Когда погасло солнце

Полгода спустя Сад Великого Дворца залит золотым, ярким, солнечным светом. Аромат самых разных цветов, завораживающих и прекрасных, охватил всю округу, шум фонтанов негромкий, приятный слуху. Белки и кролики свободно перемещаются по территории сада, невзирая на аккуратные дорожки, а после зарываются в низкую траву, свежую и мокрую после слабого дождя. Певчие птички сидят на высоких, роскошных деревьях, и распевают красоту здешних владений, лаская слух. Как безупречное к ним дополнение служит смех. Искренний, чистый, живой смех, звучащий как сама жизнь. В глубинах необъятного сада, в беседке немалых размеров, отдыхали владелицы сие великолепия. Это была открытая поляна, ярко освещаемая светлыми солнечными лучами. На сочной зелёной траве плед, большой и квадратный, а на нем – всевозможные фрукты и ягодный нектар. Ветер, слабый, но несмотря на это достаточно буйный, нежными прикосновениями проходился по лицам фей и маленьких детей. — Флора! — вскрикнула Муза, спохватившись. — Флора, держи Дорана! Он выкрал уже четвертый апельсин, я не разрешаю тебе есть так много цитрусов! Доран, звонко смеясь, высвобождается из рук матери и босыми ножками бежит по траве, убегая от своей тети. Фея природы, невольно рассмеявшись, лишь делает вид, что не может поймать шаловливого мальчика. — Мой апельсин! — вопит мальчик, успешно лавируя меж деревьев. Его мать появляется совсем неожиданно прямо перед ним, ловя сына в свои объятия. Доран смеётся, сопротивляется, но фея держит его крепко. — Апельсин вкусный! — Непослушный озорник! Весь в отца, — Муза закатывает глаза, но на лбу сына всё же лёгкий поцелуй оставляет. — И что мне сделать с тобой? Укусить, чтобы больше не баловался? — Укуси папу! — вскрикнул Доран, и, воспользовавшись минутной заминкой, всё же вырвался из цепких рук матери. Поняв, как это прозвучало, Муза залилась краской, в то время как её подруги лишь рассмеялись. — Кайлани! — послышался вдруг голос Лейлы. Беседовавшая с Сарой фея совсем не заметила, как её дочь тихо выкрала из плетёной корзинки кусок вишнёвого пирога, припрятанное напоследок. Залившись громким смехом, Кайлани бодро побежала в сторону Дорана. Мальчик и девочка сели прямо на траву и развернули собственный пикник, хохоча и уплетая еду за обе щеки. — Твой сын плохо влияет на мою дочь, Муза. Сегодня пирог, а завтра что? Тайные встречи с мальчиком в уединенных коридоров? — И, похоже, мальчика мы уже нашли, — Сара пропустила смешок, любуясь двумя малышами. — Мне кажется, или вы породнитесь? На это Лейла и Муза лишь засмеялись. — Вот, девочки, — Стелла, сидящая на краю пледа, разливает нектар по стаканам и предлагает подругам. — Этот прекрасный напиток я сделала собственными руками, вы просто обязаны попробовать это и дать хорошую оценку. Одетт говорит, мои кулинарные способности только улучшаются. — Не то чтобы я сомневаюсь в твоих кулинарных способностях, Стелла... — Блум замялась, изгибая бровь и оценивая напиток на вид. — Но в прошлый раз мы неделю отходили от смеси нектара и коньяка. — Я же сказала, что перепутала медовый сироп и коньяк, — Стелла закатила глаза, недовольно фыркнув. — Это Ризанд оставил свое отвратительное питье на месте моей любимой добавки. — И мы конечно верим тебе, — Муза весело усмехнулась. — Но во время беременности вкусы могут значительно меняться, знаешь ли... Стелла на это лишь возмущенно сложила руки на груди, чем вызвала смех подруг. Действительно, вкусы у феи поменялись настолько быстро, что Ризанд в первый раз не поверил собственным ушам, когда жена попросили его достать молоко единорога. Тогда Одетт без лишних мыслей пошутила, что молоко этих существ их мира целебное настолько, что ребенок родиться за мгновенье без боли и осложнений – поверившая этой сказке Стелла проплакала весь вечер и успокоилась лишь ближе к ночи, узнав правду. Тогда Одетт отчитал не только Ризанд, но и Лианна: она контролировало то, как протекает беременность феи. У Стеллы появился живот: не большой, достаточно маленький, но уже округлый. Она пришла в ужас, когда Ризанд ей напомнил о том, что каждый полубог формируется в своем собственном темпе, не имея ограничивающих, конкретных сроков – Дени потребовалось лишь пару месяцев чтобы полноценно развиться, Доран же пробыл в утробе матери все двенадцать месяцев. И даже Всадник Апокалипсиса не знал, когда его дочь решит выйти на свет: в течение недели, месяца или года. Это поначалу беспокоило Стеллу, что проводила каждый день в напряжении, а после, свыкнувшись с этой особенностью после беседы с мужем и Афиной, расслабилась, дав волю своему ребёнку. К тому же, Ризанд добавил, что они не уверены, кто это – мальчик или девочка. Он и его братья предполагают, что с большей вероятностью это будет девочка, но всё же точно они никак не знают: это будет для них своеобразный сюрприз. — Разомни ножки, милая, вперёд, — Блум отпустила дочь из объятий, опустила на мягкую траву. Голубые глаза Дени сверкают, милая улыбка освещает округу не хуже солнца. На четвереньках она поползла к Дорану и Кайлани, те подозвали её ближе к себе, заботливо усадили и вручили в пухлые пальчики дольку апельсина. — Доран! — взвигнула Муза, не прошло и мгновенье. — Если ты ещё раз засунешь эту вишню себе в нос, я немедленно дам тебе по рукам! Подруги сдержали смех, лишь переглянулись. — Вроде бы мой сын полубог, а ведёт себя как обычный несносный сорванец, — покачала головой фея. Улыбнувшись очаровательному сыну улыбкой, на которую способна только мать, Муза даже не пыталась скрыть ярко сияющих глаз. — Мама, смотри! — Доран подбежал к Музе и показал ей три цветка, сорванных с ближайшей клумбы. Садовник пришел в ужас, это было видно по его выражению лица; но сказать ничего он, разумеется, не мог. — Красивые цветочки. Это тебе! Мамочка, тебе нравится? — Они прекрасны, малыш, — Муза бережно взяла три разных цветка, соединённых вместе как своеобразная композиция, в руки, и втянула носом их чудесный аромат. — Спасибо. Она мягко прижала мальчика к себе, и тот обвил ручками её шею, широко улыбаясь. А после фея отпустила его к Кайлани и Линденель, что копались в грязи и небольших лужах. Три цветка она обернула платком и положила в корзинку, намереваясь сохранить драгоценный подарок сына, сделанный с намерением её порадовать. — Он так любит тебя, — подмечает Сара, мягко улыбаясь. — И ты превратила его из замкнутого ребёнка в жизнерадостного, лучезарного мальчика. Это всё сила твоей любви – он сильно к тебе привязан. — Я уже не представляю жизни без него, — тепло улыбнулась Муза, не отводя взгляда с резвящегося малыша. — Он наполняет каждый мой день смыслом. Наши отношения стали такими глубокими, и это ощущается так правильно. Он научил меня быть матерью, показал, какого это. Я не представляла, что могу так о ком-то заботиться, так о ком-то волноваться... Он будто мой потерянный ребенок, которого я нашла спустя столько времени. Моя родной сын, лишь выносила его другая... — Мать не та, кто родила, — возникшая сзади них Афина широко улыбнулась. — А та, кто воспитала. Нимфа устраивается рядом с феями и Сарой, укладывает свой посох на траву. — Я не вынашивала и не рожала Всадников Апокалипсиса, но для меня они были самыми родными, — Афина не переставала улыбаться, предаваясь воспоминаниям. — Я выкормила их, берегла как зеницу ока, защищала от недоброжелателей, пыталась наставлять на верный путь. И если бы мне предложили иметь кровного ребёнка или продолжать заботиться о них, я бы без раздумий выбрала бы их. Потому что, они и есть мои дети. Мы связаны невидимыми узами на века, и на это кровь, текущая в наших жилах, повлиять не может. — И это касается не только материнства, — как бы невзначай подметила Флора. — Тень ведь тоже принял Кайю как своего родного ребёнка из-за любви к Лейле. Вы правы, матушка, самое сильное родство – духовное, и ни кровь, ни плоть не может быть сильнее этого. Лейла не могла не улыбнуться. Всё, что говорила Флора, чистая правда. После той ночи на террасе в далёком прошлом между ними вспыхнула искра, что заметили и подручный Валтора, и сама фея. Им было так легко разговаривать, проводить время в компании друг друга, что уже вскоре похолодевшие и, казалось бы, застывшие сердца начали таять, плавиться под случайными взглядами, смущенными улыбками и постоянным желанием увидеть лица друг друга. Их объединила единая боль – потеря бывшего партнёра. Тень сделал первый шаг потому, что действительно не видел Ламию на месте Лейлы, а Лейла, в свою очередь, ответила потому, что её израненное сердце жаждало тепла, ласки и любви. Тень и Набу немногим походили друг на друга – сдержанные, надёжные, с добрым сердцем. Но для Лейлы Тень был слегка другим – понимающий, чуткий, заботливый, смешной лишь наедине с ней. Он был верен ей так, как когда-то был Ламии. Лейла знала – Тень бы не предал её, не выбрал бы ребёнка вместо неё, как того сделал Набу. А Лейла для Тени открылась с новой стороны: они с Ламией полные противоположности. Бойкая, стойкая, гордая Лейла, не принимающая чужой помощи, имеющая твёрдый внутренний стержень, отличающаяся выносливостью и упрямостью не напоминала ласковую, вечно улыбающуюся, предприимчивую Ламию, не лишённую очаровательного женского обаяния. И, в отличии от Лейлы, Ламия была лояльна к своей первой и последней любви. Такие разные, но одновременно похожие Тень и Лейла сумели пробудить в себе то нежное чувство, что называлось любовью. А сердце феи окончательно оттаяло тогда, когда она увидела Тень, играющую с Кайлани – он заменял ей второго родителя, выступал отцовской фигурой и души не чаял в прелестной дочке любимой. — Мама! — воскликнул Доран. — Я хочу поиграть в прятки! — Вставайте, девочки, — Муза поднялась на ноги и подтянула Блум, помогая ей встать. — Мой сын и ваш маленький господин хочет играть в прятки, кто я такая, чтобы ему отказывать? — Можно я останусь греться на солнышке? — спросила Стелла с мольбой. — Нам с моей малышкой так хорошо сидится... — Ну же, Стелла, давай, — Блум под недовольный стон феи подхватывает её под руку и заставляет подняться на ноги. — Активность полезна для тебя и твоего ребенка. Не кривляйся, будет весело! — Кто бы говорил, — Стелла закатила глаза. — Сама всю беременность только лежала и набивала живот. Блум возмущённо ахнула. Афина и Сара не сдержали смешок, признавая правоту слов феи света. — А Лейлу мы, напротив, уговаривали хоть немного присесть и отдохнуть, — засмеялась Флора — Помнишь ту нашу вылазку в горы, Стелла? Мы с тобой еле удержали Лейлу на одном месте! Казалось бы, это было так давно... Поностальгировать им не дала Кайлани. С недовольством топнув ножкой, она поторопила фей, зазывая их маленькой ладошкой. — Присоединяйтесь, матушка! — воскликнула Блум громко. — Вы будете в нашей команде! Оживленный смех заполнил всю округу. Это был очередной прекрасный солнечный день, в котором вся семья выходила на свежий воздух и проводила время друг с другом. Если бы их попросили описать картину безмерного счастья, каждая из них указала бы именно этот поистине чудесный момент. Это была сладкая, заслуженная награда за те тёмные, полные боли и трудностей дни, которые они пережили с особой стойкостью и выносливостью. Эти беззаботные и наполненные радостью дни, казалось бы, не будут иметь конца и края – и они проживали каждое мгновенье этого бесценного времени.

***

Поляна, что озаряется живительным солнечным светом, наполнена цветущими и фруктовыми деревьями, клумбами не только красивых, но и целебных цветов, и небольшими белками, что собирают жёлуди. В самом центре поляны на своем кресле сидит фея солнца и луны – её отливающие золотом волосы заплетены в венок из ромашек, что является работой Одетт. На свежем воздухе она проводила больше времени, чем в своем дворце – целительница Джозефин находила это полезным для ребенка и не позволяла фее чахнуть в четырех стенах. Стелла рвалась в столицу закупиться любимыми тканями, чтобы обновить себе роскошные, но довольно простые и лёгкие платья, но фрейлины удерживали её в саду по указанию своего господина – тот контролировал каждый её шаг и решил самолично сопровождать жену в густонаселённый город. — Миледи, — Одетт возникает перед ней с подносом ароматного, дымящегося травяного чая. — Прошу вас, выпейте. Это полезно для малыша. — Когда вы перестанете предлагать мне этот ужасный на вкус чай? — Стелла сморщилась, решительно отказываясь от напитка. — Ни я, ни моя малышка не хотим себя травить. Лучше принеси мне фруктовый нектар, Одетт. Запомни, не ягодный, а фруктовый! — Но вам нужно выпить именно чай, — Одетт настаивает уже жалобно. — Он целебный, помогает малышу с развитием. Целительница Джозефин лично его заварила именно для вас... — Целительница Джозефин не в курсе, что я ношу в себе полубога, — хмыкнула Стелла, завертев головой. — Я хочу нектар, Одетт. Пожалуйста, принеси мне нектар. От него больше пользы, чем от этой отравы... — Стелла. Леди Лианна, как всегда, безупречна в своем виде. Темные волосы собраны аккуратно, на лиловом платье нет ни пылинки, ни складки. Она устраивает руки позади, смотрит на фею как на непослушного котёнка. Следить за питанием беременной госпожи входит в её обязанности, это лично ей поручил сам Всадник Апокалипсиса, отец этого ребенка. И Лианна добросовестно выполняет свою работу не потому, что ей приказали, а потому, что она искренне волнуется о состоянии феи и заботится о ребенке. — Вы не оставите ни капли этого напитка, что окажет положительное воздействие на вас и на маленькую госпожу, — Лианна говорит не терпящим возражения тоном. — И я сама буду контролировать весь процесс, чтобы вы не вылили труды Джозефин на землю и не сделали вид, что расправились с горячим напитком за жалкие две секунды. — Когда ты стала такой занудой, Лианна? Это Ризанд приказал тебе быть такой строгой? — Стелла недовольно сложила руки на груди. — Давай сюда свой чай, Одетт. Ты могла бы незаметно вылить эту отраву на клумбы Билли, предательница. Да и куда запропастилась Софи? Она ушла за моей книгой полчаса назад... — Вы начали читать книги, миледи? — Лианна изумилась искренне. Одетт не сдержала тихого смеха. — И какого, интересно, рода? — Детские сказки, — улыбнулась Стелла ярко. — Я читаю их для своей малышки, чтобы там ей не было скучно. Любовные романы, детективы и приключения меня не интересуют, этих жанров в моей жизни и без того хватает. Одетт негромко смеётся, а Лианна на это высказывание не могла не улыбнуться. Одетт усаживается на скамью, кладя поднос рядом с собой, а Лианна, не жалея восхитительное и невероятно дорогое одеяние, устраивается прямо на земле, зарываясь пальцами в траву. — Уже придумали имя для малышки, миледи? — любопытствует Одетт, разминая тело и блаженно прикрывая глаза. Солнечные лучи приятно ласкают лицо, что вызывает у неё протяжный выдох. — Мы с моим драгоценным супругом не можем найти компромисс в этом плане, — честно ответила фея и мгновенно скривилась, почувствовав вкус чая. Но она всё же сделала глоток под пронзительным, цепким взглядом Лианны. — Он предлагает доисторические имена, которые носили ровесницы нимфы Афины. А я хочу нечто мелодичное, светлое, поистине волшебное... — И что же предлагает наш лорд? Поделитесь с нами, быть может, мы поможем разобраться, — не могла не поинтересоваться Лианна, прищурив глаз. — Демидрея. И это самое более менее приемлемое из всех его вариантов. Моя бабка была бы в восторге от этого имени. — А какое хотите вы? — интересуется Одетт с широкой улыбкой. — Аврора. — В таком случае, — Лианна взглянула на неё с хитрым прищуром. — Не позволяйте нашему лорду назвать будущую госпожу Демидреей. — Не позволю, — Стелла звонко засмеялась. — Это я ещё уговорила его не разворачивать дальше нескончаемый список самых разных имен. В его запасе ещё тысячи двести тридцать два варианта, он озвучил до пятидесяти, дальше я лишь делала вид, что слушала, а после восьмидесяти и вовсе заснула. В этом плане они с Валтором похожи. Блум мне поведала, какие имена предлагал он, и сказала, что мой супруг превзошел не только себя, но и своего брата. Повеял лёгкий ветерок, растрепав распущенные волосы Одетт и Лианны. Это ослабило бдительность последней, что лишь на миг прикрыла глаза от наслаждения – фея успевает вылить по-прежнему горячий напиток на траву и подмигнуть Одетт, чтобы та молчала. Фрейлина хихикнула, но кивнула, вернув совершенно невозмутимое выражение лица. — Я все слышал, свет мой, — из ниоткуда образовывается Четвертый Всадник Апокалипсиса, осветив, тем самым, всю поляну. В тяжёлых, массивных одеяниях, с излюбленными цепями и портупеями, Ризанд, как и всегда, выглядел безупречно. — И, справедливости ради, мои варианты не так уж и плохи. Лианна и Одетт подскакивают с места, глубоко кланяются, опуская головы. Лишь после небрежного взмаха руки они позволяют себе расслабиться, устраиваясь позади Стеллы в стоячем положении. — Если меня охватит сердечный удар от твоих резких появлений, то это на твоей совести, — Стелла сдержала лукавую улыбку, наигранно возмутившись. — Где ты был? Я жду тебя уже битый час! Никакого уважения к своей беременной жене, к ребёнку у неё под сердцем... — Свет мой, — Ризанд мягко перебил её. — Не станешь же ты отчитывать самого Всадника Апокалипсиса перед его подданными? Боюсь, мой устрашающий авторитет упадёт, милая. Это нам не к лицу. — Не к лицу надавать даме своего сердца тонну обещаний и пропасть на полдня, — Стелла, вопреки ожиданиям Всадника, не смягчилась. — И, к слову, ты сперва мой муж и отец моего ребёнка, и только потом Всадник Апокалипсиса. Одетт и Лианна поймут нас, не волнуйся. В подтверждение слов своей госпожи обе фрейлины закивали и еле сдержали рвущиеся наружу улыбки умиления. — Я полагаю, ты перестанешь гневаться на меня, если узнаешь истинную причину моего опоздания, — Ризанд выдержал интригующую паузу. Стелла не представляла жизни без обворожительной улыбки на красивом мужском лице, которую сейчас Ризанд даже не пытался скрыть. Стелла, что и не испытывала особого гнева, как выразился её муж, теперь выглядела восторженной. — Ты достал мне личного помощника-лилипута, как у матушки? — по детски обрадовалась Стелла, заулыбавшись во все зубы и хлопнув в ладони. — Правильно будет фавн, милая, — Ризанд мягко поглаживает её по лицу большим пальцем. — Поверь мне, свет мой, то, что ты сейчас увидишь, обрадует тебя больше личного помощника-лилипута. Ни Стелла, ни её фрейлины не заметили резко образовавшиеся две фигуры, стоящие чуть поодаль. Почувствовав на себе сразу несколько взглядов, они переглянулись, улыбнулись так широко и ярко, что, казалось бы, само солнце покровительственно озарило их лица, благословляя. Походка девушки воздушная, лёгкая, словно её несут не ноги, а крылья счастья и переполняющей нутро радости. А походка молодого мужчины быстрая и чёткая, будто бы ему не терпится поделиться своими позитивными эмоциями с другими. — Джон и Софи предстали передо мной, держась за руки, и попросили благословение на брак, — поведал Ризанд минуту спустя. — И я дал им разрешение на счастливое совместное будущее. Они обручились передо мной, своим богом в его храме, дали клятвы верности и связали себя священными узами брака под пылкой речью нимфы Афины. Не успели Лианна и Одетт опомниться, как Стелла громко взвизгнула, подпрыгнув на месте. Она за считанные секунды подлетела к Софи и заключила свою фрейлину в крепкие объятия. Ризанд с улыбкой наблюдал за детской радостью своей жены; Одетт завизжала громче, чем фея, и бросилась к подруге с поздравлениями. Софи смущённо улыбается, принимая пожелания безупречного семейного быта, а Лианна с присущей ей манерностью поздравила сначала Джона, а после обняла и Софи, желая ей познать все прелести супружеской жизни. — Софи, чертовка! — Стелла, оторвавшись от своей фрейлины, не могла не засмеяться. — Отлучилась принести мне книгу, а сама в это время успела выйти замуж! Даже не оповестила меня, не пригласила на свою свадьбу! Ты тоже хорош, — ударила она несильно Ризанда по груди. — Мог бы и позвать свою нареченную на такое радостное событие, я пропустила всё веселье распивая отраву в виде травяного чая и болтая о плохом вкусе своего мужа в выборе имени! — Это вышло спонтанно, миледи, — принялась оправдываться Софи, неловко улыбаясь. — Я взяла вашу книгу и уже собиралась к вам присоединиться, как Джон решил, что это самое благополучное время чтобы украсть меня! — Он украл тебя? — изумилась Одетт. — А сделать предложение по-человечески, милый Джон? — Я и сделал. Под звездным небом в самой что ни на есть романтической обстановке, но Софи отвергла меня под предлогом того, что мы ещё не готовы. Конечно, говорила она за себя и свои страхи, ведь если бы я не был готов, то не преклонил бы перед ней колено. А после я решил украсть её на следующий день и попытать, тем самым, удачу. Таким образом, Софи согласилась стать моей женой, как только оказалась в храме перед божеством, — теперь оправдывался Джон, улыбаясь ещё одним счастливым воспоминаниям. — Сейчас я смеюсь, но тогда мне было жутко страшно, что она откажет, назовёт меня бесчестным и покинет навсегда. Мне кажется, она испугалась вас, мой милорд, только оттого и пошла под венец. — Ты знаешь, это не так, — Софи мягко толкнула его в плечо. — Просто я поняла, что ты – правильный человек. Замужество не страшно с правильным человеком. — Я сейчас заплачу. Нет, я уже плачу, — Стелла начинает стирать пальцами бегущие по щекам слёзы. Фея раскраснелась, шмыгая носом. — Это всё гормоны! Вы такие милые, я растрогана. Я желаю вам много любви, хотя, по всей видимости, и без моих пожеланий у вас её предостаточно... Ты был прав, любовь моя, это действительно лучше всяких помощников-лилипутиков. Джон и Софи засмеялись, прижавшись друг другу, Одетт мечтательно вздыхает, глядя на них, а Лианна не скрывает искреннюю радость за обретшую свое счастье фрейлину. — Лианна, — зовёт аристократку Ризанд мягким голосом. — Завяжи своей госпоже глаза, чтобы она ничего не могла видеть. — Ещё сюрпризы? — Стелла расцвела на глазах, просияла в то же мгновение. — Ты определённо искупил свою вину. Лианна завязывает глаза феи еле ощутимой шёлковой повязкой, удостоверившись, что девушка никак не подсматривает. Ризанд берёт её за ладонь, слегка сжимает её, любуясь улыбкой, что не сходит с любимого лица. В какой-то момент Стелла чувствует резкое покалывание во всем теле, знакомую невесомость, приятную лёгкость, словно её ноги оторвали от земли. В животе стягивается узел, который, как ни странно, не приносит никакого дискомфорта. Под ногами Стелла, уже минуту спустя, не чувствует больше траву, а нечто другое – более твёрдую поверхность. Ризанд не спешит снимать завязанную ткань с её глаз, Стелла же не может дождаться увидеть то, что ей приготовил возлюбленный. Она ощущает трепет внутри себя, необъятную любовь к мужу, тепло стремительно развивается у неё в груди. — Открывай глаза медленно, — раздаётся над ухом шепот знакомого голоса. Руки, которые она узнает из тысячи, мягко снимают повязку. Стелла послушно распахивает веки с максимально медленным темпом – даже так, её ослепил белый, словно хрустальный свет, совсем не похожий на дневной. Фея не сразу понимает, в чем заключается сюрприз – они находились в своих собственных покоях, за окнами виднелись облака. И лишь приглядевшись, зацепившись взглядом за тот мягкий белый свет, Стелла несдержанно ахнула. Ладони мгновенно прижимаются ко рту, в уголках глазах незамедлительно выступают слёзы. Ризанд наблюдает за её реакцией неотрывно, вычитывая каждую эмоцию на лице любимой. — Это... — Стелла не может подобрать нужных слов, лишь вздыхает, не имея сил связать и два слова. — Это ведь... — Да, родная, — Ризанд ласково проводит пальцем по её щеке. — Это принадлежит нашему чуду. Посреди их покоев стояла колыбель. И Стелла не удивилась бы такому дару, если бы люлька её дочери не была бы такой восхитительной, прекрасной. Стелла узнает эту работу – колыбель сделана из лунного дерева, которое растёт лишь в королевстве её матери, Луны. Тонкие изогнутые ножки, украшенные резьбой в виде цветущих ветвей, будто плели самые разные, причудливые, но поистине завораживающие узоры. Бортики обтянуты полупрозрачной тканью, сотканной из светов луны и звезд, — она сияла, мерцала и блестела, приковывая все внимание. Балдахин, что ниспадал сверху, был мягким, слегка отдавая солнечными элементами, что особенно подчеркивается при дневном свете. Кружились звёздочки, планеты в виде светлячков – они исполняли колыбельную, словно танцуя и желая, таким образом, развлечь малыша. — Я узнаю эту колыбель... Стелла подошла ближе, осторожно, бережно касаясь люльки. Слеза покатилась по её щеке, оставляя мокрую дорожку. — Эту колыбель сделали твои отец и мать для тебя. Твое рождение осчастливило меня, поэтому я посчитал, что это было бы достаточно символично. Наша дочь будет иметь то, что принадлежало когда-то её матери. — Но ведь она была старой и потрёпанной, пылилась в складе во дворце Солярии... — Я внёс свои изменения, свет мой, — Ризанд оставил на её виске лёгкий поцелуй. — Я сделал эти игрушки как оберег для нашего ребенка – в случае опасности они создают тонкие частоты, которые я улавливаю мгновенно. Материал колыбели заменили первые мастера столицы, которые занимались его совершенствованием три месяца. Я вселил каплю своей божьей силы в эту колыбель, чтобы наша дочь чувствовала энергию обеих родителей. Мой ребёнок будет иметь всё самое волшебное и великолепное, что можно лишь вообразить. Если колыбель Линденель охраняет пламя её матери, то над этой кружат солнце, луна и все звезды на небесах. Она будет смотреть на них, играть с ними, дотрагиваться. Я обеспечу ей сказочное детство, в котором она не почувствует ни единой боли, нужды, печали. — Мы обеспечим, — поправила мужа Стелла. — Она ещё не родилась, но я уже чувствую любовь к ней, что меня пугает. Эта любовь такая... сильная. Всепоглощающая. Ты тоже ощущаешь её? Словно я могу перевернуть мир, если понадобится, чтобы она была счастлива... — Ты способна на это, я не сомневаюсь. Ради Линденель ты почти вцепилась в глотку врагов, не представляю, если бы на её месте была наша дочь, — Ризанд негромко рассмеялся. — И я вполне осознаю, на что я способен ради своего ребенка. Знаю, что не вынесу ни одной её слезы, что пойду на всё ради её смеха, что не прекратить звучать ни на минуту. Я ощущаю то, что и Афина пару веков назад... — Если бы ощущал, не хотел бы назвать нашу дочь Демидреей. Стелла показательно развернулась и шагнула к дверям, демонстрируя ярко выраженное недовольство. На смену её настроения Ризанд лишь покачал головой и сдержал смех, чтобы не навлечь на себя ещё больший гнев драгоценной супруги. — Разве я не искупил свою вину, свет мой? — воскликнул Ризанд ей вслед. — Что мне сделать, чтобы ты перестала причинять мне глубокую душевную боль своим наигранно-пренебрежительным видом, милая? — Назовем дочь Авророй, — Стелла медленно к нему обернулась, на её губах играла победная улыбка. — Я вынашиваю этого ребенка, и мне предстоит произвести его на свет. Твоя дочь каждый день пинает меня, чудом не поломав мне рёбра, я мучаюсь от жутких перепадов настроения и изменений вкусовых предпочтений, над которыми смеются даже девочки. Слава всем святым, я ещё не утеряла ловкость и изящность – и все это только шестой месяц. К слову, неизвестно, родится ли ребенок прямо в эту минуту или через два года, поэтому, будь добр, забудь о своем плане назвать нашу дочь Демидреей или чем-то похуже, ведь я уже готова расплакаться из-за этих чертовых гормонов! Ризанд молча выслушал пылкую речь феи, не перебив её – жизнью он ещё дорожил. А после, с трудом подавив в себе громогласный смех, осторожно, прощупывая почву, подошёл к жене и мягко заключил её в объятия, поглаживая по спине. Та прижалась к нему котёнком, нуждающемся в ласке, не оттолкнув, как делала это иногда, Ризанда. — Изменения в твоем организме лишь временное явление, свет мой. Наша дочь – не человеческое дитя, и с каждым днём тебе будет всё легче справляться с беременностью по мере развития ребенка. — Ты так пытаешься меня утешить? — Стелла шмыгнула носом. — Но Блум испытывала трудности даже с передвижениями под конец её срока. Я тоже стану похожа на колобка? Ризанд больше не смог выдержать – последние слова, произнесенные жалобным тоном, искренне его рассмешили. Стелла с недовольством и обиженным лицом ударила его двумя ладонями в грудь, выбираясь из его объятий. — Не буду врать, что нет, — посмеивается Ризанд. — Но так ты станешь ещё прекраснее, поверь мне. Ты такая сильная, любовь моя, невероятно выносливая – твое тело твоему подтверждение. В нём развивается настоящее чудо, доказательство нашей любви, самое драгоценное, что у нас могло бы быть. В моих глазах ты очаровательна всегда: при параде или спросонья, это не имеет значения. А если ты беспокоишься выглядеть колобком, как ты сама и выразилась, я отниму у них зрение, чтобы они тебя не смущали. Так ты будешь счастлива, любовь моя? — Не нужно ни у кого отнимать зрение, — Стелла покачала головой, напоминая маленького ребенка. — Мне хватит одной мысли, что ты боготворишь меня любую. Я не сомневаюсь в твоей любви ко мне, и красивого тела мне не жалко ради полноценного развития нашего маленького чуда. А сейчас я пойду доставать поваров и кухарок, ведь мне резко захотелось тушеной телятины, яблочного джема и медовухи. Не смотри на меня так, это всё твоя дочь. Если Лианна придёт к тебе жаловаться на мой рацион, просто не обращай на неё внимания, хорошо? Ей лишь бы потравить меня чаем целительницы Джозефин, зануда. И, выслушивая причитания Стеллы и жалобы на добросовестную Лианну, Ризанд понимает, что никогда не ощущал себя более счастливым и живым, чем в это мгновение. Любимая жена, любовь которой он завоевал, желанный ребенок, развивающийся под сердцем матери без каких-либо осложнений, счастливые братья, мать и подданные, собственный мир вне опасности – что ещё требуется для полного счастья Четвертому Всаднику Апокалипсиса?

***

Доран был ребёнком чудесным, но зачастую капризным. — У меня сейчас спина отвалится, сынок, — простонала устало Муза, но не переставала качать сына, что никак не хотел засыпать. Он смотрел так невинно, что фея продолжала отчаянные попытки его убаюкать. — Почему ты не хочешь засыпать? На дворе глубокая ночь, а у мамы завтра много дел! Тереза дала тебе молоко с мёдом, после него ты не держишь глаза открытыми дольше пяти минут, что же сейчас случилось? — Не буду спать, — упрямится Доран. — Не хочу, мамочка. — Нужно, милый, — Муза перехватила его поудобнее. — Если ты не будешь спать, то не станешь таким же большим и сильным как папа. Ну же, малыш, слушайся маму. Слушаться маму Доран, разумеется, не стал. Муза попыталась опустить сына на постель, так как обычно он засыпал самостоятельно под присмотром Терезы, но Доран, разрушив её планы, жалобно захныкал, не позволяя матери выпустить сына из рук. Фея сдержала отчаянного стона, размяла шею, и присела на край кровати, качая мальчика уже сидя. Наблюдая за муками своей госпожи, Мелани и Тереза лишь переглянулись. — Давайте я сменю вас, мисс, — предложила Мелани в какое-то мгновение. У Музы вот было загорелись глаза, как Доран вновь дал о себе знать. — Нет, — голосок малыша настойчивый. Муза на это лишь театрально закатила глаза. — Я безуспешно качаю тебя уже час, милый. Такими темпами твоя мама станет горбатой и перестанет нравиться отцу. Я, конечно, не люблю признавать свою слабость, но сейчас я абсолютно без сил, малыш. Сжалься надо мной, пусть Мелани приготовит твою кроватку. — Нет. — Он ваш сын, мисс, — подметила Тереза с улыбкой. — Характером он пошёл в вас. — Об этом мне все говорят, — Муза не могла не улыбнуться. — Потому что, Морон никогда не говорит мне «нет». — Папа, — вновь обратил на себя внимание Доран, услышав имя отца. — Хочу спать с тобой и папой. — Мне бы сначала найти твоего отца, малыш, — ласково произнесла Муза, оставляя невесомый поцелуй на носу сына. — Будем мучиться вдвоём, в конце концов, чей ты сын? Ты же должен сейчас устроить папе такой же концерт, как и мне, слышишь, Доран? Не смей подставлять меня, хорошо? Не закрывай глаза сразу, как только он возьмёт тебя на руки. Пусть тоже поучаствует в ночных капризах сына, к тому же, он вообще не устает в отличии от твоей мамы. Доран на это часто-часто кивает, совершенно бодро улыбаясь. Мелани, что с недавних пор являлась няней Дорана, отлучилась приготовить его кровать, поэтому Муза передала сына Терезе, что начала качать его с той энергией, которую фея утратила в первой половине часа. Обе фрейлины души в нем не чаяли, так как часто за ним смотрели – и Доран, привязанный к ним двум, любил приносить девушкам цветки из клумб садовника Билли. — Ты не видела Фридриха, Тереза? — спрашивает Муза. — Он должен знать, где пропадает мой благоверный. — Он, Тень, Джон, Гантлос и Думан распивают хмельное в кухонном дворе, — отвечает фрейлина. — Все, кроме самого Фридриха, пьяные до неузнаваемости. Я видела как они устроили себе праздник, когда пошла за молоком для маленького господина. — Интересно, — Муза изогнула бровь. — А в честь чего, собственно, праздник? — Кайя назвала Тень папой, — ответила Тереза с промедлением. — Об этом поведал мне Джон, сам Тень уже в никакую. Леди Лейла, я уверена, спустит с него шкуру. Муза же не выглядела радостной. Взгляд её, напротив, помрачнел, словно услышанная новость пришлась ей не по вкусу. Она на миг призадумалась, будто бы о чем-то вспоминала – брови свелись к переносице, губы слегка поджаты. — Я считаю, что это неправильно, — произнесла Муза спустя минуту. — У Кайлани есть отец, и это не Тень. Лейла может лишить Набу прав на себя, но решать за него в вопросе отцовства, заменить его Тенью... Это несправедливость. — Вы скажете об этом леди Лейле? — тихо поинтересовалась Тереза. Доран же с интересом наблюдает за разговором мамы и няни. — Нет, — покачала головой Муза. — Как бы моя подруга не ошибалась, я все равно буду за нее. Набу причинил ей достаточно боли, и её мотивы вполне понятны. Мне достаточно и того, что она счастлива, даже если для этого необходима замена Набу Тенью в отцовстве над Кайлани. Оставив сына в надёжных руках, Муза направляется в кухонный двор, в единственное место, которое не пустует ни днём, ни ночью. Там, как подтверждение слов Терезы, она действительно находит пьяных друзей, что не унимались ни после одной бутылки, ни после второй. Но, завидев фею, все пятеро поднялись с мест, шатаясь и опираясь друг на друга, и предпринимали попытку поклониться, что Гантлос с треском провалил, рухнув на пол. Фридрих, что казался самым трезвым среди них, поведал фее, что Второй Всадник Апокалипсиса находится в самом большом и знаменитом храме столицы. Что там может делать Морон, Муза не имела ни малейшего представления. Тем не менее, телепорт послушно отправляет её в этот храм, распознав скупое описание желаемого места. Перемещение занимает одно мгновенье, и Муза любила этот способ только потому, что после него, в отличии от порталов, нет никаких побочных эффектов и неприятных ощущений в теле. Из ярко освещаемой кухни она попадает в место более мрачное, но не настолько, чтобы потерять ориентир в пространстве. Это был самый обычный храм, отличающийся от остальных ему подобных размерами и, быть может, роскошью. Статуи святых сделаны лучшими мастерами столицы из чистого золота, в центре – статуя женщины с завязанными глазами, ушами и ртом, но с весами на правой руке, и копьем в левой, чей конец смотрит прямо на того, кто пришёл покаяться. Лица священных персон, о которых люди этого мира сами себе вообразили, смотрели на них со стен, в виде немалых размеров картин. В храме витает приятный аромат крыжовника, шалфея и эфирных масел, что своеобразно успокаивает тех, кто явился помолиться. Морон стоял возле статуи женщины в центре – видимо, это была богиня, которой поклонялись жители столицы. Муза поняла, что человек, опустившийся на колени, не видит ни Морона, ни её. Всадник Апокалипсиса не отрывает задумчивого взгляда с собственного создания вплоть до того, как Муза не подходит к нему ближе, сжимая крепкую ладонь. — Что ты делаешь, любимый? — тихо спрашивает она. В этом не было надобности, человек всё равно не мог их услышать. — Слушаю покаяние своего создания, — отвечает ей Морон. — Даже если он обращается вовсе не ко мне. — Вы ведь не вмешиваетесь в жизни своих созданий? — уточняет Муза, вставая рядом с ним. — Нет, — подтверждает Морон кивком головы. — Но иногда я посещаю храмы своего мира и выслушиваю совершенные грехи своих созданий, мольбы понять и простить их падшие души. Это делаем все мы, кроме Огрона – он крайне нетерпелив, вспыльчив и резок, зачастую наказывает тех, кто покаялся, ещё большими испытаниями, а порой – смертью, прибавляя работы Ризанду. Муза понятливо кивает, обхватывает руку любимого двумя ладонями и прижимается к его плечу. — А какой грех совершил этот мужчина? — интересуется Муза. — Он выглядит очень болезненно. Мне кажется, он действительно испытывает сожаление. Исхудавший, побледневший, выглядящий так, словно он смертельно болен – мужчина стоял на коленях, прижимал ладони друг другу и держал их у сердца, зажмурил глаза и начал шептать неразборчиво то ли молитвы, то ли мольбы не наказывать его за содеянное в аду. По грязным щекам мужчины, одетого в лохмотья, бежали слёзы, а слова раскаяния не переставали литься с его уст. — Он насильник, — в какой-то момент ответил Морон, решив поведать Музе его историю. — В состоянии опьянения совершил злодеяние над невинной девушкой, дочерью его близкого друга. Жертва забеременела, родила ему двух сыновей. Одного похоронили новорождённым, юную мать он отказался содержать, из-за чего она пошла на самоубийство. Оставшийся сын стал для грешника смыслом жизни, единственной опорой. После он благополучно женился, создал семью. Но теперь ребёнок болен, и его отец считает, что боги так наказывают его за грехи. Сейчас он молит богиню не забирать у него маленького сына и вымаливает прощение у души той, к которой он совершил зверство. Я наблюдаю за ним два часа – за это время он ни минуту не замолк. Муза смотрит на плачущего мужчину, и не испытывает ни капли жалости. Её заботит теперь судьба невинного ребенка, а не того, кто надругался над беззащитной девушкой. — Как ты думаешь, моя мелодия... — Морон начинает издалека, ни одна мышца на его лице не дрогнула. — Он заслуживает прощения? Ты бы простила насильника? Морон искренне ждёт от неё ответ, зная, что фея всегда будет предельно честна с ним. Муза задумывается, слегка хмурится. Смотрит на грешника недолго, словно принимает решение. — Никогда, — отвечает Муза твердо, четко, непоколебимо, не замечая, как вздрогнул её любимый. — Насильники не заслуживают никакого прощения, милости, снисхождения. Он воспользовался беспомощной девушкой, отнял у неё ребенка, выгнал, подтолкнул к самоубийству! Так ещё как ни в чем не бывало создал семью, угробив жизнь невинной душе, мерзкий подонок! Не смей даровать ему прощение, любимый. Мучаться должен он, а не маленький, безгрешный мальчик! Сократи ему жизнь, наполни каждый его день адскими страданиями, но ребёнка ты должен спасти... Муза не замечает горькую усмешку Морона. Он – Всадник Апокалипсиса, знающий все, властвующий над всеми. Разумеется, он знает и прекрасно понимает, что она не простит его зверство над Сарой. К тому же, это не уличная девка, которую Муза видит впервые в жизни. Это – Сара, прекрасная и милая Сара, её наставница, её подруга, её близкий человек, та, кто подаст руку и подставит плечо. Как бы фея не любила его, её изнасилование она не забудет, не сможет жить с ним дальше так, словно ничего и не было. Не взглянет в глаза Дорану, потребует отдать его родной матери. Морон мысленно себе поклялся – эту тайну он похоронит так, что сам Высший Творец не сможет помешать ему сохранить свою семью. — Ну же, милый. Идём, — Муза зовёт его, он слышит её отдалённо, сквозь пучину мыслей. — Твой сын не хочет засыпать без тебя. А это чудовище пусть продолжает мучиться. Вот он кто – чудовище. Морон натягивает на лицо улыбку, и вдруг осознает, что сможет существовать с этой тайной вплоть до бесконечности. Лишь бы она была рядом. Лишь бы продолжала улыбаться нежно, крепко обнимать, целовать чувственно. Третий Всадник Апокалипсиса уже давно не самый милосердный среди братьев – в конце концов, и он, как братья, был порожден хаосом, апокалипсисом и тьмой. Во дворец они переместились мгновенно, благодаря Морону. Тереза так и не сумела убаюкать Дорана, поэтому мальчик, завидев отца, издал радостный возглас. Фрейлины, поклонившись, покинули покои. — Твоя мама жалуется на тебя, сын мой, — Всадник Апокалипсиса подхватывает мальчика на руки, заглядывая в большие глазки. Это были глаза Сары, но никто из его семьи этого не заметил. — Почему ты утомляешь её, Доран? Ты – мужчина, мой сын, поэтому должен засыпать самостоятельно, как самый сильный воин. — Как ты, папа? — Доран спрашивает у него тоненьким голоском искренне. — Ты такой большой, могучий и смелый, я хочу быть как ты! Но мама говорит, что когда я вырасту, то стану ещё сильнее, чем ты... — Мама права, малыш, — Морон устроил сына на руках поудобнее. — Ты станешь ещё лучше, чем я сейчас. Тебя будут бояться, уважать, восхвалять. Ты вырастешь достойным полубогом, чьи заслуги и подвиги ещё впереди... — Да! — воскликнул Доран резво, а после повернул голову в сторону улыбающейся матери. — И я буду защищать тебя от злых монстров! Ты ведь всегда будешь со мной, да, мамочка? Муза и Морон переглянулись. Этот ребёнок не мог не умилять, его искренняя любовь к своим родителям, проявление неумелой детской заботы и глубокая к ним привязанность не могла не отзываться в их сердцах нежностью, что согревает их, дарует силы, исцеляет от всего. Муза в самом начале, шесть месяцев назад, полагала, что не сможет принять этого ребенка всем сердцем, прижать к груди как своего. Сейчас она понимает, как сильно ошибалась, как была не права. Доран – её сын. Он стал её сокровищем, её частицей. Муза полюбила это милое невинное дитя всей душой, так, словно сама и родила его, словно он был её крови и плоти. Муза знала, что пойдёт на всё ради него, его счастья и благополучия, пройдёт сквозь огонь и воду, готова и умереть за него, и убить. Она полюбила этого мальчика если не больше, то не меньше нерожденной дочери. А любовь Морона же была безусловной. Силу его любви не мог представить никто. Как и то, на что он пойдёт ради нее. — Да, мой родной, — Муза ласково улыбнулась. — Я всегда буду рядом. Доран широко улыбается. В его взгляде то обожание, на которые способны лишь дети при виде своих матерей. — А теперь пора закрывать глазки. Я привела тебе, как и обещала, твоего отца, засыпай на его руках в свое удовольствие, — Муза оставила лёгкий поцелуй на лбу сына, задев пальцем его носик. — Если ты не будешь спать, то не станешь сильным и смелым, как папа. Тогда и о подвигах стоит забыть, милый. Всадники Апокалипсиса не устает, Муза сумела обернуть это в пользу. Блаженно улыбнувшись, фея музыки беззастенчиво устраивается на роскошной кровати, сладко потягивается под пристальным взглядом Морона и демонстративно зевает, показывая, что она собирается отоспаться сполна. Доран тоже послушно прикрыл глаза, чувствуя себя в безопасности в могучих руках отца. Муза укрывается одеялом, устраиваясь поудобнее. — Ты безжалостна ко мне, — сдерживая улыбку, подмечает Морон. — Ты божество, не имеешь потребность во сне, вообще не устаешь. Ты не нуждаешься в жалости, любимый. Морон на это высказывание лишь качает головой. Муза, у которой с лица не сходит улыбка, с выдохом наслаждения прикрывает глаза. — Ты будешь охранять нас с сыном от ночных кошмаров и страшных монстров под кроватью, это твой прямой долг, милый, — стремительно засыпая, уже шепотом говорит Муза. — А на утро я отблагодарю тебя поцелуем, который ты не забудешь. — И не только им, — Морон пропускает смешок, Муза, уже полусонная, хмыкнула в ответ. Уже спустя пару минут до него доносится мирное сопение любимой, а в собственных руках посапывал его сын, слегка приоткрыв ротик. Морон бережно кладёт спящего сына возле его матери – та, почувствовав родное тепло, сквозь сон обвивает тело мальчика рукой, словно оберегая его от всего самого плохого в его уязвимом состоянии. Морон уложился рядом с ними, подпер голову рукой. Самые важные сокровища его бесконечно долгого существования спали спокойно, видя, наверняка, сладкие сны – от этого зрелища на его лице расползается улыбка. Нежными движениями он подтягивает одеяло к подбородку любимой, убирает мешающую прядку волос с лица сына. Они кажутся сейчас такими беззащитными, что Морон испытывает неимоверное желание защитить их и от страшных кошмаров, и от подкроватных монстров. Сберечь такое счастье Третий Всадник Апокалипсиса намерен на всю оставшуюся вечность – и ничто не встанет у него на пути.

***

Валтор никогда не питал особой любви к детям. К человеческим созданиям он не был лоялен, не имело значения, кто совершил провинность – взрослый мужчина, пошедший на кражу, или маленькая девочка, сунувшая в карман сладость в тайне от родителей – наказание было одинаковым. Он не разбирался в их мотивах, не давал особых привилегий детям, ибо не отличался пышущей к ним нежностью, снисходительностью. Для него созданные им существа были одинаковы – Валтор попросту не понимал, что очаровательного в маленьких версиях взрослых особей. Когда его обожаемый брат Морон первым заговорил об этой теме, выражая откровенное желание иметь собственного, Валтор презрительно осудил его, сказав, что заводить детей это удел их подданных, не их, божеств. Морон тогда на это лишь покачал головой, закрыл глаза на упрёк, ответив, что он всё поймёт со временем. Он был прав – Валтор понял. Когда фея его брата Ризанда донесла до них его дочь живой и невредимой, Валтор почувствовал облегчение – Аравис им ныне не грозит. Блум не отходила от их ребёнка, не спускала с рук, позабыв о нём, что, несомненно, не пришлось ему по душе. Он молчал лишь потому, что опасался повторной попытки самоубийства, остерегался, что психика феи пошатнется, прояви он хоть какое-то недовольство. Его дочь оказалась совершенно спокойным, очаровательным ребенком, что много улыбалась и редко капризничала. До поры до времени он обходил её стороной, не глядел в её глаза, не брал на руки, несмотря на просьбы любимой стать, в конце концов, отцом для их малышки. Валтор, всю вечность убивавший ей подобных, не мог даже находиться рядом с ней дольше пару минут. Это Блум и злило, и возмущало – она изливала жалобы на него своим подругам, Афине, Саре, даже Тени. Валтор ничего не мог с собой поделать, он даже не пытался исправиться – негоже Всаднику Апокалипсиса прогибаться под желания, не соответствующие его принципам и установкам. Всё изменилось в совершенно обычный будний день. Спустя три недели после того, как Дени вернулась к своей семье живой и здоровой. В тот день Блум отлучилась в столицу для того, чтобы выбрать новую одежду для Дени у лучших торговцев, обитающих на главной площади. Дочь она оставила с Лейлой, что с превеликой радостью согласилась присмотреть за малышкой. Поначалу всё шло хорошо – Кайлани играла с маленькой подругой, пока её не забрала Мелани для купания. Тогда же и Лейла почувствовала себя неважно – её сердце сжалось, воздуха катастрофически стало не хватать, голова закружилась. Фея потеряла сознание, успев опустить малышку с рук на кровать. Девочка плакала, истошно плакала, что не мог не услышать её отец. Валтор, где бы он не находился, слышал свою дочь, чувствовал, что ей плохо. Он пытался противиться, но Линденель не утихала, её звенящий плач стоял в его ушах. Зубы Валтора скрежетнули, словно его божья сущность царапала его изнутри, подталкивая, наконец, принять одно окончательное решение. Случилось то, чего он так боялся – взяв дочь на руки, что извивалась и покраснела, он ощутил прилив чего-то необъяснимого, как казалось вовсе не страшного, поистине глубокого. Линденель затихла мгновенно и взглянула на него глазами Блум. Крошечная малышка смотрела на него так доверчиво, что Валтор не мог и двинуться. Она, словно признав отца, потянула к нему ручки, улыбнулась так ярко, что, казалось бы, озарила своим светом мрачную душу Всадника. Абсолютно беззащитная девочка, принадлежащая лишь ему одному. Её душа связана с его, у неё его кровь, плоть. Она – его прямое продолжение, надежда, спасение. Линденель внезапно заплакала, и Валтор впервые попробовал покачать ребенка. Божья сущность, что не вырывалась наружу, разразилась неудержимым, буйным вихрем. Стоило его дочери взглянуть на него заплаканным взглядом, как Первый Всадник Апокалипсиса осознал совершенно незамедлительно – он не желает видеть это милое личико таким. Она была похожа на Блум больше, чем на него, это была дочь от его любимой женщины, его жены. Под порывом неведомого он неожиданно даже для себя прижал её к груди, и Линденель, удивив его ещё больше, закрыла глазки, видимо почувствовала себя в безопасности и уюте. Слыша её бьющееся сердце и дыхание, ощущая тепло её маленького тельца, Валтор понял, что Линденель безвозвратно превратилась в очередную его слабость. Он полюбил её больше всех, не считая одну единственную – Блум. Лейла же тогда списала свой обморок на недостаток сна, на свою бессонницу, что мучает её продолжительное время. Фея волн тогда и не подозревала, что её отец пал от рук Леди Смерть – сердце дочери почувствовало утрату, а сама Лейла не смогла об этом догадаться. С тех пор отношение Валтора к Линденель изменилось кардинально, что в первые дни вызывало замешательство у Блум. Всадник Апокалипсиса наблюдал за дочерью всю ночь, словно охраняя её колыбель – Блум никогда не просыпалась по ночам, Валтор сам успокаивал девочку, кормя её соком лунной берёзы – растения, которое человечеству не под силу найти. О расположении столь уникального растения знали лишь нимфы, Афина, когда её молока не хватало на пятерых голодных ртов, прибегала к соку лунной берёзы, что является полезным и даже целебным заменителем материнского молока. А после Валтор ввел в привычку устраивать дочери экскурсии по Тессерису. Несмотря на возражения Блум, Валтор брал малышку с собой в особо важные дела, показывая, тем самым, красоты её родного мира. А иногда Валтор даже учил её, как карать грешников, явившихся за милостью – девочка смотрела на это большими глазами и ничего не понимала, но отцу беззубой улыбкой улыбалась. Блум на это лишь качала головой и со временем перестала возражать, радуясь тому, что Валтор наконец принял их ребёнка и смирился с отцовством. Морон же в моменты, когда Валтор не спускал с рук дочь, брал с собой и сына. Это происходило не всегда из-за Блум и Музы, считавшие такие вылазки опасными, но Линденель и Доран искренне радовались, когда отцы посвящали их в свои дела. Однажды у Дорана случился всплеск божьей силы – котенок на его глазах поскользнулся на ветке и чуть было не разбился, если бы не мальчик, словивший его на двухметровой высоте. Увидев парящего в воздухе ребенка служитель богомольни, расположенной напротив, и его помощник не поверили собственным глазам и приняли Дорана за чёрта, что пришел их покарать. Являвшиеся растлителями малолетних служитель и его помощник убегали от ничего не понимающего мальчика с громкими воплями и молитвами, Доран же, приняв это за игру, весело за ними гонялся, размахивая ручками. Всадники Апокалипсиса, стоявшие в стороне, смеялись с этой стены – Огрон хохотал громче всех, Морон не мог не улыбаться с вида радостного сына. Вдоволь насладившись искренним человеческим страхом и испугом, Всадники Апокалипсиса решили наказать своих созданий за их преступления. Уже в следующую минуту двое мужчин лежали изуродованные в собственной крови – Доран и Дени свидетелями этого процесса, разумеется, не стали. На все апартаменты Первого Всадника Апокалипсиса раздался громогласный визг, принадлежащий фее пламени дракона. — Валтор! Блум завопила так громко, что даже сам Всадник Апокалипсиса вздрогнул от неожиданности, с непониманием обернувшись на жену. Он стоял на широком, просторном балконе, сложив руки за спиной и с невозмутимым взглядом глядя ей прямо в испуганные глаза. Блум, уронив поднос с десертом на расшитый золотом ковёр, в мгновенье ока оказалась рядом с мужем, вцепившись ему в руку. На глазах феи, что появилась в их покоях совсем не вовремя, Валтор пустил Линденель в свободный полет. Со стороны это казалось так, словно он выбросил её с неимоверной высоты столь легко, словно хотел избавиться. Блум в панике взметнулась к перилам и чуть было не отправилась за дочерью сама, как Блэкфайр, ставший больше в несколько раз за прошедшее время, подхватил малышку крылом, сделал несколько маневров в воздухе и передал девочку её матери, своей хозяйке. Блум, чье сердце замерло, чуть было не остановилось вовсе. Валтор же наблюдал за всем этим совершенно беспристрастно, поглаживая морду грозного зверя размеренными движениями. — Что ты, чёрт возьми, делаешь?! — Блум выглядела по-настоящему разъярённой. — Что ты творишь, Валтор?! Как ты мог выбросить нашу дочь с балкона?! — Не выбросил, а пустил в полет. Я научился взмывать в воздух в возрасте трех месяцев, а Ризанд чуть ли не с рождения, — крайне спокойно ответил Всадник Апокалипсиса. — Она под моим контролем. К тому же, твой дракон не позволил бы ей разбиться, что, к слову, и невозможно. — У меня чуть не прихватило сердце, — Блум крепко прижала к себе дочь, которая, в подтверждение слов отца, улыбалась и даже смеялась, выражая ясно то, что ей вполне понравился полёт. — Да и зачем ты вообще это делаешь?! О чем ты думал, Валтор?! — Моя дочь – моя наследница, — ответил Валтор с непоколебимой уверенностью. — Заниматься её развитием и совершенствованием моя прямая обязанность. — В шесть месяцев? — Блум изогнула бровь. — В шесть месяцев я уничтожил деревню, из которой выгнали мою мать обвинив в нечистой силе, — в голосе Валтора ни тени сожаления, лишь лёгкое удовольствие от воспоминаний пережитых времён. — По сравнению со мной и моими братьями, Линденель больше похожа на человеческое дитя, а не на божественное. — И всё же, — Блум взглянула на него с мольбой. — Не делай так больше. У нее целая вечность впереди, она научится быть божеством под стать тебе. А сейчас она всего лишь младенец. Я не хочу, чтобы ты рисковал её жизнью, не позволю. Блум унесла дочь вглубь покоев, а Валтор последовал за ней. До их слуха донеслось то, как Блэкфайр, взмахнув большими и массивными крыльями, оттолкнулся от перил, пошатнувшихся от сильного напора, и взмыл в небо, скрываясь за величественными облаками. — Ты чересчур опекаешь её, — в какой-то момент произнёс Валтор, наблюдая за тем, как Блум укладывает малышку в колыбель. — Я – Всадник Апокалипсиса, контролирую весь мир и не только. Думаешь, я позволил бы хоть одной царапине появиться на её теле? Совершенно уместно мне думать, что ты не имеешь в себе ко мне ни единое доверие. И ребенок, которого ты так обхаживаешь, не имеет равных себе по могуществу и, в будущем, по господству. — Как ты не понимаешь, Валтор? — Блум покачала головой. Сев на край кровати и начиная раскачивать колыбель, Блум тихо вздохнула, закусив губу. — Я боюсь, понятно? Дени – мой единственный ребёнок. Мне тяжело смотреть на эту колыбель и понимать, что она должна была быть рассчитана на двоих. И я не могу потерять её так, как потеряла Лили. Я отомстила, убив Хроноса, но это не принесло мне никакого облегчения. И, увидев тебя кидающего нашу дочь с такой высоты, я непроизвольно пережила тот страх вновь. Ты можешь попытаться меня понять, Валтор? — Дело не только в том, что я занимался выявлением способностей у нашей дочери, — Валтор горой возвышался над женой. Голос его сухой, твердый, до дрожи ровный. — Я гляжу на тебя в данный момент и словно веду беседу с совершенно другой личностью, которой не обладала та, что я возжелал, возгорелся искренним чувством. Мы окружены слепцами, что не замечают твои медленные преображения, но я-то прекрасно понимаю, в кого ты превращаешься. И я не намерен допускать это и закрывать как ни в чем не бывало глаза, позволив тебе завянуть изнутри. Рука, что качала колыбель, остановилась. Мелкая дрожь прошлась по телу феи, что не ускользнуло от цепкого взгляда Всадника Апокалипсиса. Блум рвано выдохнула, упрямо не поднимала глаза на мужчину из-за того, что в их краях скапливаются слёзы. Это всё иллюзия – иллюзия того, что у них всё хорошо. — Мне кажется, я не смогу пережить это. Блум впервые за шесть месяцев решила поделиться с тем, что гложет её каждый день и каждую ночь. Устала держать всё в себе, боясь, что Всадник Апокалипсиса не поймёт её боль. Больше не хотела притворяться абсолютно счастливой женой и матерью, коей показывала себя на глазах окружающих. Недавно пережитый мимолётный испуг стал её последней каплей. Валтор медленным шагом приблизился к фее, прикоснулся к её щеке двумя пальцами. Таким образом он подбадривал её говорить дальше, рассказать ему то, что творилось у неё на душе. — Пережить что, любовь моя? — Валтор произнёс это негромко. — Что беспокоит тебя, скажи же мне? Блум тяжело вздохнула. Казалось бы, каждое слово отдавалось тягучим дискомфортом в груди. Воспоминания приносили боль, стояли перед глазами, не желая покидать её мысли и продолжать мучить дальше. Линденель, ощутив перемену настроения матери, захныкала. — Она смотрит на меня, Валтор, — Блум подняла на мужа глаза, полные слёз. — Голова моей дочери с безжизненными глазами. У неё были твои глаза, Валтор... Всадник Апокалипсиса прекрасно знает, что его Блум боролась. Вела совсем тихую, никому незаметную борьбу, пыталась справиться сама, как всегда делала, что и является незаменимой чертой её характера. Она изо всех сил старается стать для Дени безупречно любящей и заботливой матерью, улыбается подругам, Афине, подчинённым, не показывая то, что с каждым мгновением разрастается у неё внутри. И она справляется неплохо – никому неведомо, что Блум до сих пор переживает смерть Лилианден снова и снова, испытывая ту же боль, что и шесть месяцев назад. — Ты знала её всего пару минут, моя любовь, — Валтор говорил размеренным тоном. — Это была наша дочь, но ты даже не помнишь её лица, пока оно не было изуродовано. Ты давно забыла тяжесть её тела, мягкость рук. Ты можешь пережить эту утрату, я знаю. Но ты, любовь моя, сама не хочешь отпускать её. Не можешь смириться с тем, что твоего ребёнка убили. — Я вынашивала её, Валтор, — голос Блум дрогнул. — Я родила её! И хоть я держала её на руках всего пару минут, это не помешало мне полюбить её больше чем себя! Ты прав – я забыла тяжесть её тела, мягкость рук. Но это не значит, что я забыла её... — Должно значить, — Валтор перебил её чуть повысив голос. Глаза его ничего не выражают, смотря сухо, пытливо. — Её больше нет. Ты вправе горевать по ней до тех пор, пока это не приносит ущерб тебе самой. Я не могу читать твои мысли, но я читаю тебя как открытую книгу. Ты сначала завянешь изнутри, умрешь безвозвратно, а после твое тело начнет неспеша гнить и разлагаться. Я медленно, но верно лишаюсь жены, Линденель – мать. Сейчас всё может казаться хорошо, но это иллюзия. Ты смеёшься, шутишь и улыбаешься, озаряешь все вокруг своим светом и пламенем, но это обман, на который не повелся лишь я. И если ты считаешь, что я допущу твоей кончины, то глубоко ошибаешься. Я не позволю себе жить без тебя. — Она для тебя совсем ничего не значит? — Блум вскочила с места резко, испугав Дени, чьи глазки наполнились слезами. Сама Блум была на грани истерики. — Ты столь спокойно толкуешь о её смерти, призываешь меня забыть о ней, вычеркнуть из жизни так, словно это не она находилась под моим сердцем, в моем чреве! Ты же её отец, Валтор! Ты совсем не любишь её? Не скорбишь, не вспоминаешь?! Всадник Апокалипсиса не ответил. Он глядит на заплаканное лицо жены – по её красному лицу бегут горькие, горячие слёзы. Всё то, что она за эти месяцы собирала в своей душе, постепенно выходили наружу, даруя ей то облегчение, которое она пока не в силах ощутить. — Я не знаю её, любовь моя, — голос Валтора смягчился. — У тебя была связь с ней, ты носила её в себе и делилась жизненной энергией. Аравис забрала её до того, как я успел взглянуть ей в лицо. Я не знаю, как Лилианден выглядит, как ощущается тяжесть её тела, мягкость рук. Я не слышал её плача, не взглянул в наполненные жизнью глаза, не ощутил её энергию. Я не знаю её, Блум. Я разрывался от самой мысли, что моего ребенка убили, а не потому, что грел в себе непоколебимую отцовскую любовь. Я смог принять Линденель только со временем, её я люблю, за неё я готов отказаться даже от своей божьей сущности. Но Лилианден... Нет, Блум. Она для меня ничего не значит. Я не скорблю по ней, не думаю о ней. Я не люблю её. Для Блум откровение Валтора дались тяжелее, чем она себе представляла. Ещё больнее от мысли, что она не может упрекнуть его в этом. Во всей её боли виноваты лишь враги, а не любимый. Блум это понимала, но принять не могла. Медленно осев на пол, она зарывается носом в колени и даёт волю рыданиям, что больше не может в себе сдерживать. — Опасность не была устранена полностью. Глубокий голос Валтора смог найти отклик в душе Блум. Фея, не сразу поняв смысл сказанного, поднимает на любимого красные глаза, смотря на него с непониманием, с зарождающимся страхом. Валтор вздохнул всей грудью словно выпуская тем самым всю усталость – Боги не устают, в этом и заключалась ирония. — Аравис по-прежнему жива. Да, она ушла с миром, но это не значит, что она не захочет вернуться и объявить нам снова войну. Валтор видит, как фея вздрагивает от его последнего слова. — И если такой день наступит, то никто из нас не сможет похвастаться абсолютной гарантией на счастливое существование. Под риском небытия все мы. Это божественная рулетка, так говорит Огрон. Умереть может каждый: твои родители, сестра, быть может, даже твоя планета. Одна из твоих подруг уже погибла, никто не уверен, останутся ли в живых оставшиеся. Аравис способна расправиться с моими братьями, матерью, со мной. Но больше всех риск скрученной на шее петли имеет наша дочь. Линденель – узница жертвоприношения, та, что жива, в отличии от Лилианден. Гляди на меня, Блум, не отводи глаза. Горюя и скорбя по дочери, которую ты не знала, ты можешь пропустить тех, кто у тебя есть. Стоит ли один твой ребенок всех перечисленных жизней? Не будешь ли ты жалеть, если их у тебя отнимут? На твой взгляд, Линденель будет счастлива, если её погибшая сестра превратит её мать в живой труп, в живого мертвеца? Отныне ты должна сфокусироваться лишь на Линденель, любовь моя, как бы тяжело это ты не было. Валтор протягивает жене ладонь и смотрит выжидающе, пронзительно. Блум всхлипывает, качает головой. Фея хочет принять на себя роль жертвы, укрыться от всего мира и бесконечно плакать, пытаясь, таким образом, избавиться от той боли, что не желает её покидать. Но Валтор был прав во всём – и она понимает это. Это ведь эгоистично – губить оставшуюся дочь только из-за той, которую больше нет. Её Дени не заслуживает такую несправедливость, она должна иметь достойную мать. Валтор прав – она жива, и имеет право на то внимание, что отдаёт Блум погибшей девочке. Эта боль не дает ей жить, и это больше не может так продолжаться. Блум осознает, что должна взять себя в руки, принять решение, покончить с этим. Стать той Блум, прежней сильной феей, которой являясь, когда убивала Хроноса во имя мести за Лилианден. Она вложила ладонь в чужую, позволив Всаднику Апокалипсиса поднять её одним рывком и прижать к себе. — Если у меня не получится... — прошептала Блум ему в грудь. — Ты будешь рядом? — У тебя получится, — прозвучал голос сверху. Крепкие руки обвили её тело, прижимая ближе. — И я буду рядом. Я всегда рядом. Тем днём Валтор даровал Блум куклу, чтобы фея, посчитав её за Лилианден, смогла с ней попрощаться. Он, прижав к себе Линденель, оставил её в их покоях на долгие часы, понимая, что так будет лучше для них всех. И он был прав – на следующий день Блум стала улыбаться при людях по-другому. Несмотря на столь тяжёлую потерю, фея пламени дракона была по-настоящему счастлива.

***

Флора давно поймала себя на мысли, что ей нравится смех своих фрейлин. Он звучал по-особенному, был полон жизни, юркого огонька и весёлости. Когда Хейзел и Офелия смеялись, Флора не могла не улыбаться. — И вот представляете, миледи... — активно продолжает свой рассказ Хейзел. — Гантлос наконец признал, что это он виноват в нашей ссоре. Ревнует меня к каждому столбу, а свои шашни с юными прачками не признает! Я всего-то рассмеялась с шутки Джона, а он целую драму на ровном месте развел! А вчера заявился ко мне с красными розами, встал на колено и говорит, мол, прости меня, я тебе любую звезду с неба достану. — А ты что? — кладя в рот ягоду, спрашивает фея природы. — Что я? Я девушка скромная, — Хейзел гордо задрала подбородок. — Потребовала луну. Флора и Офелия заливисто засмеялись. В покоях феи природы тепло и просторно, пахнет цветами и эфирными маслами. Покои Флоры полны разной безобидной растительности, на которую Огрон с большим трудом согласился спустя бесчисленных уговоров. В помещении свободно летали две милые канарейки, которых фея спасла от адских гончих Огрона, что убивали не ради еды, а ради забавы. Посреди покоев Флора и её фрейлины сидели на широком пледе, поедали свежие ягоды, принесённые дочерью кухарки, и распивали холодный чай со льдом, состоящий, в том числе, из полезных трав. Инициатором таких посиделок вместе со своими фрейлинами была Флора, которая несмотря на возражения Огрона периодически устраивала подобные мероприятия для хорошего настроения. — И ты простила его? — допытывается Офелия. — Разумеется, нет, — Хейзел усмехнулась. — Он же ведь не достал мне луну. Как достанет, я подумаю над его прощением. — Ты ведь понимаешь, что это непосильная задача для него? — хмыкнула Офелия. — Понимаю, — Хейзел лукаво заулыбалась. — Нужно меньше обещать невозможное. У меня не парень, а сплошная головная боль. Фрейлины вновь рассмеялись, так громко и звонко, что, казалось бы, прозвучали речные нимфы, самые настоящие ровесницы Афины. — А вот твой Думан золото, — подметила резонно Хейзел. — Вы знали, миледи, что Думан любит спать у ног Офелии в обличии волка? И я бы не поверила, если бы не увидела это зрелище своими глазами! Прихожу я значит к Офелии с просьбой сварить мне настой из шалфея, как вижу их в... — Хейзел! — отдернула её подруга резко. Уши её раскраснелись, щеки пылают огнём. Фея природы сдержала смех. — Что ты такое говоришь?! Опозорить меня вздумала? — Отчего же? Неужто ты стыдишься своего парня и его странных замашек? — бровь фрейлины беззлобно, но насмешливо изогнулась. — Ничего я не стыжусь, — пробурчала Офелия. — Просто это личное. Я ведь не рассказываю миледи о том, что Гантлос предлагает тебе устроить ролевые игры, а ты все отказываешься как пресвятая из местной богомольни. Хейзел чуть не задохнулась от возмущения. Офелия же довольно улыбнулась. Флора на этот раз решила не прятать эмоции и прыснула в руку. — Откуда... Что за чепуха?! — Ой, полно, Хейзел, не строй из себя юную неумеху. Все мы знаем твои любовные забавы, стесняешься так, словно это для кого-то новость. — Перестань, Офелия! — Хейзел была готова провалиться сквозь землю, настолько она выглядела неважно. Вся красная, её взгляд бегал, а руки теребили края платья нервно. — Вас с Гантлосом слышно на весь дворец, а тебя и вовсе на весь Тессерис. Властелина это только забавляет, а наша милая госпожа просто слишком воспитана и вежлива, чтобы сказать тебе это прямо в лицо. А я вот говорю тебе это в лицо только, потому что забыла, когда спала сладким, полноценным сном... Хейзел мгновенно подскакивает на ноги. Цвет её лица сравнялся с цветом вареного рака, движения хаотичные, взгляд беглый, не смущённый, а абсолютно стыдливый. Разумеется, узнать, что твоя половая жизнь известна всем жителям дворца, а тебя саму, находящуюся на пике, слышат властелин и собственная госпожа... Такого позора Хейзел не забудет никогда. Не забудет сама, и не даст забыть Гантлосу. Мысленно сделав пометку отказаться от половой жизни с ним, Хейзел решает спастись от стыда бегством. — Все нормально, Хейзел... — Флора отчаянно пытается исправить ситуацию. — С этого момента вы будете просто осторожны, вот и всё... — Да, подруга, — Офелия еле держится. Закусив губу чтобы не рассмеяться в голос, она выдавливает слабое: — Это ведь абсолютно естественно! Твой Гантлос отменный любовник, куда моему Думану до него... — Офелия! — Флора отдергивает фрейлину. Та послушно замолкает. — Хейзел, посмотри мне в глаза. Не будешь же ты избегать нас всю жизнь? Но, вопреки просьбе своей госпожи, Хейзел, пряча лицо, пулей вылетает из покоев. Лишь тогда Офелия даёт себе волю, покатившись по полу со смеху. — Хорошо же сидели, Хейзел! — воскликнула она ей вслед, разрываясь от веселья. Флора пихнула свою фрейлину в бок, смотря на неё взглядом полным упрека. Офелия, смахивая выступившие слёзы с глаз, приняла прежнее сидячее положение и с долей вины взглянула на фею природы. — Извините, миледи, — просит прощение за излишнее своеволие, и, быть может, за то, что стала причиной резкого ухода Хейзел. — Всё в порядке, — Флора небрежно от неё отмахнулась, посмеиваясь. — Принеси мне, пожалуйста, лимонные конфеты, Офелия. С минуты на минуту должна зайти Лейла и оставить Кайлани, малышка очень любит именно эту сладость. Офелия кивнула, поднялась на ноги и начала прибирать место их небольшого импровизированного пикника, решив захватить грязную посуду с собой на кухню. — Мне подготовить для Кайлани кроватку? — интересуется фрейлина. — Да, — кивает Флора, разминая затёкшие ноги. — Лейла попросила Музу посидеть с Кайлани, но она была занята Дораном, поэтому я вызвалась ей помочь. Малышка Кайя – чудесный ребёнок, мне только в радость проводить с ней время, — нежная улыбка тронула губы феи. — Она совершенно очаровательна, — согласилась с ней Офелия. — Как отреагировал наш властелин? — Сносно, — Флора хмыкнула, прикрывая глаза и разминая плечи. С её губ сорвался выдох наслаждения. — Но Кайя побаивается его, так что, думаю, сегодня спать мы будем без него. Не понимаю, как можно не любить эту милейшую девочку... Кайя невероятно добрый и улыбчивый ребенок, именно такой я представляю своего... Флора замолчала резко, поджав губы до побеления. Её руки, что разглаживали постель, повисли в воздухе на несколько секунд. Офелия, также оторвавшись от уборки, замерла, а после осторожно взглянула на свою госпожу исподлобья, считывая эмоции, чётко отображенные на её лице. Брови свелись к переносице, зубы закусили нижнюю губу чуть ли не до крови. Флора чувствует на себе взгляд Офелии – печальный, грустный, сочувствующий. Она затронула болезненную тему, переступила черту дозволенного, сунула голову туда, куда не было положено – ответом всего этого послужила резкая боль, вспыхнувшая в груди и исчезнувшая стремительно. — Своего у меня не будет, — Флора попыталась улыбнуться, тем самым показать, что у неё всё хорошо. Что тема детей не затронула глубины её души, не отразилась дискомфортом внутри. Что слеза непременно покатилась бы по её щеке, если бы она не прикрыла глаза вовремя. — Ты задержалась, Офелия, прошу, поторопись... — Вы выгоняете меня, моя госпожа, — Офелия произнесла это так уверенно, что фея невольно подняла на неё удивленный взгляд. Видимо, Флора не ожидала, что Офелия проявит проницательность. — Я знаю, что после моего ухода вы дадите волю слезам. Мы с Хейзел вынуждены слышать ваш плач, даже если вам кажется, что вы не издаете ни звука. И нам тяжело слышать ваши лживые слова о том, что у вас всё просто замечательно, которые вы пытаетесь подтвердить фальшивой улыбкой. Но мы не слепые, мы прекрасно видим ваши опухшие глаза, пальцы, которые вы заламываете, искусанные губы. Мы лишь делаем вид, что ничего не замечаем, но сегодня, простите, я не сдержалась. — Так вы знали? — из губ феи срывается судорожный выдох. Она смотрит на Офелию в неверии. — И как долго? — Это не имеет значения, — покачала головой Офелия. — Но у вас есть проблема, которая съедает вас изнутри каждый день. Вы ходите по дворцу, мы же – за вами. Мы с Хейзел изо дня в день наблюдаем за тем, как вы натянуто улыбаетесь вашим подругам, другим жителям дворца, создавая иллюзию счастья и мирного житья. И каждый раз вы заливаетесь слезами тогда, когда нашего властелина нет рядом с вами. Почему? Вы боитесь показывать слабину перед ним? — Нет! Флора чувствует, как подкосились её ноги. Она опускается на кровать, тяжело вздыхает, понимая, что её раскрыли, что теперь скрывать больше и нечего. Она никого не хотела нагружать своими проблемами – ни подруг, у которых забот и без того полно, ни фрейлин, которых она, по её мнению, и без того чересчур загрузила, ни понимающую Афину, ни Огрона. И при этом, Флора первой подставила бы плечо тому, кто нуждался в поддержке и помощи, но когда дело касалось её самой, фея не желала становится лишней головной болью для близких. Офелия смотрела с искренним желанием помочь. В её голосе она отчётливо слышала настойчивость, уверенность в своих силах. Она была той, кому она сейчас могла выговориться – то, что скопилось у неё на душе. То, о чем она не могла поведать Всаднику Апокалипсиса, даже если этот Всадник Апокалипсиса являлся её возлюбленным. — Огрон не понимает этого, — Флора начала негромко, собирая все свои силы. Офелия принялась внимательно слушать, отложив в сторону всю уборку. — И я не виню его, не осуждаю. Он изначально изъявил желание не иметь детей, обозначил приоритеты. И, зная об этом, я полюбила его, приняла. Думала, что со временем все изменится, пока не поняла, что могут меняться люди. Кто угодно, но не сами божества. Офелия понемногу стала осознавать, что крылось внутри феи всё это время. У Флоры была и будет лишь одна проблема, в решении которой ей не может помочь никто. — В мой самый первый день в этом дворце, я наивно полагала, что смогу изменить Огрона в лучшую, более мирную сторону. Мы с ним даже затеяли игру! Только сейчас я понимаю, что, в конце концов, именно я оказалась проигравшей... — Флора сжала пальцами ткань платья и рвано выдохнула. Улыбка, слабая и, как показалось Офелии, нервная, расцвела на её сухих губах. — Я не могу смотреть на Лейлу, держащую Кайлани, без зависти. Эта девочка – мечта любой матери. Она ласковая, нежная, лучезарная. Одна её улыбка наполняет каждый день Лейлы смыслом, она ластится к её руке, засыпает у неё на коленях, прижимается к груди, когда чего-то боится. И Лейла смотрит на неё как на самое ценное, что у неё есть. Она знает, что даже если весь мир отвернется от неё, эта малышка будет любить её только потому, что она – её мама. Офелия не решается ответить, что-то вставить. Лишь поджимает губы, чувствует всю боль, исходящую из слов феи, и старается, чтобы не её лицо не приобрело выражение отвратительной жалости. — У Блум есть Дени, — тем временем продолжает Флора. Её взгляд, мечтательный, грустный и почти заплаканный, устремлён в одну точку. — Линденель – самый прелестный младенец, которого я знала. Это ведь так прекрасно – ощущать тяжесть собственного ребёнка на руках. Когда Дени смеётся, Блум тут же забывает о усталости и улыбается ей улыбкой, на которую способны лишь матери... Доран же стал для Музы самым родным. Мы даже забываем, что его кровная мать совсем другая. Они нашли друг друга во тьме, стали самыми близкими. Доран заботится о матери, забывая обо всех стальных, даже об отце. Он дарит ей цветы в таком малом возрасте, дует на её еду, чтобы она не обожглась, пытается развеселить тогда, когда она грустит. Доран делает это все потому, что чувствует любовь Музы, её искреннюю заботу... А Стелла? Мы никогда не представляли Стеллу матерью, считали, что она пока молода для этой роли. Но в итоге она сумела доказать обратное. Несмотря на тяжести беременности, Стелла лишь улыбается, потому что уже любит своего ребёнка. То, с каким трепетом она о нем говорит, с какой внимательностью подбирает вещи собственному малышу уже говорит о её готовности, о том, что будет безупречной, лучшей матерью для своего дитя. Они с Ризандом так ждут своего первенца... Стелла выглядит поистине счастливой, когда гладит свой живот, подбирает малышу имя и гадает, будет ли у неё мальчик или девочка... Я же лишена этого. У меня не будет ни сына как Доран, ни дочери как Кайя или Дени. Я попросту не познаю этой радости... Я хотела её больше всех остальных, но в итоге лишь я одна её не получаю... Офелия опускается рядом со своей госпожой, берёт её ладонь в свою и сжимает её, оказывая, тем самым, безмолвные поддержку, понимание. На глазах феи стоят слёзы, и они доставляют боль Офелии, что после исповеди Флоры на себе ощущает эту безысходность, опустошение, отчаяние, непробиваемым куполом охватившее всё нутро феи. По Флоре видно – это малая часть её душевных терзаний, та боль, что у неё внутри, гораздо сильнее и больше чем та, что слышна в её голосе. Офелия не знает, как помочь своей госпоже, как утешить её, в конце концов, она ведь просто смертная. Но Флора словно и не ждёт от неё разрешения своей проблемы, лишь капли понимания, малой дозы поддержки. Фрейлина обнимает фею, это все, на что она сейчас способна. — Я не поверю в то, что ваше бесплодие невозможно решить, — заявляет ей негромко, но уверенно Офелия. — Я – создание Дракона, Огрон не имеет власти надо мной и моим телом в таких вопросах, — Флора всхлипывает, шмыгает носом. — А Великий Дракон? — Тут всё сложно, — Флора поднимает на свою фрейлину глаза, наполненные чистыми горечью и печалью. — Боги не должны вмешиваться в жизни их созданий, в то, что произойдёт с их телами и сознаниями. Дракон может даровать мне возможность иметь дитя, но он не станет. — Но наш властелин могущественнее его! Они однажды повергли его, так что может мешать ему пойти против принципов Дракона ради вас и вашего счастья? — Офелия недоумевала искренне, нахмурившись. — Огрон тоже этого не хочет. В этом вопросе они с Драконом заодно, — Флора стёрла мокрые дорожки с покрасневшего лица. — Он не хочет свое собственное продолжение, и Дракону менять во мне что-либо не позволит. Он не Морон, который потакает каждому желанию Музы, не Ризанд, который во всем прислушивается к Стелле. Даже не Валтор, над которым Блум имеет хоть какую-то власть. Он самый страшный, самый стойкий в своих принципах из всех Всадников Апокалипсиса. Огрон не желает разделять меня даже со своим собственным ребёнком, не хочет становится отцом. Я не в состоянии его переубедить, у меня недостаточно сил пойти на этот шаг. С этим придётся только смириться, Офелия, но как? Офелия не решается сказать что-либо негативное в сторону своего Создателя, всё же, это он сотворил её, вселил жизнь. Но видеть мучения своей госпожи, которые продолжаются как раз таки по вине Второго Всадника Апокалипсиса, было куда сложнее, чем изначально предполагала Офелия. К признанию подобной сложности фрейлина не была готова. — Иногда я завидую подругам. Из пучины мыслей Офелию вывернул голос Флоры. Проморгавшись, фрейлина начинает внимательно вникать в слова феи. — Я смотрю на Морона и не могу поверить, что он состоит из хаоса и тьмы. Он может быть безжалостным ко всем и всему, но только не к Музе. С самых первых дней нашего прибытия именно он терпеливее всех относился к своей фее, видел в ней равную, возносил до небес. Морон восхвалял её, в то время как я сидела в заточении. А Ризанд? Он буквально на руках носит Стеллу, защищает от самых незначительных напастей. Он исполняет любую её прихоть, терпит её капризы, он готов ради неё на все: даже вернул из мира мёртвых! Даже Валтор, самый непробиваемый среди братьев, не делает то, что может не понравится Блум. Он кажется холодным и грубым, но я знаю, как он относится к Блум, как втайне от всех заботится о ней. Валтор, как и Огрон, не хотел детей. Но он поставил желание Блум превыше своих и в конце концов полюбил и принял Дени. Теперь они счастливая семья, и глядя на них, я понимаю, что я неполноценна ни внешне, ни внутри. Офелия на эту пламенную речь не может подобрать соответствующие слова. Что ответить той, для которой всё кругом мрак, а света нет и в помине? — Я люблю Огрона, — Флора слабо улыбается. — Искренне. Я принимаю и плохие его стороны, и его недостатки – без них он не был бы тем, кого я люблю. Я готова ради него пожертвовать жизнью, поставить его желания превыше своих, даже если я это испытываю с этого мучения. Но сам Огрон не готов ставить мои желания выше своих, прислушиваться к тому, чего хочу я. Он – эгоист, и я никогда не смогу изменить это, как бы не старалась, как бы не была добра. От этого его качества моя любовь не уменьшается, но мне бы все же хотелось, чтобы он походил на своих братьев. Я такая глупая – думала, что смогу исправить самого Всадника Апокалипсиса, того, у кого второе имя это хаос... Внезапно двери с оглушительным грохотом распахиваются, ударяясь об стену и тем самым их содрогнув. Вместо ожидаемых лиц Лейлы и милой маленькой Кайлани, которые, видимо, сегодня и не появятся, подскочившие Флора и её фрейлина видят перед собой Всадника Апокалипсиса. От него исходит странная, будто бы дымчатая энергия, глаза его словно потемнели, а руки, сжатые в кулак, находятся позади спины. — Выйди, фрейлина, — в грубом мужском голосе чувствуется опасность. Все радары в голове Флоры мгновенно загорелись красным и теперь издают предупреждающий сигнал, словно сирены, сработавшие при начале буйного шторма. — Мой властелин. Моя госпожа, — Офелия, не поднимая взгляда, быстро кланяется и почти бегом выбегает из покоев через другую дверь, ведущую прямиком на террасу. Оттуда она желает добраться до своих покоев и запереться в них, чтобы избежать возможного гнева своего Создателя. Именно сейчас Флора почувствовала самый настоящий страх. Липкий, сильный. Такой, который она не должна чувствовать перед своим возлюбленным. Несмотря на всю любовь, нежность к нему, она боялась его. И, взглянув в его кровавые глаза, она понимает, что он слышал её признание. Слушал её исповедь Офелии, узнал, что она хранит в своей душе. Это теперь не тайна для Огрона – и выражение его лица не предвещало милости. — Мой цветок, — голос Всадника обманчиво ласковый, наигранно приторный. По спине Флоры пробежались мурашки, её словно окатили ледяной водой. — Так ты считаешь, что я – эгоист? — Огрон, я не... — Ты сказала достаточно, милая. Я предельно ясно понял твои желания и услышал твой зов. Да, я невероятно удивлён твоим чистосердечным признанием, но это, чёрт возьми, вполне ожидаемо, — Огрон подошёл ближе, заправил выбившуюся прядь за ухо своей феи, ощутив пальцами её мелкую дрожь. — Почему ты боишься, милая, почему трясешься? Ты имеешь право на свое мнение, вольна говорить своим подчинённым всё то, что у тебя на уме. Мой бедный цветок, какие же страдания ты переживаешь... И о которых я совсем не знаю. — Ты неправильно меня понял, Огрон, — фея природы предприняла тщательную попытку объясниться. Один взмах руки Всадника Апокалипсиса заставляет её смиренно замолчать, опустив голову. — Нет, напротив, я услышал с твоих уст чистую правду. Что я не понял, скажи мне, любимая? То, что я не исполняю каждое твое мелкое желание, как Ризанд? Или, быть может, я не такой любвеобильный, как Морон? Или быть мне, Всаднику Апокалипсиса, под твоей властью, как Валтор? Ты завидуешь их феям, нагружаешь драгоценную Офелию своими жалобами. Ты полагаешь, что я, выслушав твою гнусную речь обо мне, не являющемуся ни одним из своих братьев, пришёл к тебе, сделал вид, что ничего не было, и оставил поцелуй на твоем лбу? Или мне преклонить колено перед тобой, вымаливая прощение за свои паршивые поступки? — в каждом его слове сочился яд. Голос его пропитан разочарованием, еле сдерживаемой злостью, неким отвращением. Огрон выглядел так, словно её слова ударили ниже пояса. Так, словно ему действительно было больно от того, что она думает. Флора ничего не ответила. Она поднимает на него взгляд, кричащий о её уверенности, и смотрит прямо в отливающие чернотой глаза, не ведая былого страха. Будто бы он испарился так же быстро, как и появился. — А это ложь? — Флора говорит ровно, негромко. Она больше не дрожит, в глазах – холодная отстранённость. Она ловит себя на мысли, что лучше бы он что-то с ней сделал – так бы она не ощущала внутри то, что не перестает медленно пожирать её. — Я не создана для жестокости, я не выношу грубого к себе отношения. Почему ты не можешь проявить ко мне, к своему осознанному выбору, капли милости? Я для тебя красивое украшение, хорошее дополнение. Ты не слышишь меня, не хочешь слышать. Из всех девочек одна я простая возлюбленная, все они уже жены. Я не сомневаюсь в своих чувствах, но иногда мне кажется, что ты попросту не способен на любовь, Огрон. — Флора... — предупреждающий рык сорвался с его губ. — Что? — подбородок взметнулся вверх. Фея с вызовом смотрит прямо в черные глубины, пылающие не сулящим ничего хорошего огнём. — Что ты мне сделаешь? Заточишь в башню как в тот раз? Я не чувствую себя счастливой, Огрон, услышь меня! Желанной – да, любимой – может быть. Но не счастливой. — И что же тебе нужно для счастья? Ребёнок? — Огрон словно издевается над ней. Флора с силой закусила нижнюю губу. — Спешу тебя разочаровать, я ненавижу детей. Я испытываю к ним самое настоящее отвращение, и лишь к отпрыскам своих братьев я более менее снисходителен. Как бы ты не старайся и какими словами не разбрасывайся, у нас никогда не будет детей – эта та правда, которую ты так жаждала услышать? В мальчике я буду всегда видеть угрозу своей власти, в девочке – Джастинду. Даже если ты возненавидешь меня – пусть. Я не стану тебя ни с кем делить. Флора смотрит на него как на предателя, не может поверить собственным ушам. Слёзы безостановочно катятся по её щекам, она не в силах их остановить. Её заплаканный вид не имеет никакое воздействие на Всадника Апокалипсиса, её желания вновь оставлены без должного внимания и ответы, чувства – проигнорированы. Флора больше не может вынести столь наплевательское к себе отношение, она, как цветок, медленно, но верно увядает из-за такого характера своего возлюбленного. — И что ты предлагаешь? — голос феи самопроизвольно дрогнул. — Коротать вечность лишь нам двоим? Боюсь, у меня не хватит терпения, родной. Огрон нахмурился, недоброжелательно блеснул глазами, сверкнул ими так, что фее показалось, будто позади нее ударила молния. Он приблизился к ней, избавляясь от лишних сантиметров между ними, и Флора вместо того, чтобы привычно сжаться под его пристальным взглядом, лишь взглянула в его глаза прямо своими, взметнув голову вверх. — Будет очень-очень плохо, если ты пробудишь мою божью сущность. В таком состоянии я не смогу контролировать её, поэтому не провоцируй меня, милая, не зли. — Молчи, Флора, — фея природы со злостью сжала руки в кулаки, выплюнув эти слова ему в лицо. — Не зли меня, Флора. Ты ведёшь себя не так, Флора, говоришь не то! Будь молчалива, послушна, покладиста! Кто пытался сделать из меня уверенную и бойкую фею? Кто ради этого затеял безумную игру? А знаешь, какова реальность? Какова правда? Она такова: ты хочешь для себя стойкую, сильную правительницу, при которой люди должны восхищенно раскрывать рты и кланяться, признавая мощь и силу. Но лично для себя ты не желаешь равную. Ты должен подчинять, контролировать меня, чтобы на людях я была восхищающе могучей, а с тобой – шёлковой, ласково-милой. Ты не можешь стерпеть того, кто сможет попрекать тебя, кто будет не ниже, а наравне. В этом ты отличаешься от братьев. Морон возносит Музу до небес, Ризанд пылинки со Стеллы сдувает, а Валтор видит в Блум равную. И лишь ты во мне – простое дополнение своему безграничному могуществу... — Как ты смеешь разговаривать подобным образом с Всадником Апокалипсиса?! — Огрон мгновенно взревел. Дворец содрогнулся от приступа его гнева, тело Всадника начинает ломить – божья натура жаждет вырваться наружу. — С какой целью ты вообще отнял меня из моего дома?! — в тон ему вскричала Флора. Не было ни сил, ни желания подбирать выражения, следить за словами. Ярость, такая же, как у Огрона, ударила в голову, заполнила все нутро. В ней говорила вся боль, что скапливалась месяцами, говорило отчаяние, захватившее её сознание и управляющее устами. — Быть тебе игрушкой, любовницей?! Даже сейчас ты обращаешься со мной, как со своей заложницей! Где твои хваленые сказки про Богиню? Про мои права на этот мир как твоя избранница?! Это был пустой звук! На самом деле, ты не хочешь делиться со мной этим господством, хочешь удобно пристроить меня возле себя как милое цветочное украшение. Все время я делаю только то, что хочешь ты, что угодно тебе! А как же я?! Мои желания, мои чувства? Я хочу ребёнка, я всегда мечтала о детях! Почему я должна отказываться от своей мечты только из-за твоей неоправданной ненависти?! Да, ты божество, и я, быть может, не имею права так с тобой разговаривать, но... Я тоже хочу иметь то, что есть у Блум, Стеллы, Музы. У них прекрасные мужья, у них очаровательные дети! Почему я не могу иметь того же?! Или я этого не заслуживаю? Когда я была с Гелией... Терпение и выдержка Огрона взорвались как воздушный шар, мгновенно, резко, совершено неожиданно. Прозвучал раскатистый гром, небо заполнили черные тучи, символизирующие увеличивающийся гнев божества. Глаза, отливающие будоражащей кровь чернотой, смотрели словно сквозь её тела, испепеляя, желая уничтожить, раскрошить в пепел в собственных руках. Всё произошло в одно мгновение, совершенно внезапно – Флора успела сделать лишь шаг, чувствуя каждой клеточкой своего тела надвигающуюся опасность. Тяжёлая рука Огрона поднялась в воздух, и уже в следующую секунду раздался оглушающий звук соприкосновения кожи о кожу. Крепкая ладонь мужчины с массивными кольцами на пальцах впечаталась в щеку феи – Флора отлетела в конец покоев, схватив звонкую, невероятной силы пощечину. Она не успела сообразить, не успела отреагировать – из груди феи сорвался негромкий вскрик, а руки, взметнувшиеся к лицу в попытке защититься, не сумели спасти владелицу от удара. Именно сам Огрон, а не его сорвавшаяся с цепей божья сущность, полноценно осознает, что только что случилось. До его слуха доносится слабый стон боли, обмякшее тело его возлюбленной лежит на полу в луже крови. Он понял, что она ударилась головой об стену, задев, при этом, большую, вытянутую вазу. Осколки разбившейся вещи вонзились в тело феи, пустив её кровь – алая жидкость опечаталась на одежде девушки, на её растрепавшихся волосах. Фея дышит слабо, тяжело – она не двигается, не подаёт никаких признаков жизни. — Флора? Голос Огрона охрип, звучит негромко, несвойственно для него боязливо. Густая, темная дымка перед его глазами рассеивается, возвращая здравый рассудок. Порожденная хаосом божья сущность больше не скалит звериную пасть, послушна замолчала, словно удовлетворившись. Осознание совершенного и непоправимого настигает Огрона без предупреждения резко – как снег на голову, как обрушившаяся лавина. Он смотрит на свое творение в неверии и не может понять, как он сумел пойти на этот поступок – собственными руками уничтожить цветок, который так тщательно пытался сохранить целостным и прекрасным. — Милая, не молчи... Флора не отвечает. Внутренний голос Всадника Апокалипсиса издевательски над ним смеётся – он ведь хотел, чтобы она замолкла, так что теперь ему на сей раз не по духу? Он ведь поклялся защищать её. Уберечь от всех невзгод, врагов, напасти. До безумства желал спрятать фею от боли, а в итоге сам стал тем, кто навредил ей. Стал её ночным кошмаром, монстром, от которого она убегала, находя пристанище в нём. Чем теперь он отличается от Аравис и Джастинды? На весь коридор раздается пронзительный женский крик. Огрон оборачивается и видит подругу своей феи, прижимающую к себе дочь, которой закрывала глаза. На её лице выражение чистого ужаса, страха, испуга. На чрезвычайно громкий голос феи волн сбегаются слуги, находившиеся поблизости. Вид кровоточащего тела их госпожи вселяет в них дикий страх – они стоят, оцепенев, не в силах сделать и движение. Лейла мгновенно всунула в их руки дочь, дрожащим голосом велит отнести девочку в её покои – те слушаются, разбегаются кто куда. Сама фея волн подлетает к Флоре, поднимает корпус и прижимает к себе, не боясь быть испачканной в её крови. Огрон стоит, замерев, и не шевелится, не говорит ни слова, ничего не предпринимает. Словно пытается принять произошедшее, осознать, кем он стал, что сотворил, в полной мере. — Что ты с ней делал?! — вопит Лейла так, словно её резали на мелкие куски тупым ножом. — Отвечай, чудовище! Подоспевшая Офелия не успевает понять, в какой момент с её губ срывается испуганный крик. Зажав рот рукой, она смотрит округлившимися от шока глазами на бессознательную фею, которую оставляла совершенно здоровой. Лейла кричит помочь ей, и фрейлина, не теряя ни минуты и не растерявшись, подбегает к фее, поддерживая Флору с другой стороны. В его сознании всплывает картина, появление которой он не контролирует. Создавалось такое ощущение, словно это проделки его божьей сущности, игра, которой Всадника Апокалипсиса наказывали. Огрон не движется, и видит перед собой уже не Флору, а совсем другую, в точно такой же ипостаси. Длинные, волнистые каштановые волосы струились по обнаженным хрупким плечам, еле прикрывая аккуратную грудь, глубокие ключицы и совсем незаметную родинку на лебединой шее. На озере, являющемся целебным в этой местности, уединились божество со своей прекрасной речной нимфой, служащей успокоением для него, сладостью, внутренним равновесием. Они расположились на зелёной траве, лунный свет освещал мирную водную гладь так волшебно, что обнаженная нимфа не могла оторвать завороженного взгляда. Пальцы, принадлежащие Всаднику Апокалипсиса, медленно проходятся по позвонкам нимфы, вызывая у неё лёгкую, приятную дрожь. И он, и она знали – это была их последняя близость. — Моя сестра считает, что вы разобьете мне сердце, мой лорд, — голос нимфы медовый, мелодичный. Это было прекрасное создание, из-за которого сам Война потерял голову, приходя к ней непозволительно много и долго. — И я чувствую, что вы собираетесь это сделать прямо сейчас. Прошу вас, не надо. Звезды сегодня мерцают по-особенному. — Ты так прекрасна, Рейна... Не могу от тебя оторваться, — Огрон движется губами вниз по её шее к лопаткам. Волосы нимфы пахнут лесными ягодами. Не цветами, не фруктами, а именно лесной дикостью, сладостью. — Именно к тебе я пришёл разделить свою радость, моя красавица. Дорогая Алисса понесла, помнишь, я рассказывал тебе о ней? Через девять месяцев она явит этому свету мою избранницу... — Зачем она вам, милый лорд? — Рейна не поворачивается к нему, наслаждается поцелуями в спину, в шею. Говорит тягуче медленно, сладко, зная, что это кружит голову мужчине. — Вы ведь разобьете ей сердце так же, как и мне. Да и изменится ли она ради вас, оставит ли все, что будет иметь, ради вашего счастья? Я так не думаю, мой лорд. — Оставь эти безуспешные попытки, Рейна, не нужно портить магию этих мгновений, — пальцами он очерчивает её ребра, спускаясь всё ниже. — Я ждал её вечность, подожду и до совершеннолетия. Она станет моей, и все будет безупречно. — Пустые иллюзии, мой лорд, — Рейна обернулась резко, не дав губам Всадника Апокалипсиса спуститься ниже. На это мужчина лишь расслабленно накручивает локон её волос на свой палец. — Настанет момент, и время, которое мы проводим вместе, подойдёт к концу. Вы не будете скучать по мне, я в этом не сомневаюсь. Я, быть может, заведу семью, пытаясь заглушить свои чувства к вам. Не стану утверждать, что переживу нашу разлуку, но я буду пытаться. — К чему ты клонишь, Рейна? Что хочешь этим сказать? — лениво спрашивает Всадник Апокалипсиса. — Давайте не будем забивать головы лишними, ненужными мыслями, мой лорд, — двумя ладонями обхватив лицо мужчины, нимфа завлекает его в поцелуй. Она отрывается первой, явно не закончив свою мысль. Пальцами поглаживая щеку Огрона, она приближается, чувствуя его дыхание, что соприкасается с его, и вдыхает прямо в губы, глядя прямо в темные омуты. — Никто и никогда не будет любить вас так, как я. Никто, даже ваша избранница, не примет вас таким, какой вы есть, полностью. Вы поистине нужны только мне, мой лорд. И, запомните мои слова, вы не обретёте счастье ни с кем, кроме меня. — Я прощаю тебе такую дерзость, Рейна, только потому, что сейчас безумно тебя хочу, — Огрон, казалось бы, вовсе не воспринимает слова речной нимфы всерьёз. Это прелестное создание Дракона вновь умело одурманивает его, выбивая из него здравый смысл и рассудок, оставляя лишь бесконечную похоть, жажду, вожделение. Нимфа Рейна больше ничего не отвечает, и улыбается – многозначительно, быть может, даже коварно – увлечённый её обнаженным телом, он совсем не замечает эмоции на её лице. И то, что Рейна была права, Огрон понимает только сейчас. Целительница Джозефин, целительница Марисса и ещё трое целителей-мужчин порхали над телом их госпожи, пытаясь привести её в чувства и проверить на наличие каких-либо опасных для жизни повреждений. Всё это время Офелия и Лейла ждали снаружи, молясь Дракону о том, чтобы удар, пришедший по голове самим Всадником Апокалипсиса, не сделал ценную для них фею калекой или, что ещё хуже, не умертвил её. Офелия плакала навзрыд, не прекращая всхлипывать ни на минуту, Лейла же оставалась молчаливой, лишь губы её шевелились в мольбе её Создателю. Лейле было неведомо – Дракон больше не услышит их молитвы, не поможет собственному созданию. Но это был единственный способ сохранить и лелеять в душе надежду, даже с пониманием того, что тебя, возможно, не слышат. Юную служанку Пенни фея волн послала за своими подругами, наказав ей объяснить им ситуацию. Подоспел Думан, что немедля прижал к себе плачущую возлюбленную, и предпринимал тщетные попытки успокоить её, утешить. Видеть фею с разбитой головой, в луже собственной крови – Офелия, нежная и ранимая душа, никак не была к такому готова. Лейла невольно усмехнулась на это, поймав себя на мысли, что эта фрейлина не выжила бы первой, попади она на войну Магического Измерения с Пятой Всадницей Апокалипсиса. — Она будет в порядке, — целительница Джозефин, прикрыв дверь комнаты лекарей, обращается к подскочившим на ноги фее и фрейлине. — Голову забинтовали, осколки извлекли, раны зашили. Если бы милостивая госпожа не обладала магическими способностями, исход был бы один – смерть. Она встанет на ноги примерно через два дня, повреждение головы несерьёзное. Волноваться не о чем. Лейла облегчённо вздохнула, медленно сползла спиной по стене и зарылась пальцами в волосы, оттягивая их у корней. Думан поблагодарил целительницу и крепче прижал к себе свою девушку, что успокоилась лишь тогда, когда услышала благоприятные новости с уст Джозефин. Лейла подняла на уши весь дворец. Блум с Линденель в руках прибежала первой, за ней – Сара, что на ходу убеждала фею пламени дракона не разгоняться слишком сильно. За ней почти сразу появилась Стелла, несмотря на беременность двигавшаяся ловко, умело и без каких-либо затруднений. Муза явилась самой последней, без Дорана. Нимфа Афина рвалась в комнату лекарей, желая увидеть Флору, но её сдерживала целительница Марисса, объясняющая ей, что для феи необходим покой. Отсутствовал лишь Огрон – в это время он со своими братьями в зале совета.

***

Она открыла глаза. Медленно, с некой осторожностью. И действие это не принесло привычный, знакомый дискомфорт – она легко распахнула глаза, что не налились свинцом, не дались с неимоверной тяжестью. Флора чувствует пальцами мягкую, сочную траву. До слуха доносится мирное пение певчих пташек, до обоняния – чудесный аромат её самых любимых цветов, растений. Она замечает, что платье её не окровавленное, а целое, слегка развивающееся при приятном, шаловливом ветерке. Её тело больше не ломит, не изнывает болью, голова не трещит так, будто бы готовится взорваться. Сердце в груди не стучит гулко, бьётся размеренно. Флора неспеша поднимается на ноги и понимает, что они не ватные, прекрасно выдерживают тяжесть её тела. Напротив, Флора прежде не ощущала такую поразительную лёгкость в собственном теле – она чувствует себя пером голубя, что готовится быть подхваченным ветром и унесённым в дальние, неизведанные края. Она не замечает, в какой момент начинает улыбаться. Оглядываясь вокруг, Флора понимает, что находится в незнакомом, но неимоверно живописном месте, по энергии и атмосфере напоминающий больше владения Магического Измерения, а не Темной Вселенной. — Здравствуй, матушка. Флора довольно резко оборачивается на посторонний звук. Появившаяся словно из ниоткуда, образовавшаяся прямо в воздухе незнакомка глядит на неё как родитель, наблюдающий за забавными проделками своего чада. На красивом, светящемся лице – улыбка, мирная, дружелюбная. Каштановые локоны струятся по плечам, скрываясь за ровной спиной, большие, невероятно глубокие, притягательные глаза внимательно наблюдают за каждой эмоцией, что проскакивает на лице Флоры. Белое платье с золотой вышивкой развивается по ветру и светится так ярко, словно оно было соткано из самих солнечных лучей. — Извините, — Флора не узнала свой собственный голос. — Мы знакомы? — голые ступни сделали шаг навстречу девушке. Фея не могла не подметить волшебство красоты незнакомки – она завораживает, манит к себе, призывая последовать за ней, любоваться безустанно день и ночь. — Вы не знаете меня, матушка, — незнакомка смотрит со странной нежностью. — Но я вас вполне признаю. — Почему вы называете меня матушкой? — Флора непонимающе хмурится и делает ещё один шаг к незнакомке. Но даже так она ни на миллиметр не приближается к своей цели, словно гостьи и вовсе не существовало, что она её иллюзия, плод буйного воображения. — Потому что, вы моя матушка, — тепло улыбается ей девушка. — Вы моя защитница, покровительница, прародительница. Вы – моя матерь, и я – ваша дочь. Гром среди ясного неба. Удивлённый выдох срывается с губ озадаченной феи. — Дочь? — Флора уставилась на неё в неверии. — Ты – мой ребенок? — Да, матушка. Я ваш ребёнок. Флора здравым умом понимает, что это все сон. Что она, на самом деле, находится в своем дворце раненая, а не невредимая и здоровая в этой великолепно красивой местности. И девушка перед ней, представляющая себя её дочерью, всего лишь иллюзия, нарисованная её богатым воображением. Но, паралельно с пониманием происходящего, в её душе невольно зарождается надежда. А вместе с ней и вера – Флора искренне хотела верить в то, что у неё все таки будет ребёнок. Хоть и не сейчас, в далёком будущем. И очаровательная девушка, стоящая на расстоянии вытянутой руки, действительно на неё похожа. Цвет волос, черты лица, форма носа, губ – вполне возможно, что незнакомка не врёт ей, не вводит в заблуждение. — Пора, матушка, — из пучины мыслей её выводит предполагаемая дочь. — Я явилась к вам для того, чтобы дать вам знак. Это сигнал, матушка, наш зов. Услышьте нас, услышьте меня, матушка. Вы знаете, что от вас требуется. — Что? — Флора хватается пальцами за начинающую вибрировать голову. — Что я должна сделать? — Неужели вы не слышите этот зов, матушка? Прислушайтесь – ваши дети кричат. Флора не внимает в слова незнакомки, собственная голова готова разбиться вдребезги, напоминает улей пчёл. Она действительно слышит крик – истошный, болезненный. Зовущий её, кричащий её имя. Она не может разобрать этот голос, понять, кому он принадлежит. Словно все всевозможные звуки слились воедино и вопят одно лишь её имя, призывая услышать их. — Кто это? Скажи мне, кто это?! Девушка улыбается. Слабо, обнажив ровный ряд белый зубов. — Природа, — отвечает она негромко. Флора падает на колени, но не испытывает от этого никакой боли. Словно неведомая сила заставляет её опуститься на колени, толкнув в спину. Из груди вырывается протяжный стон, эхом отдающий в заложенных ушах. Дыхание сбивается, становится рваным, тяжёлым. Флора хочет молить о прекращении этого безумия – её голос пропадает, а к горлу подкатывает ком. — Наш мир страдает, матушка. Магическое Измерение мучают, пытают! Природа просит помощи, матушка! Так услышьте же наш зов, который вы так долго пропускали мимо ушей! Откройте же наконец глаза, прекратите этот ад! Флора хрипит от того, что грудь её сдавливает. По губам течёт кровь, исходящая изнутри, и окрашивает кожу в багровый. По щекам катятся слёзы, не переставая, обжигая лицо. Голос незнакомки прокручивается в ее голове вновь и вновь, не желая утихнуть ни на мгновение. — Вы не фея природы. Вы и есть природа. Флора хочет закричать, но не может. Кости от такого натиска хрустнули, фее кажется, что её ребра раскрошились, а ноги надломились надвое. На лбу выступает пот, боль взяла в плен всё её тело. Флора сквозь болезненные физические ощущения понимает, это – не сон. — Не вы черпаете силу от природы. Природа была очеловечена вами. Вы родились феей, но теперь пора стать чем-то большим, существенным. Так станьте же самой природой, матушка! Восстаньте ради своих детей! Магическое Измерение нуждается в вас. Леди Смерть причиняет боль, Пятая Всадница Апокалипсиса сеет хаос. Остановите это, матушка, вернитесь на родину. Всё прекратилось резко. Совершенно внезапно, как по щелчку пальцев. Голоса в голове затихли, ноющая боль в теле отступила, испарилась так, словно её никогда и не было. Незнакомка подает фее руку, призывая встать крепко на ноги. Флора сжимает её ладонь, стискивает зубы до скрежета и восстаёт из пепла, почувствовав неожиданный прилив силы и могущества. — Природа твоя мать, а не я, — Флора всё осознает, складывает два плюс два, соединяет пазл воедино. — Как тебя зовут? — Имя мне Рейна, — незнакомка улыбается, кивнув ей. — И вы мне мать, ибо природа это вы, — Рейна чувствует тепло чужих рук и ощущает уже совсем другую энергию, ту, которую она и добивалась. — Я сумела пробудить вас, матушка. Как же вы теперь поступите? — Встану рядом с Джастиндой и Аравис, — уверенность, видеть которую так желал посеять в любимой, отчётливо слышна в голосе Флоры и видна на не дрогнувшем лице. На следующее утро Величественный Дворец содрогнется от новости о пропаже избранницы Второго Всадника Апокалипсиса – постель феи природы, Флоры, встречает целителей прохладной пустотой.