливо и взволнованно спрашивает Сара, рукой пригвоздив голову феи к земле. — Что случилось, Герда, не молчите же! — нервно восклицает она, теряя терпение. Страх на лице целительницы навевает на нее самые страшные мысли и ужасающие образы перед глазами. — Тазовое предлежание плодов не позволяет ей родить естественным путем, — негромкий голос Герды крупно дрожит. — Младенцы могут задохнуться и умереть... Это из-за травмы, да, из-за нее. Блум, милая Блум... Что же теперь делать? Мне жаль, боже мой, мне правда так жаль! Я не хочу это говорить, но... Сара, боюсь... — Герда несдержанно всхлипнула, закрыв покрасневшее лицо окровавленными руками. — Тебе нужно выбрать: либо мать, либо дети. Но мать... Мать не выживет в любом случае. Сара мучительно долго молчит. Не осознает, не хочет осознавать, какой выбор перед ней стоит, и выбор ли это вообще? Она живёт на этом свете вот уже сколько лет, даже не сосчитать... А такую боль испытывает впервые. Такую безысходность она успела позабыть. Она кажется такой нестерпимой, что хочется покинуть свою кожу, отключить сознание и превратиться в прах. В груди всё сжимается, и это доставляет физическую боль. Сара поворачивает голову — на неё болезненно смотрит живая Блум. Она ведь дышит... Как Сара может дать добро на её смерть? Как будет смотреть на то, как прекрасные голубые глаза станут стеклянными и угаснут навсегда? Ей кажется, что её поместили в лабиринт, где нет выхода. В темную комнату, где нет света. Что делать, как поступить? Как смириться с мыслью, что Блум уготовано место на небесах в любом случае? — Всё в порядке, Сара... — хрипло шепчет ей Блум в ответ. Сара знает, что и Блум этого хочет. Освобождения, облегчения. Не хочет испытывать боль, хочет обрести долгожданный покой. Она выберет детей, а не себя. Глупо надеяться на совсем другое решение. — Всё хорошо, слышишь? Не хорошо, думается Саре. Блум упрекала Дафну в том, что та не хочет бороться за свою жизнь, но сейчас делает тоже самое. Желает покинуть их ради того, чтобы вздохнули и увидели свет её дети. Блум не позволит Саре выбрать свою жизнь, а изменит ли это хоть что-то? Она умрет в любом случае. Без Валтора, без подруг, без родителей. Но с Сарой и своими детьми. Не такая плохая смерть, думает Блум. Мягкая улыбка сквозь горечь касается её сухих губ. — Это конец, не так ли? — всхлипнула Сара. Её тело пробивает мелкая дрожь. — Ты закроешь глаза и больше не встанешь на ноги, оставив нас одних? Отец твоих детей шкуру с меня спустит... Блум смеётся тихо, пытаясь игнорировать нарастающую боль во всем теле. Её дочери рвались на выход, не осознавая, что это стоит жизни их матери. — Я рада... — Блум судорожно вдохнула, сжимая ладонь Сары в своей и пристально заглядывая ей в глаза. — что ты со мной. — Ты даже не попытаешься? — глаза Сары полны слёз. Блум впервые видит наставницу в таком состоянии. Сара, что казалось всегда сильной, стойкой и несокрушимой, напоминала ребёнка, чья мать покидала его безвольно. — Не спеши прощаться со мной. Я не собираюсь отчитываться перед лордом за твою смерть и опекать твоих дочерей, этим ты займешься сама. Хоронить тебя слишком рано, слышишь? Ты – борец, Блум. Ты им рождена, такова твоя сущность. А если ты не захочешь бороться – Валтор достанет тебя с того света. Блум хотела бы что-то ответить, но острая боль вновь пронзила её живот. Что-то внутри подсказывало Саре, что Блум хотела сказать свои последние слова – дать наставления, признаться в чем-то. Но так даже было лучше – Сара не собиралась прощаться с ней, зная, что ни Валтор, ни Дракон не допустят её несправедливой смерти. *** Всё произошло как в тумане. За один миг, за долю минуты. Настолько быстро, что никто не успел и глазом моргнуть. Последнее, что они помнят перед роковым разрушением, – блестящие глаза Айси. За её спиной возникли её сестры, и, вопреки ожиданиям Лейлы, живая и полная сил Сторми глядела на них как на лакомых жертв. А после Айси взмахнула рукой и сёстры отлетели от злосчастного дома на несколько метров. Произошёл оглушительный взрыв – дом Герды почти взлетел в воздух под радостный с долей безумия смех ведьм. Дом обломился на потерявших сознание фей, грубые и тяжёлые обломки пали на хрупкие тела, а Блум, что упала вниз животом, Афина и Сара успели спасти от необратимых последствий. Относительно целой и невредимой оказалась Герда, которую Афина закрыла собой. Сестры-ведьмы с неописуемым наслаждением наблюдали за происходящим, радуясь мимолётному триумфу. Это было, как они сами и назвали, их эффектное возвращение. — Старые друзья, как я по вам соскучилась... Как поживаешь, Блум? В нашу последнюю встречу ты не была пузатой, — смеялась Сторми громко и заливисто. — Не сильно ударилась животом, фея? Не превратились ли твои щенки в лепёшку? Афина взревела на глазах. Одним взмахом посоха, который вдруг появился в её руке, она сделала из обломков дома жалкую пыльцу. Ведьмы, посмевшие навредить её детям и внукам, её подруге, смеялись так легко и звонко, что будто бы насмехались над животными в цирке. Опомниться сестры не успели, как отлетели ещё на несколько метров дальше, врезавшись в твердые дубы. Заминкой Афина решила воспользоваться – посадила на повозку Герду, Сару и уложила Блум, наказав им направиться в Храм Великих Нимф, где они найдут защиту и покой. Лошадь Герды поскакала необычайно быстро, и уже через несколько минут от них и след простыл. Афина помогла подняться дочерям из-под завала. Несмотря на большие обломки и хрупкость их тел, магия, что теплилась внутри фей, защитила их от серьёзных повреждений и травм. Сломанную руку Лейлы исцелила за мгновенье Афина – за это время ведьмы, что пришли в себя, грозной тучей вновь над ними нависали, обещая сладкую расправу. — Чёртовы ведьмы! Бесполезное сборище тупиц! Земля под их ногами содроглась, повеял буйный ветер, что взлохмотил их волосы. Небо заслонили собой чёрные хмурые тучи, каждый кто стоял возле остатков дома почувствовал резкую энергию – тёмную, невероятно сильную, из-за этого давящую и специфическую. Все знали, кому она принадлежала. Её они узнают из тысячи. В воздухе образовалось несколько черных сгустков материи. Позади них ударила молния, загрохотал устрашающе гром. Ветер разбушевался настолько сильно, что феи с трудом удержались на израненных ногах. Их подобно гиенам окружили нежеланные гости в темно-синих мантиях, что плотно закрывали их лица. Из материи начинали вырисовываться образы – два силуэта, обе – женские. Как по команде безликие люди обнажают лики – ближе всех к ним находилась Морана с безумным озорным огоньком в глазах, чуть поодаль Деймон, что самодовольно ухмылялся с уже победно-триумфальным видом, и Медея, позади него, с зверской, хищной улыбкой на губах, что поразительно напоминал оскал бешеной волчицы. Муза мгновенно обратила на неё внимание, заметила убийцу своей дочери в первую очередь. Лейла – Морану, что лишила её многих друзей, приятелей и товарищей, что сделала Ривена инвалидом. А взор Афины приковали не мелкие слуги, а их хозяйки – её родная дочь, которую любила больше чем себя, и родная внучка, за которую была готова отдать жизнь. — Здравствуй, матушка! — Джастинда расхохоталась так, словно перед ней плясал дворцовый шут. — Какая приятная встреча. Узнаёшь меня, свою дочь? Счастлива ты вновь видеть в меня в добром здравии? Не суди, матушка, эти безмозглые стервятницы должны были схватить лишь брюхатую суку – обрушить на вас затхлый домишко не входило в наши планы. Трикс потупили взгляды, зло зыркнув друг на друга. — Я разочарована, бабушка, — скривилась наигранно Аравис, коснувшись земли ногами. — Моя милая сестра вот вот родит, а вы не пригласили нас на такое грандиозное событие! А ты ведь женщина, что ухаживала за мной приличное количество времени. Я полагала, что я для тебя больше, чем враг народа. Видимо, я ошибалась. Очень жаль. — Ещё не поздно опомниться, Аравис, — выступила вперёд Афина, с мольбой заглядывая в некогда родные и невинные глаза. — Не такие ценности я тебе привила, не так я тебя воспитывала! Твоей душой овладел мрак, но все мы знаем, милая, что ты не такая. Не злая, не жестокая. Прошу тебя – откажись от войны, пока не стало слишком поздно... — Довольно, Афина, — грубо отрезала Аравис, сузив глаза. Не было больше привычного обращения. Перед ней теперь стояла нимфа Афина, а не женщина, кто в свое время был единственным человеком что защищал её и безвозмездно любил. — За бессмысленной беседой я теряю свое драгоценное время, лишаюсь терпения. Мы долго набирались сил укрывшись от всех вас, с трепетом в душе планировали незабываемое возвращение. Теперь всё будет иначе. С этого момента всё изменится. Мы больше не скроемся в тени, не уйдем на второй план. С этого мгновения начинается моя эпоха, мое господство – единственного существа объединенной силы... — Не единственного! — уверенно выступила вперёд Флора, имея ввиду дочерей Блум. Аравис на это лукаво улыбнулась, переглянулась с матерью и блаженно вздохнула. — Ты уверена, смертная? Казалось, весь мир сузился до этого момента и времени, до них всех, что стоят друг напротив друга глядя в полыхающие глаза. То, с какой интонацией, с каким выражением лица произнесла эти слова Аравис заставило фей и нимфу синхронно вздрогнуть от испуга и страха не за собственные шкуры, а за Блум и её детей. Им не составило труда понять – одна Сара не выстоит против артиллерии Аравис, каким опытным бойцом она бы не была. А разрывающаяся в схватках и, возможно, уже в родах Блум совсем лёгкая добыча, которая не то что атаковать, защитить себя не сможет. А если Аравис и вовсе навредит её детям ещё в утробе, но это значит и то, что она уже поработила всевозможные миры – то, что они отчаянно пытались предотвратить. Джастинда и её дочь всегда были на шаг впереди них, а в их логове не переставая образуются предатели, действующие из личной выгоды и уставшие носить на шкурах клеймо верного пса. — Если мне помешает хоть одна из них... — Аравис обращается уже к своим слугам. — Отдам на растерзание Всадникам Апокалипсиса. Трикс переметнули на них блеснувший по-дикому животный взгляд, полный желания и жажды крови. Деймон лишь усмехнулся, кратко кивнув, а Морана, казалось бы, видела в них не людей, а только мишень, стадо оленей, которых нужно застрелить и зарезать. — Мама, — Аравис очаровательно улыбнулась матери. — Это моя битва с моей сестрой. Я бы хотела, чтобы ты осталась во главе наших слуг и лично проконтролировала смерть каждой из этих шлюх. Джастинда ласково провела ладонью по лице дочери, и Афина невольно отвернулась от этого зрелища. Она была единственным родителем, которого знала Аравис. Джастинда никогда не была хорошей матерью, она не стала бороться за дочь, отнятую у неё при рождении, предпочла ей порабощение Магического Измерения. Аравис, всегда жаждавшая иметь любовь матери, не замечала все её недостатки, искренне верила в то, что Джастинда – жертва обстоятельств. Рядом с беспомощной девочкой была только Афина. Была той, кто был рядом в плохих и хороших мгновениях её жизни. То, как быстро Аравис забыла её искреннюю и чистую любовь, предпочтя ей удобно образовавшуюся Джастинду, несомненно, глубоко ранило нимфу – однако, об этом она не обмолвилась ни единой живой душе. — Кто посмеет атаковать нимфу будет иметь дело со мной! — громогласно кричит Джастинда, сотрясая землю. — Своей матерью займусь я самолично. Ну же, вперёд! Тьма, что источали Джастинда и её слуги, надвигалась необратимо. Женщина напоминала свирепую львицу, готовую вцепиться в горло феи, вставшей у неё на пути. Её слуги такие же как она – безумные, кровожадные, беспощадные, такие разные, но с одинаковыми интересами. Воздух словно стал тяжёлом от слияния магии – тёмной и светлой. Сторонницы света выстроились в боевой готовности, их трансформация слепила глаза, но служила вызывающей точкой, как красная тряпка для буйного быка. Феи не испытывали никакого страха и беспокойства, они готовились ради этого момента четыре упорных и долгих месяца. Они разделяли чувства противоположной стороны – жажда бойни, а после и победы. На передовой стояла нимфа Афина, с твёрдым выражением лица, с яростью в глазах и дрожащими от гнева губами. Однако её дочери атаковали первыми – точно и неожиданно, прямо как учила Сара. Джастинда воинственно закричала, это послужило сигналом для её слуг. Черные глаза Всадницы сверкали желанием пролить кровь и пропустить её сквозь пальцы. Первую атаку отбила Морана – её черная магия стала сильнее, настолько, что даже Аберфорт, ранее её одолевший, не смог бы выстоить перед ней на сей раз. Трикс вскинули руки вперёд, взмахнули ими рассекая воздух подобно лезвию. Голубые и фиолетовые сферы вырвались из их ладоней и врезались точно в Флору и Музу. Взрыв ослепил фей, их откинуло назад. От тяжести удара они пришли в себя не сразу – ведьм и их новые силы они, по уже известному сценарию, недооценили. — Убить! Перерезать горло, отрубить головы! — Джастинда вопила громко, настойчиво. — Замолчи, Джастинда! — мать, словно наказывая непослушного ребенка, отбросила её посохом в дерево, что развалилось надвое. Это не навредило Всаднице, только разозлило её. Джастинда вскипела на глазах, метнула на мать разъяренный взгляд. Женщину окутал густой темный туман, она взмахнула руками и громоподобно приземлилась на землю – незамедлительно произошел взрыв, охвативший почти всю округу. Деревня позади поля битвы взлетела в воздух на глазах нимфы и фей. — Твоя ошибка стоила им жизни, — заливисто рассмеялась её дочь. — Но они ведь всего лишь люди. Их муравьиные жизни ничего не значат, не имеют ни капли цены. Сборище ненужного мусора. Нужно очищать мир от мусора... — Ты не моя дочь, — прошипела Афина ошарашенно. В деревне разгорелся пожар, раздались болезненные вопли матерей, детей, людей и животных. Нимфа покачала головой, пошатнулась. — Ты убийца! — Не по твою душу я пришла сегодня, матушка, так возрадуйся же этому, иначе не простила бы я твоих вольных высказываний. Я всего лишь хочу создать мир без изъянов, разве это не похвально? — женщина оскалилась, взглянула как хищница на свою жертву. — Ты всегда замечала мои желания и стремления к безупречному миру любыми путями, но предпочитала закрывать на это глаза и считать, что твоя дочь не душегуб. Так кто виноват в этом хаосе, матушка? Афина не ответила. Некогда любимый смех дочери стоял в ушах, звеня проклятием. Чёрные и светлые сферы понеслись в небо, гудя и разлетаясь какая по чью душу. Одна угодила в Лейлу – она рухнула на спину, раздался болезненный хруст, кровь хлынула из ее рта. Крики её подруг раздались в ушах Лейлы, но единственное, что стояло перед глазами феи – облик маленькой дочери, которая ждала возвращения матери. Сфера, сбившая Лейлу, принадлежала Медее. Девушка расхохоталась окровавленной фее волн так, словно перед нею плясали сотни слонов. — Лейла! — воскликнула Флора и в один миг оказалась рядом с подругой. Фее волн невероятно повезло, что она не надломила спину. Занимавшаяся исцеляющей магией фея природы не смогла полностью излечить раны Лейлы, на это ей не хватило времени. Но кровь изо рта и носа остановилась, фея почувствовала себя лучше. Взлетела она минутами позже, но уже более слабая и уязвимая, чем была до. Тогда же Муза почувствовала треск внутри себя. Сердце пропустило кульбит, а чувства самопроизвольно отключились, заставив разум опустеть. В голове – шум. Перед лицом – милая малышка, застенчиво сжимающая подол платья Ванин. Её дочь, которую Медея умертвила. Её ребенок, умерший не успев родиться. А картина, что видела фея несколько минутами ранее – подруга, блевавшая кровью. С, возможно, ещё сломанными костями. Испытывающая, очевидно, нечеловеческую боль до сих пор. И всё это – Медея. Муза поднялась в небо, её крылья трепетали от напряжения и гнева. Блестящие сферы вылетали из её ладоней хаотично. Она не разбиралась что выпускает, главная цель – поразить злосчастного врага. — Ох, я помню тебя, милое существо, — Медея широко усмехнулась, без труда отбивая атаки. — Не твой ли сгусток крови и плоти я выжгла прямо в твоем чреве? Ты, как я погляжу, пытаешься отомстить... — она наигранно сочувственно вдохнула, покачала головой, а после обнажила белоснежные зубы и тихо хихикнула. — Но это не вернёт тебе твою дочь, фея, сколько не старайся. Это была последняя капля. Выдержка полетела к черту, терпение распалось на мелкие частицы. Муза перестала атаковать в одно мгновение, что вызвало недоумение у Медеи. — Ты слышишь это, Медея? — прошептала фея глухо. Стеклянные глаза девушки посмотрели на неё так пронзительно, что даже такой безумец как Медея осталась обескураженной. Так смотрела на неё в последний раз мать, что прижимала бездыханное тело младенца к груди, мертвого, по вине Медеи. Её ныне мертвая мать, обнимавшая труп её младшей сестры. — Я слышу звуки хаоса, который мы создали, — ухмыльнувшись, ответила девушка с полным отсутствием совести. — Нет, — покачала головой Муза. — Это слишком громкие звуки... Прислушайся... Слышишь биение своего сердца? Это ведь тоже мелодия. А я очищаю мир от плохих, негодных мелодий... Муза крепко сжала руки в кулаки. Медея с неким ужасом наблюдает за тем, как глаза феи напротив становятся белыми, потусторонними. Одна секунда – и Медея больше не может двигаться. Она хочет истошно закричать, но голос ее словно пропадает. Внутри всё сжимается, кровь застывает в жилах, лёгкие замирают. Всё в её организме не издает ни единого звука. Это доставляет невыносимую боль, но Медея не может об этом сказать, сообщить, завопить. Муза полностью контролирует её тело. — Ты не можешь произнести свои последние слова... — слова срываются с губ Музы. Белые глаза устремлены на измученную, скрученную Медею. — Ты слышишь эту сладкую мелодию? Твой последний выдох... Одно сконцентрированное движение руки – сердце Медеи разрывается на части. Звуки биения останавливаются по желанию феи музыки. Труп Медеи падает и содрогает землю. Муза опускается рядом с ним и как зачарованная смотрит на безжизненное лицо убийцы своей дочери – то, что она видела в самых сладких снах, наконец стало явью. Она свершила свою месть, и хоть это принесло долю облегчения, боли от этого не стало меньше. Медея была права – мучительное убийство не вернёт ей ребенка, и в этот момент Муза понимает, что вопреки их битве победителем вышла все равно не она. Морана закричала, когда лазурная сфера Стеллы пробила её грудь, выжигая внутренности. Если бы не черная кровь в её жилах, Морана отдала бы душу прямо на этой битве. Чернокнижница рассекает палочкой воздух, шепча под нос лишь ей известные заклинания из темной магии – и с ужасом понимает, что всё без толку. У Стеллы словно невидимая и нерушимая броня, защита, которую она не может пробить. Барьер, куда сильнее её безупречных заклинаний, отталкивает её магию и направляет на неё саму в бо́льшем размере. Глаза Мораны расширяются от удивления и ужаса. Какой бы искусной чернокнижницей она бы не была, против божественной силы реликса не выстоит никто. — Сёстры! — вскричала Айси. — Это наш шанс на расправу! Стеллу и Флору окружили ведьмы во главе с Мораной. — Мы не виделись почти год! — сверкнула глазами Сторми. — Как долго я ждала нашей встречи, нашей великой битвы! Вы ведь не ожидали такого поворота событий, не так ли? — Могли догадаться, — огрызнулась Флора. — Вы ведь прислуживаете всем, кто даёт вам хоть каплю власти. И без силы, дарованной Джастиндой, вы ничего из себя не представляете... — У нежной феи природы прорезались зубки, стоило разделить ложе с Всадником Апокалипсиса? — ядовито ухмыльнулась Айси. — Ты ведь тоже без его расположения ничего из себя не представляешь. Отвратительная шлюха... В наших ранних столкновениях ты хоть имела достоинство. Флора не помнит свои действия дальше, чувства, которые испытала после слов Айси. Она первой ринулась в бой, вцепилась в тело опешившей ведьмы и вместе с нею рухнула на твёрдую землю. Сестры кинулись на помощь Айси, в то время как Морана и Деймон с двух сторон начали атаковать фею солнца – одна черной магией, другой мощными силовыми ударами. Волосы феи, словно сотканные из чистого света, развеваются по ветру, глаза, пылающие огнем, сияют жаждой победить. Чернокнижница рассмеялась и мгновенно палочка её начала источать дым, не переставала сочится густая чернота. Вокруг неё дрожали призрачные руки теней, скрюченные и готовые разорвать фею солнца на куски. Это были её темные духи, те, что давали ей сил из книги. Несущие смерть – символичнее некуда. Тело Деймона растянулось, кости захрустели, и в следующий миг на его месте уже скалится клыкастое существо. Из горла вырвался рык, маг понял, что силовыми ударами её не пробить, а вцепиться в горло, учитывая обычный человеческий фактор смерти, казалась более перспективной идеей. — Выпотрошим ей грудь! — скомандовала Морана. — Достанем реликс! Госпожа обрадуется, получив обратно свою прелесть... Морана ударила ногой землю, взмахнула рукой. Тени её как по команде окружили фею, дезориентируя. Стелла незамедлительно выставила блестящий щит вокруг себя, что так же защищал её от неожиданных нападений Деймона в облике зверя. Стелла, не желая больше защищаться и решив атаковать в ответ, вскинула руку вверх, и из её пальцев вырвались солнечные копья. Они вонзились в землю, разрывая её, покрывая округу ярким светом, заставляя чернокнижницу вскрикнуть от жара и боли. Зверь снова попытал удачу. Встал на защиту поражённой Мораны, метнулся к фее, подставляя себя под удар и превращаясь в гигантского драконоподобного существ, пасть которого раскрылась, готовая сомкнуться на её горле. Фея успела взмыть в воздух, её крылья разорвали тьму. Она использует мощь не только собственной силы, но и силы реликса. Яркая оранжевая вспышка разорвала поле боя. Чернокнижница истошно закричала — её плащ загорелся, тени растворились в дыме и покинули её, палочка выскользнула из рук. Она повергнула Морану. Деймон, что наблюдал за живой, но ослабленной и травмированной возлюбленной, сжал руки в кулаки. Глаза его налились красным. Флора не только отбивалась от ведьм, но и нападала на них с безудержной яростью. Они были правы – прежней феи природы, что никогда не использовала свою силу на полную мощность, больше не было. Она атаковала так, как наставляла Сара, как учил Огрон. Её ядовитые растения с шипами душили Айси, посмевшую обозначить её дешёвой шлюхой, Дарси была поражена солнечной вспышкой Стеллы, а Сторми служила марионеткой Лейлы – фея контролировала воду в темной крови ведьмы, тем самым доставляя ей боль и полностью ею управляя. — Стелла, берегись! — закричала Флора, заметив бойню неподалеку себя краем глаз. Стелла отозвалась на её зов, обернулась, но слишком поздно. Как в замедленной съёмке она видит перед собой зверя, что находился в нескольких сантиметрах от её горла с разинутой пастью. Фея не успела среагировать, все произошло в одно жалкое мгновенье. Однако боли не последовало – вместо этого Стелла с ужасом наблюдает, как заместо её глотки зверь зажимает в окровавленных зубах небольшую розовую птицу, взявшуюся словно из ниоткуда. Кости птицы хрустнули, из груди вырывается последний звук, светлые глаза закатываются и закрываются. Деймон выбрасывает птицу на землю, вновь превращается в человека. И вот на твердой поверхности уже не раненое животное, а их подруга, что разделяла с ними все счастья и невзгоды, что провела с ними время в Тессерисе как птица-хранитель. Текна полностью обнажённая. Однако белую кожу феи полностью покрывает кровь, а сухие губы мелко дрожат. Деймон отходит на несколько шагов назад, не желая признавать поражение. Стелла, осознав, что произошло, вскричала так громко, что земля сочувственно содрогнулась. Флора и Лейла, наблюдавшие за всем этим и не успевшие отреагировать, потеряли на время ориентир во времени и пространстве, что дало их противникам преимущество. Трикс сшибли Флору совместной сферой, Сторми вонзила в грудь Лейлы тёмный грозовой шар. Обе феи рухнули на землю неподалеку умирающей Текны. Лейла потеряла сознание мгновенно, а Флора, обездвиженная но с ясным сознанием, беспомощно и безмолвно глядела в глаза Текны в последний раз. Фея природы хотела что-то произнести, но тело отказывалось ей подчиняться, парализованное темной магией. Текна смотрела на неё неотрывно и тоже пыталась сказать слово – ей не позволяло это сделать нестерпимая, адская боль, заполнившая каждую клетку её израненного тела. — Текна! — завопила Стелла, опустившись рядом с ней. Она потянула обнаженное и теплое тело на свои колени, хаотично вгляделась в бледное лицо. — Что ты здесь сделаешь, черт возьми?! Зачем ты так поступила, зачем прикрыла меня собой?! — Расчёты получены... Судя по логическим данным я умираю, не так ли, Стелла? Это было не напрасно... Механизм моей смерти уже запущен, процесса не избежать... — Помолчи, Текна, молю тебя. Побереги силы, потерпи немного. Я обязательно тебя исцелю, у меня ведь реликс. И я... Я... — Стелла крупно задрожала, слёзы хлынули из её глаз. Голос сорвался, предательски охрип. Тело феи содрогнулось, осунулось. — Я перехожу в обновленную и улучшенную форму жизни... Если мои подсчёты верны, то я покину вас в семь секунд ноль шесть минут... — Я ведь просила помолчать! — закричала Стеллы, судорожно всхлипывая. Слёзы феи капали на лицо феи технологии, смешиваясь с пока тёплой кровью. — Я помогу тебе, помогу! Только нужно собраться с мыслями... — Вероятность того, что я выживу, равняется нулю, — Текна приложила все силы, чтобы произнести свои последние слова. — А вероятность того, чтобы вы наполните будущее светом счастья, равняется ста процентам... Стелла испачкалась в крови Текны. Тело Текны стало холодным мгновенно, но Стелла не обратила внимание на это странное явление. Вместо этого она крепче сжала её в объятиях, будто могла оставить рядом с собой, вырвать её из рук смерти. Рядом с ней опустилась Муза. Неверящим, отстранённым взглядом она посмотрела на Текну, пошатнулась, еле сдержав равновесие. По звукам она поняла – Текна не дышала. Муза зашлась в отчаянном крике, громким, рваном, полном боли, горя, неверия. Рухнула на колени перед бездыханном телом, вырвав его из рук Стеллы, и начала судорожно искать признаки жизни, вернуть к себе. Но единственное, чем ответила Текна, это тишина. Гулкая, пугающая, жуткая. Стелла больше не рыдала, замолкла в одно мгновение. Янтарные глаза выражают ледяную ненависть, жажду отомстить. Голос, которым она шептала тихие проклятия, был холодным, отчужденным, полным чего-то поистине тёмного. Муза не обращала на неё внимание, укачивая тело подруги словно убаюкия маленькое дитя. Щекой Муза прижималась к её лбу, лила слёзы на лицо, не плакала, но выла раненым волком, прикрыв глаза измученно. — Вы убили её! Убили! — вдруг закричала Стелла. Деймон встал за спиной своей госпожи, придерживая потрепанную Морану. Трикс, на удивление, не выражали яркой радости от произошедшего. Видимо, потеря давнего врага сказалась на них тоже, повлияв довольно необычно. Стелла же с ужасом видит нимфу Афину у ног Джастинды. Не было понятно, мертва ли женщина, либо без сознания – смерть Текны она застать не смогла. Стелла рванулась вперёд, глаза вспыхнули как магические сферы в её руках — в них горело желание крови и расплаты, нестерпимое, болезненное. Джастинда глядела на неё пронзительно и пытливо, словно расценивая, будто бы пытаясь добраться до её души, выпотрошить, почувствовать на вкус её натуру. Не успела Стелла среагировать, как Джастинда, предвидев нападение, создала в руке свекнувший клинок – Всадница Апокалипсиса замахивается, и со всей силы вбивает острое лезвие в тело не сумевшей атаковать феи. Клинок вонзается в грудь феи, та мгновенно падает на колени, а после и на землю. Кровь хлынула из её рта, пачкая землю. Музу, что прокричала её имя и кинулась защитить, Джастинда одним движением руки пригвоздила к твердому дубу, выбив из груди болезненный выдох. Раздался хруст её костей, фея ударилась затылком об дерево – глаза её закатываются, тело же обмякает в долю мгновения. — Я бы хотела позволить тебе истечь кровью, фея солнца и луны... — тихо, тягучим голосом произносит Джастинда, проведя по грязным волосам Стеллы. — Но у тебя есть то, что принадлежит мне. И пока я не вырву его из твоей груди, не видать тебе освобождения... Тьма рассеивается, но пожар, уничтоживший деревню, не останавливается, умертвляя живую землю. Флоре же остаётся лишь беспомощно наблюдать, как Джастинда и её прислуга покидают поле битвы, забрав с собой и Стеллу. Эта земля исцелит её, но она уже давно пропахла смертью. ***

Тем же временем

Боль накатывала снова и снова, безжалостно и беспощадно, словно её малыши решили разорвать её изнутри чтобы поскорее выйти в жестокий мир. Блум не ощущала ни начало родов, ни продолжение, ни сам процесс, для неё всё это выступало одной лишь болью. Она заполнила все фибры её души, каждую клеточку в теле, все внутренности, организм и разум, превратившись в сущий кошмар, ад на земле. Пекло словно не заканчивается, вновь и вновь испытывая её прочность – казалось бы, ещё немного и самолично станет умолять о смерти. Голос Герды, что-то ей говорящий, звучал глухо, как сквозь пелену. Блум сжала челюсть до треска в зубах, напрягла все тело, игнорируя крики Герды прекратить. От нахлынувших чувств она не соображала, не понимала, что делать и как. Блум выкрикивала мольбы остановить это безумие, ногтями вцепилась в Сару и живот, ощущая, как кровь обжигает кожу бёдер. Боль резко и неожиданно пронзила позвоночник, гулко отдаваясь в каждом нерве. — Единственный способ спасти младенцев это разрезать ей живот, — прошептала Герда Саре. — Но мои ножницы недостаточно острые, чтобы сделать это без риска болевого шока, — произнесла она со слезами на глазах, дыша тяжело, почти панически. — Но я что-нибудь придумаю... Я помогу! Да, помогу... Блум же задыхалась, жадно хватала ртом воздух. Она не ожидала безболезненных родов, но такой степени боли не была бы готова никогда. — Борись, Блум, пожалуйста! — Сара умоляла её, сжимая руку. Фея пламени дракона хотела бы сказать, что её мольбы бесполезны, но даже открыть рот, не закричав, она не смогла. Герда вот было достала ножницы из своего скромного арсенала, как вдруг неподалеку раздался грохот. Блум была так занята своими физическими ощущениями, что не сразу распознала темную, самую ненавистную ей энергию. — Ох, какая картина развернулась передо мной! Я бы не простила себя пропусти я это зрелище. Знакомый голос, знакомая аура. Блум замолчала, подняла голову, игнорируя тяжесть в теле. Глаза её расширились от шока и ужаса, боль мгновенно ушла на второй план, уступив место неподдельному изумлению. Аравис плавно опустилась на землю, сопровождаемая едким густым дымом. Она совсем не изменилась с их последней встречи – выглядит безупречно, но источает страшную, жуткую ауру. Дьявольские глаза пылают огнем в адском котле, обещают все мучения и пытки, которые может придумать её больной разум, безумное сознание. Губы растянулись в довольной, манерной улыбке, словно она смотрела на дичь, которая наконец попала в капкан. Сара не запомнила её такой. Она запомнила её совсем другой – невинной малышкой, доброй и улыбчивой. Вне сомнений, темная сторона Аравис поработила её, превратив в совершенно другое существо. В чудовище. — Аравис... Леди Смерть засмеялась, широко-широко улыбнулась. — Знаю, ты не ожидала меня видеть. Думала, что я явлюсь перед Всадниками Апокалипсиса, не сумев разоблачить вашу хитрость. Ты недооцениваешь меня, сестрёнка, в этом твоя проблема... О, дорогая, ты не представляешь, каких усилий мне стоило дождаться этого момента. Как я скучала по твоему испуганному выражению лица! Блум стиснула зубы, подавила очередной крик. — Как ты нашла нас, Аравис?! — Сара закрыла собой Блум. Герда, что ничего не понимала, переводила полный ужаса взгляд с Блум на появившуюся в воздухе незнакомку, что выглядела как настоящее исчадие ада. Аравис театрально вздохнула, закатила глаза, и шагнула вперёд, двигаясь с особым энтузиазмом. Блум встрепенулась, схватила руку Сары и свой живот. — Вам определённо не везёт со слугами, Ларе Боне. Я бы вновь присмотрелась к ним: не я ваше проклятие, а предатели, окружившие вас со всех сторон. Её скользкий взгляд взметнулся к животу феи. — Нет… — прошептала Блум. Страх обрушился на неё снежной лавиной. Руками она обняла живот, тело её лихорадочно дрожало. — Моя милая шлюха-сестра... — пропела Аравис, покачав головой. — Ты даже на ноги подняться не сможешь, не говоря уже о защите этого недоразумения. Позволь мне вспороть тебе брюхо, и я обещаю, что тебе не будет больно. Не нужно разводить трагедию, я ведь не настолько плоха, чтобы ты хотела убить меня используя в качестве оружия свое дитя... Я заберу на себя участь убийцы, и я же даю тебе выбор. Оставь себе хоть достоинство, ведь другого у тебя ничего не осталось. — Замолчи, Аравис! Прекрати этот ужас! — воскликнула Сара. Аравис, стиснув зубы, одним взмахом руки отбросила наставницу фей на несколько метров назад. Блум закричала, а после с ужасом осознала, что осталась один на один с кузиной. Только в отличии от нее, фея действительно была беспомощна. — Как ты не понимаешь, Блум? Почему ты не разделяешь мои взгляды? Твой выводок – ошибка. Они не должны жить, не имеют права на существование. Если они выживут, то непременно разрушат то, к чему я так долго шла. То, за что кровью боролась моя мать, то, что упорно строил мой отец. Я дам тебе всего один шанс, сестрёнка... Убей их своими руками. И я оставлю тебе в живых... — Нет! — выплюнула в лицо Аравис Блум, перебив её. Взгляд Леди Смерть мгновенно изменился. Она выпрямилась, взглянула на сестру стеклянными глазами. Не такой ответ она ожидала услышать. — Что ж... Это твой выбор. Весьма досадно. В таком случае, ты будешь наблюдать за тем, как я пущу кровь твоих детей. Как убью их с особым зверством на твоих глазах. Их плач будет звенеть в твоих ушах. Их взгляд перед смертью будет перед твоими глазами до последнего твоего вздоха. Ты будешь винить себя, корить, ненавидеть. Ты будешь жить с этим бременем до самой смерти. Боль будет такой сильной, что ты не выдержишь и самолично перережешь себе горло. А сейчас ты станешь беспомощным зрителем чудовищной смерти своих детей, которых их мать не смогла спасти. Они будут цепляться за жизнь, но я не позволю им встретить следующий рассвет, — каждое слово Аравис произносила с диким садизмом, с безумным желанием, со страшной жаждой крови. Блум зарыдала, не сдержавшись, и Леди Смерть разорвалась в громком смехе. — Будь послушной и хорошей девочкой, и, так уж быть, я не буду долго их мучить. У нас, как никак, одна кровь... На ладони Аравис образовался светящийся огненный шар, которым она намеревалась пронзить живот сестры. Вот было Аравис замахнулась, как Герда успела среагировать быстрее Блум. Блум завопила от ужаса и прикрыла глаза испуганно, когда Герда, приняв удар на себя, превратилась в пепел на её глазах, осев на ней. Послышался раздраженный возглас кузины, но Блум не переставала кричать – то ли от болезненных и тугих узлов в животе, то ли от увиденного кошмара. — Спасайся, Блум! — раздался позади голос Сары. — Я задержу её! Дальше всё прошло как в тумане. Наставница рывком поставила роженицу на ноги магией, и, приложив все свои усилия, повалила Аравис на землю, огненной рукой полоснув её по щеке. Сара успела в последний момент телепортировать Блум, после чего сама получила удар прямиком в грудь. Разгневанная Леди Смерть замахнулась смертоносной атакой, но Ларе Боне сумела выстоять против него – и тогда Аравис действительно оценила всю мощь противницы, признав силу и опыт бывшей прислужницы матери. Где-то в далеке ударила молния. — Я не позволю тебе удрать, Аравис, — Сара встала в боевую позу, вскинула руки. — Я присматривала за тобой в детстве, помнишь? Афина не позволяла мне тебя ругать. Уж тогда нужно было как следует воспитать тебя... — Я не забуду твое предательство в сторону моих родителей, — Аравис оскалилась. — И хоть они уже отомстили, я ещё не покончила с тобой. Я не отомстила за то, что ты, великая воительница, променяла нас на Всадников Апокалипсиса. Твое поведение опечалило мою мать... А я не прощаю тех, кто печалит мою мать. — Отомстили? — изумилась Сара. Руки её повиснули в воздухе, так и не сделав атаку. — О чем ты говоришь? Ты просто сбиваешь меня с колеи... — Как поживает твой сын, Ларе Боне? — Аравис ядовито ухмыльнулась, посмеиваясь. — Мне не терпится открыть тебе страшную тайну... Ты хочешь знать её? — Аравис выдержала интригу, наслаждаясь непонимающим выражением лица Сары. А после, сотрясая округу, вываливает то, что Сара не ожидала услышать. — Твой ребенок не умер в тот день. Он жив, он вдали от тебя. Ты считала его мертвым и почти покончила с собой из-за этого – это высшая степень наказания за твое бесчестие, дорогая няня. Живи с этой истиной, ведь ты никогда не воссоединишься со своим выблядком... Видела бы ты сейчас свое лицо. Чистейшее удовольствие. Но мать, наверняка, не будет в восторге от того, что я проболталась... Что ж, это определенно стоило того. Эта битва была проиграна не начавшись. *** Храм Великих Нимф предстал перед, задержавшей от восхищения дыхание, Блум. Он был небольшим, но великолепие его лишало дара речи. Белоснежный, без единой пыли и грязи мрамор сиял при солнечном свете, и казалось, что каждая плитка здесь имеет душу, свою жизнь. Безупречно высеченные колонны тонкие, сделанные словно самым искусным мастером, — они возносились к небу, словно стремились к нимфам в высшие небеса. Не было дверей, но Блум знала, что её впустили. Внутри – светло, ибо не было стен, лишь колонны; прохлада, запах цветов, будто бы райских. В сердце храма – фигуры нимф. Каждая в разной позе, у каждой разные атрибуты в руках, которые у некоторых отсутствовали вовсе. Все они нетронутые временем, застыли, но смотрели с такой жизнью, горящей и процветающей, что Блум невольно вздрогнула. Казалось бы, статуи вот вот заговорят, оживут, укроют её от всех бед и невзгод. Но этого не происходит, и души нимф словно покинули её. Блум, не выдержав, падает на колени. Она рухнула на спину прямо посередине храма, держась за живот. Она лежала на холодных каменных плитах, тяжело дыша и понимая, что оттянуть момент ей никак не получится. И не было никого, кто смог бы защитить её, помочь, уберечь её детей от появившегося неожиданно врага – она осталась совсем одна. Боль нахлынула резко. Фея разрывается в новом крике, осознавая истину – её дети умирали. Задыхались внутри неё, убивая тем самым и её. Жизнь покидала их одновременно. Грудь хаотично вздымается, а тело бьёт крупная дрожь, когда Блум наконец решается создать в ладони огненную сферу. В голубых глазах стоят слёзы – от страха, от боли, от незнания будущего. Блум шумно набрала в грудь побольше воздуха, прикрыла глаза и всхлипнула, а после одним рывком впечатала ладонь в живот, вонзая горящий шар в кожу. Блум завопила так громко и болезненно, что фигуры нимф вздрогнули, а храм пошатнулся. Казалось бы, души нимф окружили её, окольцевали, помогали ей черпать силы, протягивали призрачные руки. Блум ощутила их присутствие, чувствовала, что они даруют ей силы продолжать процесс, не позволяли её детям захлебнуться кровью. Кожа феи обгорела, кровь брызнула мгновенно, запачкав одежду, украсив плитки ярким алым. Боль дезориентировала её, ослепила, лишила чувств, а весь мир сузился лишь до этих ощущений. Но вопреки всему Блум удалось не убрать руку, не разорвать сферу. Пламя вскрыло её утробу, но малышей не тронуло. Её маленькая малышка, чье сердце уже билось. Она чувствовала звук биения, ощущала собственным сердцем. Блум вытащила дочь двумя руками, дрожащими пальцами освобождая свою утробу от кричащего окровавленного существа. Души нимф кружили вокруг дитя, вглядывались в его личико, вдыхали жизнь, даровали дары – тонкая белая ткань, что покоилась на плечах одной статуи, под порывом ветра опустилась на плитку. Блум укрыла свою дочь этой тканью, а после незамедлительно приступила к спасению второй дочери. Её вторая малышка меньше и ростом, и ещё ощутимее весом. Она не вскрикнула, не заплакала. Совсем не шевелится, глазки её закрыты, девочка не дышала. Её собственный крик ужаса звенел в ушах, пока она трясла её отчаянно, умоляя вернуться к ней. — Прошу, помогите! — Блум разрыдалась, обращаясь к призракам прошлого. Души нимф, многочисленные тени переглянулись, а после вдохнули синхронно, словно ударил буйный ветер. Её младенец незамедлительно заплакал, сжимая крохотные ручки и подрагивая тельцем. Блум засмеялась сквозь слёзы от переполняющего её счастья. — Я благодарю вас, нимфы прошлого... Ты жива, мое солнце, ты жива! — и принялась целовать кричащего ребенка в личико, благодаря всех святых. Тогда и Блум ощутила самое сильное чувство, которое не было ей доступно раньше – материнскую любовь. Храм был её убежищем. Она родила своих детей в священном месте, её малышки получили небесные дары от самих нимф прошлого. Белый мрамор, фигуры, окружившие её, призраки святых женщин — всё казалось нереальным, божьим благословением. Её тело было слабым, истощённым, рана на животе горела адским огнём. Но всё это было не важно, второстепенно. Она больше не ощущала боли. Главное – её дочери, плачущие, живые. Она держала их так крепко, как позволяли дрожащие руки, прижимала к груди, слышала сердцебиение и дыхание. Блум разрывается от любви к ним. Она не представляла, что может любить так сильно – фея поняла, что была рождена стать матерью настоящих чудес света и небес. А потом раздался громкий звук. Как окончание всего светлого, хорошего, теплого. Как смертный приговор, как тьма, поглотившая свет. Храм Великих Нимф затрепетал, зашатался. Было ясно, что тьма осквернила священное место, память великих нимф. Шаги, что раздавались все ближе и ближе, были уверенные, но ласковые. Аравис, за спиной которой стояла тьма в истинном и злом обличии, улыбалась ей плотоядно в проёме храма. У Блум стынет кровь в жилах. Сестра пришла по её душу. — Ты ведь не думала, что Ларе Боне сможет одолеть меня? Я нашла тебя, сестрёнка, — её голос, мелодичный и певучий, вопреки звучанию был полон жажды крови, злобы и предвкушения. Души нимф, разгневанные и разъярённые, не встретили вестницу ужаса, хаоса и разрушения с раскрытыми объятиями. Воплощение зла и тьмы, всего самого плохого, узница крови и смерти – ей не было места в священном храме, которого она испачкала, запятнала своей аурой, неблагими намерениями, чёрной душой. Они взметнулись вперёд, защищая Блум и настоящих детей объединенной силы, оставляя после себя призрачную тень. Аравис, не менее разозленная, издала низкий рык и руками рассекла разъяренных призраков – те мгновенно испарились, будто бы их и не было. Блум в ужасе закричала, крепче прижав детей к груди. Она поняла, нет у неё больше никакой защиты. — Глупые призраки полагали, что обезопасят тебя и храм. Как самонадеянно, — небрежно усмехнулась Аравис, блеснув яркими глазами. — А реальность, сестрёнка, такова: мёртвым никогда не одолеть живых. На лбу Блум выступил холодный пот. Она попозла назад, сжав кричащих младенцев слишком сильно. — Не подходи, — сломанный голос Блум вызывал лишь жалость. — Это мои дети! Ты не посмеешь отнять их у меня... — Действительно? — кузина шагнула ближе. Подолы ее платья и плаща мягко касались мраморных плиток, окрашиваясь в кровь сестры. — Ты совсем не узнала меня, Блум. Я расцениваю это как поражение. Значит, я недостаточно жестока, чтобы это запоминалось. Всё произошло за долю секунды, слишком быстро. Легко и слишком неправильно. Её маленьких малышек вырывают из её объятий, под болезненный крик их матери. Аравис не держит их в руках, удерживает в воздухе с помощью магии. — Нет! Не забирай их, прошу тебя! Блум не могла подняться, ломка в теле и жжение в районе живота не позволяли ей даже пошевелить руку без боли. Фея бьётся в беспомощном диком ужасе, пытается воссоздать сферы в ладонях, которые теперь её не слушаются, ноги отказываются поднимать туловище. Блум оставалось лишь молить. — Вот какие они... До недавних пор я была единственным представителем объединенной силы. А теперь передо мной мои племянницы, по совместительству кузины. Это конец, Блум, — тихо произнесла Аравис. Эту улыбку на её губах фея пламени дракона никогда не смогла бы забыть. — Я победила. А после – растворяется в воздухе, вместе с её детьми. Больше не слышен плач и крики её дочерей, оскверненный храм опустел, потерял былое величие и великолепие. Вопль матери, потерявшей своих детей, доходит до ушей самих Всадников Апокалипсиса. * — И давно она уже так сидит? Во Дворце Ночи сегодня особенно тихо. Лианна и фрейлины позади неё с беспокойством смотрели на будто бы безжизненную Блум. С похищения Стеллы и детей прошел ровно день. Мир потерял все краски, ныне не имеет никакого смысла. Он больше не цельный, не живой, не нужный — она растворяется в тьме, заполнившей этот мир, не имеющий ни капли цены для нее. Она дышала, но не жила, а лишь существовала. Казалось бы, с болью и горем, что не покидали её ни на миг, невозможно смириться. Дети. Её маленькие беззащитные малышки, которых она держала на руках мизерное количество времени. Их сердцебиение, дыхание, живой плач и громкие крики – всё это исчезло в одну страшную, безжалостную минуту. Комната Блум во Дворце Ночи пуста, так же, как и в ее душе. Создаёт полумрак еле пробивающийся солнечный свет. Фея раскачивается в кресле, сидит на нем днями и ночами, не шевелится, не притрагивается к еде и воде, не спит. Несмотря на убеждение близких, Блум лишь покачивается на кресле, прижимает к груди ткань, которой были обернуты её дочери, и плачет. Плакала поначалу громко, после – тише, всхлипывая. Поднося ткань к носу и выдыхая еле уловимый запах своих детей, Блум словно превратилась в безжизненную куклу. В живого трупа. Сердце её будто бы раскромсали на части, а после засунули обратно, заставив биться. Слёзы текли по лицу не переставая. Такую боль она никогда не испытывала, такую боль она почти не выдерживает. Она трепетно ждёт, что вот-вот услышит их плач, но вместо этого — звенящая тишина. Когда наступает ночь, Блум поёт в пустоту хриплым голосом колыбельную, которую пела ей Ванесса. А после вспоминает колыбельную Марион, гадая, какая бы из них понравилась её дочерям. Но скорбит она не только по своим детям. Её боль в стократном размере увеличивает потеря Текны. Подруга, сестра. Близкий человек, смерть которого она не представляла. О ней она узнала совсем случайно – фрейлины проболтались. Теперь и её нет. Как и всего остального. Губы, сухие и треснувшие, крепко поджаты, ногти вонзаются в кожу, но боль не возвращает её к жизни. Она больше не плачет, слёзы давно кончились. Теперь в ней — пустота. Она смотрит в окно, но видит перед собой моменты жизни Текны, своих детей, всех близких и родных, беззаботное детство и юность. Она слышит шум ветра, тихие переговоры за дверью, но они больше ничего не значит. Она больше не живая. — Блум, — тишину, царившую в комнате, бесцеременно разрушает знакомый голос. Не спрашивая разрешения, к ней проходит Флора. Выглядит подруга не лучше неё: огромные синяки под красными глазами, побледневшее лицо, горе от утраты во взгляде. На ней чёрное строгое платье, в котором она будет хоронить Текну. Отважная фея будет доставлена на родину, Всадники Апокалипсиса позволили им провести подругу в последний путь в её доме, Магическом Измерении. Блум же к своему траурному платью не притронулась. Лишь уставилась в одну точку безжизненным взглядом. — Я слышала, как ты пела несколько минут назад, — Флора не знает, с чего начать разговор. Она сама еле держится, ей самой хочется убежать, избавиться от боли. Но вместо этого она стискивает зубы и глубоко вздыхает, игнорируя собственные чувства. — Это колыбельная твоей мамы? Чудесно, что ты поешь своим дочерям, я уверена, они тебя услышат где бы они не были... — Я пела не им, — отвечает Блум глухо. — А Текне. Флора не выдерживает. Фея рухнула перед Блум на колени, сжав её ладони в своих. Она заглядывает в голубые глаза подруги с мольбой, почти слезливо. Блум не глядит на неё, убивает своим равнодушием. — О, Блум... Я не знаю, как тебе тяжело, как тебе больно. Но, пожалуйста, пожалуйста... Проведи Текну в последний путь вместе с нами. Она заслуживает этого! Я прошу тебя... Мы должны попрощаться с ней. — Зачем прощаться? — Блум выдернула руки из крепкой хватки Флоры, вновь прижимая белую ткань к лицу. — Я хочу вновь увидеть её. Не помню, когда в последний раз обнимала её... Флора, всхлипнув в ладонь, поднимается на ноги, и не говорит больше ни слова. Она пулей срывается с места, выбегая из комнаты Блум и чуть ли не сбивая фрейлин. Флора оставляет её одну с демонами наедине. *** Когда-то их было шестеро. Теперь — только пятеро. Между Музой и Лейлой – молчание, но им слова и не нужны. Каждая погружена в свои мысли. Муза собственными руками отняла жизнь у убийцы дочери, но никакого облегчения, на удивление, не испытывала. Грудь разрывало от нестерпимой боли – осознание того, что Текны нет вместе с ними, давно её постигло. Только недавно она держала в руках холодное тело, которое у неё, воющей умирающей ланью, мягко отобрал Морон. Всадники Апокалипсиса появились спустя какое-то время после исчезновения врагов. Они были осведомлены тем, что произошло, и лишь благодаря тому, что они прибыли вовремя, нимфа Афина сумела вырваться из лап смерти. Морон накрыл мертвое тело Текны полотном, а после прижал к себе дрожащее тело любимой, разделяя с ней её боль. Морон никогда не расскажет ей, как больно было ему слышать тихие, судорожные мольбы Музы вернуться к ней, встать и сказать, что это всего лишь нелепый кошмар. Всадник бесчисленное количество раз перехватывал руки любимой, тянущиеся к Текне – Муза не переставала плакать, а Морон не смог ее успокоить. Лейла прижимает к груди уснувшую Кайлани. После своего ранения она вдруг поняла, что могла бы и не вернуться к своему ребёнку живой и невредимой. Лейла была именно той, кто одел Текну в платье, в котором её похоронят. Такое важное дело она не могла доверить ни одной слуге. Смотря на безжизненное, но такое родное лицо, глаза, что больше никогда не откроются, Лейла выронила губку, которой отмывала её окровавленное тело, и зарыдала как малое дитя. Она рухнула на колени и подавляла всхлипы в ладонь, не желая, чтобы кто-то её услышал. А после вышла на люди каменной стеной, но с красными опухшими глазами и дрожащими руками, сцепленными за спиной. Все знали и видели, но ничего не говорили. Это был первый поистине переломный момент в их жизни. Дворец погрузился в траур. — Я принимала нас, шестерых вместе, как должное. Муза и Лейла синхронно подняли взгляд на зашедшую Флору. Та опустилась на соседний диванчик, закрыла лицо руками. Глубоко вздохнула, чтобы вновь не заплакать. Из всех них хуже всех выглядела именно она. — Мне всегда казалось, что никто нас не разлучит. Что мы всегда будем друг у друга, а если потеряемся, совместными силами найдём выход к свету. Что проживем до глубокой старости вместе. Так глупо... Мы ведь все смертные. — Я чувствую, как разрываюсь на части, — глухо прошептала Лейла. Она поджала губы и стиснула зубы до скрежета, чувствуя, как глаза снова увлажняются. — Она не заслужила такой несправедливый конец. Она должна была быть с нами, а не на небесах. Мы ведь так и не смогли поговорить... Обняться, посмотреть друг в другу глаза. Как теперь жить? Как жить, зная, что мы никогда не больше не увидим, не поговорим? Что мы не смогли прикрыть ей спину? Руки Лейлы задрожали. Опустив дочь рядом с собой на софу, Лейла уткнулась лицом в согнутые колени. Плечи её начали подрагивать, что говорило о том, что фея не выдержала. Вновь заплакала. Заплакала от горя, от разрывающей внутренности боли, скорбя по подруге, ставшей почти сестрой. — Мы плохие подруги, — голос Музы не был похож на прежний. — Я должна была предвидеть это. Должна была услышать нападение проклятого зверя, сделать хоть что-нибудь. Моя поздняя реакция стоила ей жизни. Это я должна была умереть, не Текна. Она была достойна лучшего конца. — В её смерти не виноват никто, — возразила мягко Флора. Сев ближе к Музе, она решительно заключила её в объятия. Фею музыки прорвало. Горло её сжалось, грудь сдавило. Она всхлипнула, шмыгнула носом. Положив голову на грудь Флоры и прижимаясь к ней сжавшимся котёнком, Муза роняет ей на кожу горячие слёзы. — Она не винит ни одну из нас, я знаю это. Где бы она не была, Текна знает, что мы бы пошли на что угодно, чтобы вернуть время вспять и спасти её любой ценой. Это не конец, это не прощание. Однажды мы встретимся. В лучшем месте, там, где Текна непременно счастлива. Она заслуживает покой на небесах. Мы же всегда будем чтить её память, не забудем о ней до последнего нашего вздоха. Мы должны быть счастливы, что имели дружбу с таким светлым, прекрасным человеком. Высший Творец позаботится о ней, уготовит рай, где она воссоединится с нашими павшими близкими. Она познакомится с твоей дочерью, Муза! Несмотря на это, Текна остаётся с нами, она всегда рядом. В наших сердцах. — Текну не вернуть, — прошептала Лейла. — Но мы не можем позволить умереть и Стелле. *** Саре много лет. Ларе Боне – ещё больше. Она сидит возле кровати спящей Афины и смотрит на неё немигающим взглядом. Годы. Её обманывали и водили за нос годами. Стерли память, решили всё за неё. Посчитали, что так будет лучше. Не было, и не будет – они оказались не правы. Сара не гневается, у неё нет сил на это. Её Создатели не спрашивая её посчитали это нужным, с них ли она возьмёт спрос? Нет, конечно же нет. Как бы не было больно и горестно, она не имеет права отчитывать их. А вот Афину ей простить и понять тяжело. Неужели всё было ложью? Сара не плачет, но внутри она вопит так громко, что в ушах закладывает. Она всё вспомнила, Аравис ей в этом помогла. Она вспомнила своего любимого сына, самого прекрасного. Кажется, Сара родила его и впервые прижала к груди вечность назад, так ощущается разлука с ним. Тоска по нему ни с чем не сравнима. Она, хоть и смотрит на Афину, представляет его. Совершенно понятно, что его уже нет в живых. Сара, как обладающая магией, живёт вечность, но её сын, почти обычный человек, вероятно уже умер. Быть может, прожил очень долго, но недостаточно, чтобы встретиться с матерью. Каким был, её сын? Совершил ли добрые и запоминающие деяния, пока она жила, не зная правды? Или, напротив, стал подлым и бесчестным человеком, как его отец? Сара никогда об этом не узнает. Не узнает, под каким именем звался её сын, как сложилась его судьба, была ли у него семья, счастливая жизнь. Правду ей никто не скажет, хоть это и её плоть и кровь. Ей остаётся лишь гадать. Сара поджимает губы, сжимает руками ткань одежды. Её ребенок жил с мыслью, что он сирота. И не представлял, что является сыном знаменитой Ларе Боне. Вероятно, чувствовал себя брошенным, покинутым, быть может, даже ненавидел свою мать, не зная истины. А Сара в это время путешествовала со стёртой из-за Афины памятью. Вполне возможно, что за всю его жизнь они и пересеклись. Прошли мимо друг друга, не зная, что являются матерью и сыном. И если бы не Аравис, она бы продолжила свою вечность с ложью и враньём. Лучше бы так, думается Саре. Не было бы настолько больно. Теперь эта боль – бремя на все оставшееся существование. Афина шевелится, но Сара, погруженная в собственные мысли, не замечает это. Нимфа открывает глаза, морщится от солнечного света. Сжимает ладонь Сары, говоря о том, что проснулась. Девушка не отвечает. Смотрит на неё равнодушно, что Афина сразу замечает. — Что случилось, милая? — спрашивает она хриплым голосом. Сара протягивает ей стакан воды, который женщина мгновенно осушает. — Где... Где я? — Вы во дворце своего сына, — сухо отвечает она. — В безопасности. — На тебе лица нет, милая, — с тревогой говорит нимфа. — Поведай мне, что с тобой случилось. Я сердцем чую, что ты не в порядке. — Я сижу здесь только для того, чтобы услышать от вас раскаяние. Лицо Афины вытягивается в изумлении. Она принимает сидячее положение, слегка морщится от дискомфорта и ломки в теле, а после переводит на Сару полный замешательства и непонимания взгляд. Та выглядит невозмутимо, твердо. Смотрит как на предателя. — Я... Я не понимаю тебя, милая... — Я относилась к вам как к своей матери. У меня нет матери, и я нашла её в вашем лице. Я никогда не думала, что именно вы и ударите ножом мне в спину, — голос Сары пропитан разочарованием. Глаза её увлажняются, слёзы вот вот покатятся по обеим щекам. — Почему вы стерли мне память о моём сыне, Афина? — спрашивает дрогнувшим голосом. Дыхание сбивается, пальцы сжимают одежду. Афина тяжело вздыхает, прикрывает лицо рукой. Она отвечает не сразу, словно собирается с мыслями. Вопреки всему, Сара не видит в её глазах искреннего раскаяния. — После его смерти ты хотела покончить жизнь самоубийством, — спустя недолгое молчание произнесла Афина, подняв глаза на Сару. — Я не могла этого допустить. Не могла лишиться ещё одной дочери. Ты не заслуживала это. Я не хотела, чтобы тебе было больно, чтобы ты переживала то, что пережила я. Смерть сына сломила тебя, поэтому... — Смерть? — Сара несдержанно усмехнулась. — О нет, Афина, он был жив. Её дыхание сбилось, губы мгновенно приоткрылись, чуть ли не достигнув пола. Глаза широко распахнулись, зрачки расширились. Она моргнула раз, другой, но Сара не засмеялась, не сказала, что это шутка и она просто ее разыгрывает. Напротив, девушка выглядела как никогда серьёзно. Что-то внутри у Афины перевернулось, она отказывается принимать услышанное как реальность. — Что? Это... Не может быть... Как? — в глазах неподдельное потрясение, неверие. Голос предательски дрогнул. — Аравис мне поведала, — не дав Афине опомниться, продолжила Сара стиснув зубы. — Сказала, что мой сын был жив. Что они подстроили его смерть, чтобы отомстить мне за предательство. Они хотели, чтобы я жила с этой болью, страдала всю вечность. Но вы не позволили мне, стерев память. Всадники Апокалипсиса не вмешиваются в жизнь своих созданий, это была именно ваша инициатива – вырезать моего ребенка из моих воспоминаний. Вы думали, что помогали мне, но на самом деле, сделали только хуже. Мне больнее, чем должно быть. Это ваша вина. — Сара... — Лучше бы они убили меня. Мой сын рос под другим именем. И что самое ужасное – я даже не знаю, под каким, — голос девушки пропитан ядом, желчью. Слёзы брызнули из её глаз, во взгляде лишь обвинения. — Он стал сиротой при живой матери! Мне неведомо, какую жизнь он прожил, стал ли счастлив, или, напротив, умер с глубокой печалью. Мой маленький малыш... Я знаю, он звал меня. Думал, что мама придет, избавит от трудностей. А после, когда она не пришла, возненавидел её, быть может, проклял. За что, Афина? Зачем вы стерли мне память? Одна попытка самоубийства ничего не значила! Лучше бы я умерла, чем испытывала такую боль! Вы обрекли меня на вечность страданий. Афина долго молчит, ничего не отвечает. А после поднимается на ноги и протягивает руки к Саре. Та сопротивляется, пытается отпрянуть, но Афина настойчиво прижимает её к груди. Оба тела опускаются на пол – Сара не оставляет попытки вырваться из хватки нимфы. В какой-то момент поняв, что это бесполезно, Сара обмякает тряпичной куклой. Она плачет громко, вываливает всё то, что скопилось на душе. Афина поглаживает ее по волосам ласково, сильнее прижимая к себе. — Даже если бы не лишила тебя памяти, ты бы не узнала, что твой сын жив. Джастинда не допустила бы этого. И тогда эту душераздирающую боль ты бы испытывала гораздо дольше. Она сломила бы тебя, разбила бы окончательно. Ты не стала бы той, кем являешься сейчас. Я предвидела это, я знаю, что поступила правильно. В этом горе виноваты лишь моя дочь и её приспешники, и, я клянусь, они несомненно понесут за это ответственность. Ты, как мать потерявшая своего ребёнка, хочешь найти виновного и обвинить его, чтобы стало менее больно. Я понимаю тебя, моя милая. И если ты хочешь сделать меня виновной, я не стану возражать, если так тебе будет легче. Я приму удар на себя, если это хоть немного поможет тебе. Только помни, мое раненое дитя, ты – хорошая мать. Сара упивается слезами ещё очень долго, а Афина все это время остаётся рядом с ней, покачивая в своих объятиях. *** Ветер воет потерявшим стаю волком, земля под ногами ощутимо подрагивает. Слышны громкие крики людей, их тихие молитвы. Когда злятся Боги, на человечество обрушиваются катаклизмы, разрушения, символизируя их чувства, внутренние эмоции. Эгоистичный, несправедливой способ выражения то, что скапливается на душе. Цунами – слёзы, которые Всадники Апокалипсиса не могут допустить на собственном лице. Землетрясения – сердце, что не бьётся, дрожит как безумное в неудержимом гневе, безысходной ярости. Ураган как хаотичные мысли, пожар как разрушительный спектр эмоций. Они вновь оказались на шаг впереди. Они посмели посягнуть на его драгоценное, осквернить грязными кровавыми руками. Они вырвали её из его рук, из его мира, из его жизни, из него самого. Решились забрать вместе с собой, лишив Ризанда света и оставив тьму, какую сами и представляли. Их непростительная ошибка, неслыханная дерзость. Вызов самому Смерть, плевок в лицо. Это значит, они его не боятся. Это его оплошность. Он недостаточно продемонстрировал себя и силу своего господства, не показал полную мощь, не вселил в их души страх, бездействовал. То, что Стеллу похитили, последствие его недостаточных действий и непродуманности. Он думает о том, где она сейчас. Её сердце всё ещё бьётся? Боится ли она, оставшись совсем одна в лапах врага, или изображает бесстрашие с грохочущим от волнения сердцем? Он чувствует её боль, её страх, и это превращает его ярость в нечто первобытное, неуправляемое. Но Ризанд не в состоянии что-либо сделать. Он принимает божье обличие бесчисленное количество раз, но временную петлю Аравис найти не может. Но он обещает себе, что вернёт её. Тому, кто оживил возлюбленную, нет ничего непосильного. Стелла слишком дорога, чтобы так её потерять. *** У Валтора не билось сердце, у него не было такого понятия, как пустота. И внутренности его всего лишь симуляция человеческого организма, его другая, не менее важная форма. Но именно сейчас он чувствовал то, что переживают люди, его создания, когда теряют кого-то важного. Эти чувства внутри него ощущаются неправильно. Он вообще не должен ничего чувствовать, максимум – гнев за то, что его детей похитили и их план по уничтожению Аравис провалился. Всё. Но отчего-же он не ощущает этой переполняющей тело ярости? Они родились ненужными именно для него. Всего лишь объект по устранению врага, ничего личного, близкого к сердцу. Он не видел в них свое продолжение, для него они были всего лишь каким-то инструментом, ничего не значащим как отцу. Валтор не ждал их, не любил. Эти дети были для него чем-то чужим, их рождение – просто необходимым, но не желанным. Валтор не мог представить себя отцом. Он думал, что не способен чувствовать к ним ничего, кроме отстранённого равнодушия. Долгие века он жил, подпитывая привязанность лишь к братьям, и меньше – к матери, с каких-то пор – к любимой фее пламени дракона. Валтор не мог найти место ещё и для двух младенцев, в которых он не видел ничего хорошего, милого, прекрасного. Больше всего на свете Валтор ненавидел быть слабым. Чувствовать собственное бессилие – худшая пытка для него, поворот событий, который невозможно представить без злости. Он считал, что быть беспомощными – удел их созданий, не его, божества. Его слабостью были братья, мать, Блум. Это уже было много, настолько, чтобы руководить им как вздумается, давить как на рычаг, заставить пойти на многое, если не на всё. А добавить ко всему этому ещё и детей – получается полноценная семья. Слишком много существ, дорогих ему. Этим воспользовались бы его враги, Великий Дракон, думал он. И не ошибся. Воспользовались. К примеру – Аравис. Она прекрасно знала, куда бить, как нанести вред. Этим она напоминала своего дядю – как же сильна кровь, текущах в их жилах. Валтор осознал, что его дети в безжалостных руках врага. В плену. Возможно, убитые. И что-то внутри него дрогнуло. Мгновенно. Резко. Неожиданно. Он не двигался, но мир, созданный им же, не спрашивая его вдруг пошатнулся, закружил. Дыхание стало неровным, будто воздух внезапно стал тяжёлым, что вообще было глупостью – он не имел надобности дышать. Он не мог избавиться от мысли, что его дочери остались на вражеской территории вместо того, чтобы греться в объятиях матери. Валтор должен был защитить их. Линденель и Лилианден были его плотью и кровью, его частью, его детьми от любимой феи. Он должен был уберечь их от бед и невзгод, обеспечить безопасность, закрыть от врага собственной спиной. Должен был. Но он этого не сделал. Боль, которую он не желал признавать, захлестнула его с головой. Он покачнулся, почувствовал, как могучее тело, сохраняющее необъятную силу, теперь не подчиняется ему, тяжелеет, становится невесомым, будто бы принадлежит кому-то другому. Внутри него что-то сломалось, хотя ломаться, казалось бы, нечему. Гнев вырывается наружу, раздирая изнутри, заставляя его принять, в конце конце, одну простую мысль – он не хотел лишаться своих детей. Он не любил их. Но его дочери были ему дороги. *** Сознание возвращалось медленно, неохотно, словно борясь с тьмой, что заполнила её края. Глаза будто бы налились свинцом, их распахнуть оказалось неимоверно тяжкой задачей. На это ушло много времени, или мало, неизвестно. Как и то, прошла минута ли, или полноценных двадцать. Сначала пришел обыкновенный дискомфорт, сопровождаемый тупой болью, отдающей в висках и вибрирующей во всей голове. Чуть позже появилась чувствительность, тело начало отзываться – кожа покрылась мурашками, конечности наконец послушно двинулись. Она сделала глубокий выдох, тут же закашляв – воздух здесь пресный, необычный, до жути неприятный, что аж легкие жжёт. Она открыла глаза резко, желая поскорее избавиться от кромешной тьмы. И тут же пожалела, сморщившись от ослепляющего света. Она не различила, естественный ли он, или искусственный, глаза заболели мгновенно. К ней вернулось здравомыслие. Вновь приоткрыв глаза уже с большей осторожностью, Стелла ахнула. Она поняла, что находится в плену у врагов. Грудь мгновенно сдавило от обрушившихся разом чувств. Медленный вдох. Более судорожный выдох. К ней постепенно возвратились воспоминания – битва на окраине деревни, раненые мать и подруги, павшая Текна. Её, желавшую отомстить, сделать больно, поразили кинжалом в грудь. Место удара, на удивление, ничуть не болело, даже не беспокоило. Стелла решила, что её исцелели – раненая фея никому не нужна, от неё мало толку. Она без труда поняла, что необходима врагам живой и здоровой. Её поместили в странные, на первый взгляд необычные просторы. Что-то вроде подземелий, быть может, даже темница. Хотя, на темницу это не походило – слишком хорошие условия для сырой тюрьмы. Это было довольно уютное, этим и пугающее пространство. Несмотря на малое количество света, чувствовалась некая сырость. Стелла не сразу поняла, в каком положении она находится. Лишь через несколько минут по ощущениям до неё дошло – её подвесили. Веревки туго стягивали руки над головой, ноги в разные стороны. Железные кандалы, из которых не выбраться. — Сука дяди проснулась, матушка! Не прошло и полвека. Этот ядовитый голос она никогда не спутает с каким-то другим, узнает из тысячи. Из тьмы к ней выходит Аравис, с блестящими глазами, в кроваво-золотой одежде, с широкой, едкой ухмылкой на губах. Она чувствует превосходство, она опьянена своим господством. Перед ней – абсолютно беспомощная фея, подвешенная как мясо на разделывание. В пальцах Аравис блеснуло холодное оружие, грудь болезненно сжалась – это был клинок, которым и пронзили фею. — Знаешь, я ведь совсем тебя не знаю. Блум отнимает все мое внимание, а ведь я хочу познакомиться и с другими названными богинями Тессериса. Между ними накалилась атмосфера, повисло гулкое напряжение. Аравис плавно опустилась на железное сидение, подперла голову рукой, взглянула на Стеллу пронзительно. А после скривилась, наигранно печально усмехнувшись. — Выглядишь неважно. В тебе не осталось ни капли от принцессы. Ризанд, наверное, с ума сходит. Ты ведь теперь его жена? Не смотри так удивлённо, звезды мне подсказали. — Горела бы ты в аду, — Стелла не могла сдерживать свою ненависть, отвращение. Выплюнула язвительность ей в лицо, не думая о последствиях. Они ее не волновали. Враги убили её подругу, страх перед ними и лживая учтивость последнее, что она им покажет. — Что вам нужно? — Как невежливо. Ты говоришь не как пленница, это чревато наказанием, ты ведь знаешь это? — вопреки своим словам, Аравис лишь растянула губы в улыбке. Это, было видно, её забавляло. Она откровенно развлекалась, наслаждаясь своей вседозволенностью, властью над феей. — Но я закрою на это глаза, мы ведь как никак одна семья, не так ли? Ты дрожишь, фея, как юная лань. Тебе нечего бояться, правда... Не убью же я родную сноху? Или правильнее будет... Тётка? Как ты предпочитаешь? — Так это твой план? — Стелла сжала зубы до скрежета, дернулась рефлекторно. — Держать меня как пленницу, чтобы манипулировать Всадниками Апокалипсиса? Если ты думаешь, что они променяют меня на детей Блум, ты глубоко ошибаешься. У тебя ничего не получится! В то же мгновение Стелла громко вскрикнула от пронзившей ее резко боли. Аравис в долю мгновения метнула в неё клинок, задевший лишь её щеку. Маленькая струя крови окрасила её лицо в красный, стекая к шее и ключице. — Не смей повышать голос на свою владычицу, иначе следующей целью станет твое пока бьющееся сердце, — Аравис рывком поднялась на ноги, в одну секунду преодолела все расстояние между ними. Её темные глаза пылали безудержным гневом, а длинные пальцы с длинными ногтями сжали лицо феи болезненно. — Ты все ещё не поняла, глупая фея? Не поняла, почему мы забрали именно тебя, а не другую шлюху дяди? Ты переоцениваешь свою значимость, милая. — Предоставь мне нашу пленницу, дочь моя. Стелла вздрогнула от нового голоса, раздавшегося неподалеку, тоже до боли знакомого. Джастинда – в черно-синих одеяниях – властно глядела на светловолосую фею, сцепив руки за спиной. Несмотря на то, что её дочь была сильнее её, энергия Джастинды и аура, что она источала, казалась более тяжёлой, давящей, мощной. Хотелось опуститься на колени, склонить голову. Сделать все, чтобы не чувствовать этот прожигающий взгляд демонических глаз. Сердце Стеллы гулко забилось в груди, во рту пересохло, к горлу подкатил ком. Она не испытала ничего подобного перед Аравис, но стоило её матери появиться, как тревога и страх обрушились на неё мощной лавиной. Стелла не желала это осознавать, но знала – Джастинду она все же боялась. Эта женщина была куда более непредсказуема чем её дочь. На фоне хаотичной, яркой и несущей разрушение Аравис сдержанная, холодная и рассудительная Джастинда казалась волком, что затаился и готовился к нападению. Именно она сдерживала пыл дочери, являлась истинным руководителем их организации. Повидавшая многое, получившая опыт на своих ошибках – Джастинда обдумывала каждый свой ход, решала, как действовать Хроносу и Аравис. Её влияние на них было сильным, многие решения, Стелла уверена, принимала именно она. Это была амбициозная, грандиозная женщина. Такой и подобает быть Всаднице Апокалипсиса – настоящая сестра своих братьев. Стелла даже подумала о том, что будь она на их стороне, Аравис, самое могущественное существо, не смогла бы одержать над ними власть и победу. — Я похитила тебя лишь потому, что ты присвоила себе то, что принадлежит мне. То, что принадлежит Всаднице Апокалипсиса, — Джастинда подошла ближе. Каждый её шаг звучал как смертный приговор для Стеллы. — Великая сила реликса. Стеллу незамедлительно постигло осознание. Действительно, она могла бы и догадаться. По спине пробежал табун мурашек, на лбу выступил холодный пот. Она беспомощно дернулась, но веревки крепко ее удерживали, заставляя ощущать её абсолютно беззащитной. Желудок скрутило от страха, дыхание стало рваным. Страх в чистом виде захлестнул ее с головой. — Я отберу у тебя свое любой ценой, — Пятая Всадница Апокалипсиса оскалилась, обнажая ровный ряд зубов. — Это будет невероятно больно. Я не запугиваю тебя, но и давать ложные надежды не желаю. Ты мне нравишься, фея, на удивление, ты мне симпатизируешь. Я искренне не хочу тебе собачьей кончины, лишь хочу вернуть себе свое по праву. По ощущениям это как будто тебе живьём вырывают сердце... К слову, именно Ризанд был тем, кто отнял у меня реликс. После этого я долго восстанавливалась, и, если бы не моя сущность, давно бы подохла. Ты, в лучшем случае, останешься неполноценной. Овощем, если повезёт. Ну уж лучше чем сгнить как крыса, не так ли? Смех Джастинды стоит у неё в ушах. Всадница Апокалипсиса вскинула руки, и их обеих мгновенно окутал чёрный дым, заполнивший лёгкие Стеллы. Аравис, отойдя в сторону, с большим наслаждением начала наблюдать за процессом. Стеллу окутал жар. Жар адского огня, невыносимый, сильный. Фея вскрикнула, чувствуя, как внутри у неё что-то пробуждается, просыпается от долгого сна. Сила реликса отзывается на попытки Джастинды втянуть её у себя. Стелла, выгибаясь в попытке увернуться, вырваться из этого плена, делает лишь хуже, в сто крат болезненнее. Её тело отказывалось подчиняться, оно спасало себя. Внутри неё что-то неизвестное, незримое бьётся в хаотичных конвульсиях, рвётся, разрывается на части, ударяясь об рёбра, задевая органы. Стелла кричит имя мужа, имя матери. Слёзы брызнули из её глаз. — Ты сопротивляешься, несносная девка! — завопила Джастинда разъяренно. — Значит, подохнуть тебе собачьей смертью. Джастинда сжала руки в кулак, и внутри у Стеллы что-то оборвалось. Она вскричала. Но это был не простой крик — это была агония, что раздирает плоть, потрошит внутренности, уничтожает сознание. Стелла сопротивляется изо последних сил, не желая отдавать то, что возвратило её к жизни. Потеряв эту силу, она станет обузой, инвалидом. И без её усилий силу реликса словно внутри неё что-то удерживало, то, что гораздо сильнее и выносливее её. Фея захрипела, её ноги и руки задрожали. Грудь вздымается слишком быстро. Фея больше не кричит, у неё пропал голос, глотку сдавило. — Что происходит, мама?! — закричала Аравис сквозь густой туман. — Уже давно пора отобрать у неё чёртову силу! Что с тобой?! Джастинда с грозным рыком остановилась, оставив фею в покое. Стелла судорожно втянула носом воздух, обмякла, позволила голове безжизненно свисать. — Я не знаю! — зло рявкнула Джастинда. — Что-то в ней не отпускает реликс. Сила не может пробиться через какую-то призму, Я не могу пробиться через эту призму! Некий барьер отталкивает меня, защищая реликс, — она со злости схватила фею за подбородок и с силой сжала его, вознамерившись раздробить. Стелла еле слышно застонала от ломящей боли, помутневшим взглядом взглянув на разгневанную Джастинду. Плохо, думается Стелле. В таком состоянии она может сделать с ней что угодно. — Так прикончи её! — с нетерпением воскликнула Аравис. — Зачем ты с ней церемонишься? — Я же говорю, что-то меня не пропускает! — огрызнулась Джастинда резко. — Что это?! — в той же манере ответила ей её дочь. — Сердце? Душа? Разум? Сучья натура? Перережь ей горло, и дело с концом! — Аравис вдруг изменилась в лице, улыбнулась Стелле наигранно мягко, а после невинным голоском пролепетала. — Если ты поверишь мне, милая фея, то я действительно не хочу твоей смерти. Я хочу, чтобы ты видела хаос, который мы уготовили на будущее. Но если для получения силы реликса нужна твоя смерть, то, я полагаю, ты не станешь нас осуждать. Всё же присваивать чужое нехорошо, ты как принцесса должна об этом знать... — Нет... — голос Джастинды охрип, и прозвучал едва слышно. Аравис отвлеклась от своей тирады и непонимающе уставилась на мать. Джастинда замерла, её пальцы всё ещё сжимали подбородок Стеллы. Хватка ослабла тогда, когда до Джастинды дошло страшное осознание. Понимание, почему они битый час не могут извлечь из обычной феи могущественную силу реликса. Почему их не пропускает сильный барьер. Всадница отпрянула от феи как от огня, прижимая ладонь ко рту. Медленно, но не веря, она осторожно подошла к Стелле и пальцами прикоснулась к её животу, внимательным взглядом изучая его. В глазах вспыхнула тень понимания, которая тут же переросла в чистый ужас. Стелла, сбитая с толку, с замешательством наблюдала за её действиями. — Нет! — уже громче вскрикнула Джастинда и резко отпустила фею, вновь отшатнувшись. — Что случилось, мама?! — Аравис выглядела не менее тревожной. Джастинда побледнела на глазах, на её лице образовалась маска отвращения, неверия. — До тебя всё ещё не дошло, Аравис?! — словно желая отыграться на дочери, рявкнула на неё Всадница. — Девка брюхата! Слова прозвучали, как удар хлыста для феи. Она не сразу поняла смысл сказанного. Не поняла, что говорили именно о ней. Не сразу осознала всю суть происходящего. Беременна. И подарок, и приговор. Её губы приоткрылись, но она ничего не сказала, не сумела. Весь мир сузился лишь до осознания того, что она действительно носит ребёнка своего возлюбленного. Она выдавила хриплый смешок — нервный, не верящий. Резко ощутила неимоверное желание прикоснуться к животу, ощутить там только-только зарождающуюся жизнь. По щекам невольно потекли слёзы. Стелла не смогла порадоваться полностью, не ощутила себя полноценно счастливой. Это эгоизм. Стелла знала это, но все равно допустила эту беременность. Рожать ребёнка в период войны – чистого рода эгоизм. Она обрекла себя на вечные волнения и тревогу за ребёнка, а само дитя на страдания, не успеет его жизнь начаться. Рождение детей Валтора и Блум – необходимость, а рождение их с Ризандом ребенка всего лишь их прихоть. Этого не должно было случиться, боги не должны были этого допустить. Как она сумеет спасти его, размером с горошину, из этого плена, если она саму себя защитить не может? Как станет хорошей матерью, чему она его научит, как воспитает? Блум изначально решила, что будет безупречной матерью, но Стелла такую уверенность нести на себе не сможет. Сама мысль об этом ребенке уже её пугает. Она не смогла уберечь подругу, как она убережёт своего же малыша? Недоразумение, ошибка. Стелла, не выдержав, заплакала. Тихо, горько. Фея солнца не хочет этого ребенка, не желает иметь детей в данный момент. Зачем им целый детский сад тогда, когда активным ходом идёт война? Что будет, если она потеряет его? Будет больнее в тысячу раз. Стелла уже сейчас решила, что не хочет испытывать такую боль. Однако, вопреки ожиданиям Джастинды, Аравис лишь засмеялась. Она откинулась на прежнее место, где сидела, и продолжила смеяться, чем начала раздражать свою мать. — Что тебя развеселило, родная? — наигранно учтиво спрашивает Всадница, плохо сдерживая злость. — Мои дядюшки и их шлюхи плодятся как свиньи. Остался лишь Огрон, слава Высшему Творцу что его самка неплодовита, — и вновь засмеялась так, словно ей рассказали самую смешную шутку. — Но это стоило ожидать, матушка, дядюшки завели любовниц. Рано или поздно они бы обзавелись своей сворой щенят. Я, в отличии от тебя, не вижу проблему. Вырежь сгусток плоти из её живота, после чего тебе никто не помешает. — Этот сгусток плоти защищает её, как ты не понимаешь этого, Аравис?! — начала закипать Джастинда. — Это предзнаменование. Высший Творец недоволен нами, Драконом. Скоро Всадников Апокалипсиса заменят их дети, отодвинут на второй план, и моим братьям придётся уступить, отступить! Это значит, что меняется эпоха! Конец близок, неужели ты не осознаешь этот знак?! Их дети рождаются в одно время, в один период, это уже о многом говорит! — она прикрыла лицо рукой, глухо зарычав. Аравис сузила глаза, театрально вздохнув. — Ты преувеличиваешь, матушка, — Аравис произнесла это с нажимом. — Всадники Апокалипсиса захотели пустить своих выблядков по всему свету, я не вижу в этом никакого предзнаменования. И они слишком амбициозны, чтобы уступить свое господство своим же отпрыскам. В кои-то веки они обрели постоянных шлюх, вот теперь то и познают прелести совокупления и размножения. Джастинда действительно задумалась. Быть может, она и вправду всего лишь себя накручивает? Что нет никакого подвоха в том, что у её братьев появляются дети? Её дочь – величайшее существо всевозможных миров и пространств. А волноваться о братьях и их детях она не желала. — Отца долго нет, — в какой-то момент заявила Аравис. — С ним бы дело пошло быстрее. Хронос же отправился в Магическое Измерение, Домино, на свою родину под чужой личиной. В малоизвестном городке этого королевства он создал небольшой шум, чем отвлек внимание Всадников Апокалипсиса от жены и дочери, что в это время устроили грандиозную битву в Хидвей. Всадники в чужой мир вторгаться не стали, лишь рано порадовались, посчитав, что враги клюнули на их уловку. Это был детально спланированный план, но Потрошитель из Родины возвращаться так быстро, видимо, не собирался. — У вас все равно ничего не выйдет, как бы вы не старались! — вдруг подала голос раненая фея. Мать и дочь обернулись на неё одновременно. — Отберете вы реликс или нет, это ничего не изменит. Блум родила своих дочерей, и уже вскоре от вас останутся лишь прах да пепел! Убийство моего ребёнка ничего не решит, — Стелла знала, что не запугает врагов угрозами. Поняла, что для получения реликса они хотят убить единственного, кто останавливает их, сдерживает – её малыша. Как любая мать, она пытается защитить его. Пусть и связанная, пусть и простыми словами, но пытается. Неожиданно Аравис рассмеялась, Джастинда сдержала рвущуюся наружу улыбку. Стелла непонимающе нахмурилась. — Ох, милая-милая фея... — Аравис ласково погладила её по щеке, качая головой и широко ухмыляясь. — Ты ведь не думала, что у моей кузины были шансы выстоять против меня? Я забрала её драгоценных детей, лишила вас надежды, единственной возможности избавиться от меня. Вы бессильны, вы остались без козырей. Это проигрыш, фея. И весьма великолепный... Если ты выйдешь отсюда живой, фея, что едва вероятно, передай своему семейству, что я непременно отомщу за Медею. В отличии от вас, Леди Смерть о верных подданных, преданно павших в бою, не забывает, — она ненадолго замолкает, а после, прочистив горло, резко вскрикивает. — Принесите её! Враги с большим удовольствием наблюдают за тем, как образовываются чистый страх в округлившихся глазах пленницы. Она не верит словам Аравис, не признает их за реальность до тех пор, пока покрытая белым служанка не приносит на руках безмолвного младенца. Стелле кажется, что это неудачная шутка, страшный кошмар, гнусная ложь. Что угодно, но не дочь Блум в лапах её сестры, её врага. Она отрицательно качает головой, хочет податься вперёд, но оковы крепко её удерживали, не позволяя разглядеть в младенце родные черты. — Это не правда... Нет... Это не её дочь! — отчаянно воскликнула, замотала головой. В груди защемило от осознания того, что сейчас переживает бедная мать, её подруга. Видеть малышку на чужих руках бесчувственного слуги равнялось пытке. — Можешь не верить мне, фея, но от этого истина не изменится, — такого наслаждения Аравис долго не испытывала. От своего превосходства, триумфа над врагами. От того, что на неё руках – бесценное, рычаг давления, оружие, что приведёт её к победе. Чистой, великолепной. — Их было двое, — краями губ прошептала Стелла. — Где вторая девочка?! — Отрубила головку и отправила в коробке во дворец дядюшек. Они, вероятно, уже получили посылку от меня, — с большим энтузиазмом ответила Аравис, расплываясь в плотоядной ухмылке. — А когда я замахнулась на эту, что пока дышит, очнулась ты. Как удачно, не так ли? Ты можешь считаться её спасительницей. Пока. Стелла почувствовала, как тошнота подкатила к горлу. Если бы не верёвки, она бы скрутилась и опустошила содержимое внутри незамедлительно. Голова пошла кругом, грудь сдавливало от необъяснимых чувств. Этот ребёнок не успел стать ей дорог, чтобы оплакивать и горевать по нему днями и ночами. Она не привязалась к нему, чтобы почувствовать действительно сильную боль и горе, но, тем не менее, уже любила его, ибо это дитя Блум. Стелле стало плохо от самого осознания, что невинного малыша так зверски убили, и, что ещё хуже, этого и малыша они с таким трепетом ждали. Стелла не могла не подумать о том, что будет с Блум, если ей самой так горько. — Мои госпожи, — раздался вдруг знакомый голос. Это была служанка в белом. — Прибыл владыка Хронос. Я забыла вас предупредить, но он желает, чтобы вы его встретили. Как мне показалось, у него имеется интересная и весьма важная весть. Джастинда и Аравис переглянулись. — Хорошо, — кивнула Всадница Апокалипсиса. — К вам сейчас подойдёт Морана. Я не могу всецело доверить тебе пленницу и ребёнка, моя прислужница. Стелла оцепенела. Разумеется она узнала, кому принадлежит голос служанки. Узнала её личность и то, что она из себя представляет. Нечитаемым, невидящим взглядом уставившись на молодую женщину, Стелла не могла поверить собственным ушам, словно именно они подводили её. Всё казалось неудавшейся шуткой, её будто бы все совместно разыгрывают, наблюдая за реакцией и наслаждаясь видом. Это не могло быть правдой, но реальность оказалась больнее и тяжелее в несколько раз: их снова предали. Предатель вышел на чистую воду совершенно неожиданно, это был тот человек, про которого Стелла даже бы не подумала. Кроме усталости и острого чувства несправедливости она больше не ощущала ничего. Быть может, пасть от рук Джастинды не такая уж и плохая идея? — Зачем ты это сделала? — как только мать и дочь покидают их, первым делом спрашивает Стелла. Сухо, твердо, резко. — Я ожидала подобную реакцию, — Каденс обнажила лицо, грустно улыбнулась. Стелла вдруг поймала себя на мысли, что ей до этого не доводилось увидеть улыбку Каденс. — Выслушаешь меня? — А у меня есть выбор? — Стелла насмешливо изогнула бровь. — Я связанная, абсолютно беспомощная. Ты, предательница, судя по всему не собираешься освобождать меня. Так что, давай. Мне действительно интересно, почему ты пошла против Валтора, хоть это и совсем неудивительно. Каденс хозяйственно расположилась на том месте, где раньше восседала Аравис. Стелла внимательно наблюдал за каждым её движением. — Поторопись, Джастинда отправила к нам Морану... — Морана лучшая служанка госпожи, но после битвы она ослабла. Пока она подойдёт, я уже завершу свое дело. Временная петля – странная вещь... Для нас минута это минута, а для Мораны – пять... — Ближе к делу, — рявкнула Стелла, не сводя глаз с малышки Блум на руках Каденс. Управляющая понимающе усмехнулась. Она подняла на фею ясный взгляд, в котором нет ни тени сожаления. — Внешне я поразительно похожа на госпожу Блум. Ты наверняка заметила это? Конечно, заметила. Все заметили, — Каденс поджала губы, покачала головой. — Он пытался воссоздать во мне её. Тайком украл совсем юной девушкой, разлучил с семьёй. Самолично воспитал, жаждал сделать из меня сделать её копию, пытался обращаться ко мне её именем. Но я была совсем другой. Другая личность, другой характер. Господин быстро понял это. Таким образом, из неудавшейся любовницы я стала управляющей его дворца... Видимо он решил, что раз из меня не получилась госпожа его сердца, то получится госпожа его дворца. Я стала дворецким, приближенным человеком только потому, что только меня он держал возле себя дольше положенного, слишком много времени, — Каденс рассказывала неспеша, окунувшись в воспоминания. Губы её тронула мягкая улыбка. — Но было поздно – я влюбилась в него. Бесстрашно призналась своему же Создателю в чувствах. Он отверг меня, и на завтрашний день привёл мой настоящий прототип. Как же я возненавидела Блум... Господин дал мне надежду, а после безжалостно отнял. В моем сердце поселилась жажда мести. Господин знал об этом, ведь я – его создание. Но не воспринял всерьёз, не обратил внимание, подумал, что это не важно, посчитал это обычным делом, ведь я мучилась от разбитого сердца. Он думал, что этот этап в моей жизни пройдет. Как видишь, не прошло. Долгие годы я служила ему. Служила собачьей верностью, наивно полагая, что он заметит мою преданность. А помнишь, как я стала адвокатом Блум? Я хотела тогда от неё избавиться, но мысль, что это причинит боль господину, не позволило мне не защитить Блум. Я пошла против своих принципов ради него, ради своей губительной любви! И что получила взамен? Плевок в душу. — Это не повод его предавать, — прервала её Стелла грубо. — Насильно мил не будешь, ты знаешь о таком? — Знаю. И я смирилась с этим. Пока не узнала о беременности Блум. Это стало последней каплей, — Каденс изменилась в лице, слёзы выступили на глазах. — Наблюдать за их счастливой семьёй было выше моих сил. Я молча служила господину, следовала за ним верной тенью, была безупречной подручной! А как же я? Как же мое счастье? Почему Блум должна радоваться семейной жизни с моим любимым и их детьми? Я считала, что Блум для него всего лишь любовница, игрушка на один раз. Но как только я увидела её, беременную, в его объятиях, во мне что-то перевернулось. Прежняя Каденс умерла, — молодая женщина ненадолго замолчала. Вдруг её губы коснулась блаженная улыбка. — Это я донесла Леди Смерть о вашем местоположении. Я надеялась, что Блум сдохнет, и я смогу заявить о себе господину. Я думала, что он посмотрит на меня иначе, другими глазами! Блум не незаменимая, я бы сделала всё, чтобы господин о ней забыл. Сделала бы всё! Стала бы кем угодно! Но Блум не вымерла. — Если ты думаешь, что Валтор сделает для тебя тоже самое, что и для Блум, то ты глубоко ошибаешься, — выплюнула предателю в лицо Стелла, пошатнувшись. — Я знаю, — с печалью произнесла Каденс. — Именно поэтому во мне теперь живёт не любовь, а жажда мести. Ты, быть может, думаешь, что это глупо и необоснованно, но... Эти чувства очень важны для меня. Они греют мне душу, позволяют жить. Месть – единственное, для чего я живу, единственное, что у меня осталось. Я не могу жить в тени любимого и его семьи. Не могу... Мой Создатель сломал меня. Стелла знала, что должна испытывать к ней ненависть и отвращение. Знала, но вопреки этому не испытывала. Перед ней была любящая женщина, не получившая любовь взамен. Это глубоко страдающая женщина, что прятала всё внутри себя. Как и любой другой человек, и её выдержке, в конце концов, пришел конец. Но у Стеллы был и другой пример, с которым она невольно сравнила и сопоставила Каденс – Лианна. У них один сценарий, почти идентичная ситуация. Валтор сделал Каденс подручной, Ризанд – фрейлиной. Но несмотря на то, что Ризанд привёл её саму во дворец, Лианна не пошла на губительные деяния, не стала предательницей во имя мести. Напротив, она окрепла, разглядела в Стелле подругу, встала на её сторону, между ней и Ризандом выбрала её, помогала и поддерживала – это был настоящий образец сильной, гордой женщины, не пошедшей на поводу слепой мести и ненависти. Её Лианна была лучшей. — Но я не хотела, чтобы тебе делали больно! — воскликнула Каденс. — Тебе и твоему ребенку. Не вы моя цель. Я не желаю вам ничего плохого! — И ты думаешь, что отомстила? — Стелла сжала челюсть до скрежета зубов. — Да, — Каденс кротко улыбнулась. — Их дочь убили, а я не помешала. Если это принесёт им хоть какую-то боль – я отомстила. Моя задача выполнена. А это значит... У меня нет больше причин жить. — Не отдавай и её им, — вдруг взмолилась Стелла, кивнув на младенца. — Ты ведь не настолько жестокая, чтобы погубить обеих невинных душ! Отдай мне эту девочку, позволь спасти хоть её. Ты ведь уже отомстила! Пожалуйста, я прошу тебя! Каденс ненадолго задумалась. Взглянула на спящую малышку на своих руках, на её безмятежное выражение лица, на крохотные ручки. Она дышала. В отличии от своей сестры, она была живой и пока дышала. — Ты права... — голос Каденс охрип. Несмотря на всю обиду на душе, она не была настолько безжалостной, чтобы позволить и этому ребенку умереть зверской смертью. Любовь к Валтору, что всё ещё теплится глубоко внутри, не позволяла ей обречь и эту малышку на мучения. Мир должен быть спасён. Хоть и не для Каденс, но для других. — Она ведь ни в чем не виновата. Я... Я долго смотрела на неё. Представляла, что она моя дочь. Моя и моего господина. Как я позволю своему ребенку умереть от рук врага? — Да! Да! — восклицает Стелла, боясь, что обезумевшая Каденс передумает. — Пожалуйста, освободи меня. Отдай мне этого ребенка, дай мне спасти его. — Морана прибудет через шесть минут. У нас есть ровно шесть минут. Каденс поднялась на ноги и одним взмахом руки перерезала тугие веревки, что удерживали Стеллу. Фея мгновенно рухнула на холодный пол, протирая ноющие от лёгкий боли конечности. Не задержав на них внимание, Стелла почти сразу вскочила на ноги, подлетела к Каденс, протягивая руки слегка боязливо, с надеждой в глазах. Каденс замешкалась, а после, тихо вздохнув, осторожно передает сверток с дочерью Блум в заботливые руки феи. — Только позаботься о ней, хорошо? Ведь я не смогла. Стелла прижала малышку к груди как самое ценное что у неё есть. Она держится за неё как за спасательный балласт, крепко, надёжно, поняв, что теперь не отдаст её врагам, будет бороться до последних сил, даже если это будет стоить ей жизни. Хрупкая, лёгкая малышка ощущалась в ее объятиях невероятно правильно, что заставило Стеллу облегчённо вздохнуть. Это навеяло на нее мысль о собственном ребенке. Когда-то и она будет держать так своего малыша, если сумеет защитить, уберечь. Стелла мысленно дала себе слово – она сохранит эту беременность чего бы ей это не стоило. Ведь её малыш – не приговор, не наказание, не обуза. Он – подарок, надежда на её счастливое будущее, её частица и продолжение. — Я не хочу твоей смерти, — искренне сказала Каденс в какой-то момент. — И его, — положила руку на её живот. Стелла не отстранилась, позволила прикоснуться. — Спаси обеих малышей, фея солнца и луны. И дитя Блум, и свое. Прошло три минуты, что заставило Каденс поторопиться. Стелла, укрыв лицо ребенка, с широко округлившимися глазами наблюдает, как Каденс создаёт портал, что становится всё большим и масштабным. Он не вызывал симпатий и чувства безопасности, но не Стелле сейчас жаловаться. — Я соврала госпожам о прибытии владыки. Они уже узнали о моем вранье, — проговорила Каденс на удивление без страха и беспокойства. — Леди Смерть дала мне возможность создавать этот портал чтобы я переносилась во временную петлю и доносила ей важную информацию. Она непременно узнает, когда кто-то выходит из её временной петли. Поторопись, Стелла. Входи. — А ты? — с испугом произнесла фея. — Расправа от любимого господина страшнее и больнее чем расправа от моих новых хозяев. Это мой выбор, так я, будем считать, заглаживаю свою вину. Это – мое искупление, наказание, возношение. Входи же быстрее! Я была рада знакомству с тобой, фея солнца и луны. И я спокойна, что эта прекрасная малышка в твоих руках. Я уверена, ты сможешь уберечь её. Я могу умереть без сожалений, для меня это награда. Послышался гул, грохот, стремительные шаги. Стелла, крепче прижав к себе младенца, уверенно шагнула в портал, напоследок обернувшись. Она заглянула в глаза Каденс в последний раз и увидела там всё, что нужно. — Ты – не плохой человек, Каденс. Спасибо. Управляющая Дворца Тьмы улыбнулась ей искренне, чисто, мягко. Портал засосал фею и младенца, испарился бесследно, оставив Каденс одну в помещении. Именно в этот момент двери распахиваются, и палачи Каденс, вершители её судеб и каратели приходят по её душу. На её губах – блаженная улыбка. Из груди вырывается тихий шепот: — Простите меня, мой господин...