Когда погасло солнце

Два мира, что сошлись враждой, встретились лицом к лицу. У каждого – своя боль. На одной стороне – мать с дочерью. На противоположной – четыре брата. Каждый из собравшихся испытывает вихрь чувств, эмоций, о которых не принято говорить. Лишь небольшой отрезок земли между ними сохраняет спасительную дистанцию, не позволяя двум могучим силам превратить все в ничего. Аравис еле сдерживала себя, это поняли её дяди почти сразу, в момент, когда она предстала перед ними спустившимся с небес ангелом смерти. Выглядела она не так, как всегда, появилась перед ними в совершенно другом облике – абсолютно сломанной, разбитой вдребезги. Однако это им удовольствия никакого не принесло, ибо они сами чувствовали нечто подобное. Джастинда по сравнению с дочерью держалась лучше, и выглядела более подобающе. Это не могли не оценить её братья, считавшие эту черту Джастинды уникальной – ни при каких обстоятельствах она не демонстрировала то, что творится у неё внутри. Из-за этого они и пропустили тот момент, когда она закрутила роман с Хранителем пламени дракона, наивно полагая, что сестра не способна вонзить им нож не в спину, а прямо в грудь. Они находятся в безмерном пространстве, где нет ни конца, ни края. Это временная петля, в которую пригласила Всадников Апокалипсиса их достопочтенная племянница в самый нежданный момент. Это случилось тогда, когда Стелла с Дени успели добраться до безопасного места – впрочем, ответ Аравис не заставил себя долго ждать. — Говори, дорогая Аравис, — Огрон, казалось бы, был единственным, кто не испытывал удручающей горечи. Он словно и вовсе еле сдерживал весёлый пыл, держа себя в руках перед братьями и врагами. Даже обратился к племяннице учтиво-ласковым тоном, подавив в себе привычное «жалкая сука». — Отчего-же ты решила собрать нас всех в своем убежище? Не сдаться ли ты намереваешься? — Сделка, — краем губ ответила Аравис. — Я предлагаю вам сделку. — Как любопытно, — не позволив братьям ответить, усмехнулся Огрон. — Поняла, что потеряла единственное преимущество в руках, и решила задобрить нас сделкой, чтобы спасти свою шкуру? Я бы рассмеялся, не будь рядом со мной моих братьев. Уж они то хотят тебя выслушать, а мне дай волю – и я бы покончил с тобой хоть сейчас. — Я не волнуюсь насчёт выжившего ребёнка, будь спокоен, дядюшка, — Аравис вдруг расплылась в широкой улыбке. Это создавало необычный контраст с её покрасневшими от слёз глазами. — Вы никогда не сможете избавиться от меня. Моя дорогая сестра не позволит вам убить её ребенка, я в этом убеждена. Я уже умертвила одного – потерю второго она не вынесет. Она ответила мне, лишив меня отца, вообразите себе её праведный гнев, если вы посмеете тронуть её оставшуюся дочь. Она и Дракон пойдут на вас войной, и я останусь в стороне, настоящим победителем. Вы думаете, что можете победить мою тиранию, но, в самом деле, я одолела вас с самого начала. У вас связаны руки, признайте это, дядюшки. Именно поэтому я предлагаю вам сделку. — Отчего ты так уверена, что мы не пожертвуем оставшимся ребенком чтобы уничтожить тебя, Аравис? — уравновешенно спрашивает Морон. Джастинда поворачивает голову на его размеренный голос, невольно улыбается. Она всегда любила его больше остальных братьев. В их братстве именно Морон служил голосом разума и здравомыслия. — Валтор не позволит, — бросив на дядю краткий взгляд, Аравис усмехнулась. Именно она вела игрой, их беседой. Она управляла погодой, настроением, атмосферой. Всё подчинялось ей, а не Всадникам Апокалипсиса. — Представьте, как обезумеет моя милая сестра. Валтор не допустит пережить ей этот ужас снова, не позволит ей испытывать боль. Его прелестная возлюбленная слишком дорога ему, да и новообретенный ребенок стал его слабостью. Валтор сделает всё, чтобы Блум не возненавидела его из-за смерти их дочери. Девочка будет жить под его защитой, а значит, жить буду и я. Валтор невольно вспоминает, как его любимая чуть не покончила с собой, едва вынося переполняющую её боль. Он не может потерять её, не допустит её кончины. Он может лишиться братьев, матери, дочери, но не её. Она слишком ценна, слишком дорога ему. Валтор, как и говорила Аравис, сделает всё для счастья и благополучия своей любимой. — В чем подвох? — стиснув зубы, сдержанно спрашивает Ризанд. — Я хотела бы отомстить за отца, но мы с вами расквитались. Сейчас, я предлагаю вам нашу общую тайну. Всадники Апокалипсиса напряглись. Аравис блаженно улыбнулась, вздохнув полной грудью. — Я захвачу Магическое Измерение. Воцарилась звенящая тишина. Братья удивлённо переглянулись, но постарались не демонстрировать ярко эмоции. Аравис, наслаждаясь воспроизведенным эффектом, тем временем продолжила. — Временная петля это не то, чего достоин мой потенциал. Я заслуживаю большего, лучшего. Я намерена поработить Магическое Измерение, подчинить себе этот мир и стать его хозяйкой. Дракон мне не преграда, — Аравис говорила вкрадчиво, размеренно. — Я не вмешиваюсь в ваш мир, а вы – в мой. Инструмент, который сможет положить мне конец, по-прежнему в ваших руках, поэтому я вынуждена оставить ваши владения и довольствоваться вселенной Дракона. Меня это вполне устраивает. Сделка такова: Я провозглашаю себя владычицей Магического Измерения и буду им править, а вы останетесь в своем мире и станете оберегать уцелевшую девочку как зеницу ока: всё таки, моя жизнь напрямую зависит от её жизни. Мы объявим конец нашей войне, и, если вы будете соблюдать свою часть сделки, то я не вторгнусь на вашу территорию и забуду о том, что между нами были кровавые бойни. Всадники Апокалипсиса задумываются. По ним было видно – они всё решили для самих себя уже с самого начала, с момента, как Аравис только озвучила предложение. Братья и без дискуссий понимают, что это наилучшее разрешение войны, конец их вражде. За такую возможность необходимо хвататься руками и ногами. — Мы, Всадники Апокалипсиса, принимаем твое предложение и соглашаемся на сделку. Мы позволим тебе узурпировать власть Огненного Дракона и не переступим границы твоих новых владений во избежания повторной кровожадной войны. Взамен на это ты должна поклясться, что оставишь наш мир в покое и не станешь предпринимать попытки претендовать на жизнь дочери Валтора, о чем мы непременно узнаем, — Ризанд, выйдя вперёд, смотрит племяннице прямо в глаза и озвучивает то, что они единогласно решили. — Каждый будет править своим миром и не вмешиваться в другой, — громогласно продолжает Аравис, кивнув. — С моей стороны не будут никаких вредоносных действий по отношению к дочери Валтора. Мы пойдем по две стороны и сохраним оставшиеся крупицы мира. После смерти моего отца я не вижу надобности в полном господстве, если рядом со мной нет его. Я клянусь, что с этой поры вы больше не увидите наших лиц, если сами целенаправленно не пожалуете в мой мир. Джастинда передаёт дочери припрятанный кинжал, точно такой же Валтору вручает Огрон, сняв с своего пояса. Дядя и племянница почти одновременно пускают свою кровь, сделав надрез на правой ладони. Соединив не только руки, но и общую кровь, они, смотря друг другу в глаза, произносят нерушимую клятву, означающую конец их войны, долгожданный мир и взаимопонимание. — Я надеюсь, вы не нарушите свою часть сделки, — твердо произнесла Аравис, первой отстранившись от Всадника Апокалипсиса. — Наша сторона будет следовать договору, — ответил в той же манере Ризанд. — Мы тоже надеемся на вашу честность и благоразумие. Аравис кивает. Удовлетворённые, но упрямо это не показывающие Всадники Апокалипсиса исчезают так же быстро, как и появились. От них как след остаётся лишь еле ощутимый порыв ветра. — Ты действительно пошла на это, дочь моя? — незамедлительно раздалось недовольное шипение Джастинды. — Забыла, что они сделали с нами, с твоим отцом? Как ты, глупая девчонка, можешь... — Успокойся, мама, — Аравис взмахнула рукой, призывая мать замолчать. — Я ничего не забыла. Мы всесильны, у нас есть козырь в рукаве. Мои дорогие родственники даже не подозревают, что их погибель возникнет совершенно неожиданно для них. А самое главное – кто эту погибель принесет... *** Она слышит его голос, произносящий её имя и бесконечное «пожалуйста». Чувствует, как сжимают её ладонь, ощущает еле весомое, теплое прикосновение к своему животу. Именно эти касания и приводят её в чувства. Стелла разлепляет потяжелевшие веки, прилагая огромные усилия, стараясь так сильно, что глазные яблоки неприятно напрягаются. В помещении предусмотрительно стоит полумрак, свет тусклый, совсем не режущий глаза. Она просыпается так, словно уснула как обычно несколько часов назад и сейчас решила вернуться в реальный мир, оставив сладкие сновидения. Стелла не сразу вспоминает о нападении, о попытке покушения. Единственное, что её волнует после пробуждения – горло, что обжигает от сухости. Она пытается подать признаки жизни, пошевелив пальцами, и почти мгновенно натыкается на результат – над ней возвышается высокая мужская фигура. — Свет мой, — она различает этот голос. Узнает его, понимает, кому принадлежит. На губах безвольно расцветает слабая улыбка, а глаза, всё ещё красные, наполняются слезами. Она только осознала, как сильно по нему тосковала. — Ты вернулась к нам... Страх чужд Богам, но я боялся, что ты больше не откроешь свои прекрасные глаза. — Тебе от меня не отделаться, Ризанд, — фея смеётся хрипло, поднимает руку и кладёт его на чужую щеку. Родное лицо смотрит на неё с любовью, нежностью. Она знает, что и он скучал. — Подай мне воды... Ризанд заправляет прядь светлых волос за ухо, пока та осушает стакан прохладной воды. — Я и забыл, что мир имеет краски, — мужчина проводит по её щеке ласково, чувствуя счастье от того, что может касаться её – живую и относительно невредимую. — Что именно ты делаешь мой мир краше. Как же долго и безуспешно я тебя искал... И в итоге ты сама меня нашла. — Я никогда не думала, что буду прилагать все свои усилия чтобы вернуться к тебе, варвару, укравшему меня, и к своей золотой клетке, — пошутила она с долей правды, негромко засмеявшись. Ризанд смотрел на неё не отрываясь. Как на самое драгоценное, что у него есть, как на девушку, с которой ему повезло. — Это делает меня победителем, разве нет? — он подносит её ладонь к своим губам и со всей нежностью целует. Стелла млеет, но этого упрямо не показывает. — Только вчера ты рвалась к своему бывшему парню и плакала как малое дитя. Считала его своим рыцарем на белом коне, и меня – страшным драконом. Что же случилось, мой свет? — он еле сдерживает смех, видя, как стремительно меняется выражение лица феи из расслабленного в обиженный. — Ты тогда был другим, — заявила она с уверенностью. — Злобным, деспотичным варваром, желавшим залезть в мою койку. Я в то время считала твоего брата Морона лучшим из вас, настоящим джентльменом с точки зрения принцессы. — И до сих пор ты придерживаешься этого мнения? — изогнул бровь Ризанд. — Да, — у Стеллы наружу рвётся ехидная улыбка. — По-прежнему считаю, что Морон милее тебя. — Это ранит мое сердце, свет мой. — У тебя его и нет, — Стелла, не выдержав, громко засмеялась. У Всадника Апокалипсиса действительно не было сердца как такового. Ризанд же закрывает глаза на все её выходки, что на самом деле его забавляют, навевают улыбку. Он готов терпеть любые её шутки, чтобы она всё так же звонко и счастливо смеялась. — А если серьёзно, то ты лучший мужчина на всём белом свете. Впрочем, это неудивительно, ты, как божество, наверное сделал себя идеальным. И я бесконечно люблю тебя, всего тебя. Да и признай, я же сильная женщина? Само божество упросило меня выйти за него замуж, и от моего решения зависло, будем ли мы семьёй или нет. А теперь я ношу его ребенка под сердцем и мы станем полноценной... Внезапно она замолчала как по щелчку пальцев. Ризанд с непониманием нахмурился, внимательно наблюдая за каждой эмоцией, что сменяется на её побледневшем лице. В её расширяющихся глазах образовывается испуг, а руки, что мелко дрожат, хватаются за живот, начиная судорожно его щупать. — Он жив? — голос её надломился. Стелла стремительно впадает в панику, тело дрожит от спектра страха, что она сейчас испытывает. — Я спрашиваю, он жив, Ризанд?! Скажи мне, что он жив! — слёзы брызнули из её глаз, лицо раскраснелось от напряжения. Грудь вздымается непозволительно быстро, из-за чего с виду кажется, что она задыхается. — Родная, — Ризанд перехватывает её дрожащие руки, заставляя ее тем самым посмотреть ему в глаза. — Он жив и здоров. Удар был бы смертельным, если бы не реликс, защитивший твое чрево. И это не он, а она. У нас будет дочь, свет мой. Слышишь? Она будет – это моя клятва. Её отец никому не позволит навредить ей, отныне и навсегда. Всё хорошо, родная, хорошо. Стелла не перестает плакать, но на этот раз – от облегчения и счастья. Ризанд поднимается с места и садится на койку феи, принимая полу-лежачее положение. Стелла мгновенно прижимается к нему, кладёт голову на его крепкую грудь, а ладонь – на живот, еле ощутимая сжимая его. Осознавать, что там развивается жизнь, что принадлежит им двоим – бесценно. — А Дени? — Она со своими родителями, — отвечает ей Ризанд, зарываясь носом в светлые волосы. — И ты была права – это Линденель. Стелла глубоко вздыхает, избавляясь от всего страха и беспокойства в своем теле. Эти мгновения Стелла хотела бы продлить до бесконечности. Прижиматься к мужу, зная, что он будет рядом, защитит от всей напасти, заслонит своей спиной при любых обстоятельствах. Чувствовать под пальцами собственный живот, в котором живёт их крошечная дочь – плод их любви, символ тех трудностей, что они вместе пережили. Стеллу переполняет любовь. К возлюбленному, к своему ребенку. Не это ли называется счастьем? — С нами ведь всё будет хорошо, не так ли? — тихо спрашивает она, прикрывая глаза. Хочет услышать ответ с уст любимого, чтобы быть уверенной в своем следующем дне. — Да, родная, — отвечает Ризанд без промедления. — Я обещаю тебе. Держа в руках и прижимая к себе то, что по-настоящему имеет смысл, Всадник Апокалипсиса понимает, что с братьями они приняли действительно верное решение. Он тоже смог вздохнуть полной грудью – отныне Аравис не побеспокоит эту семью, что наконец обрела заслуженное счастье. *** Комната Стеллы была окутана полумраком, который уже стал привычен. На дворе стояла глубокая ночь, и лишь высокие свечи прибавляли в комнату свет. Ей не позволяли покидать койку, из-за чего Стелла провела весь день в четырех стенах в компании своей дочери. Ризанд не разрешал ей подниматься на ноги и напрягать себя, разумеется, от огромного чувства беспокойства. Стелла же была вынуждена коротать досуг с очередным сопливым романом, который ей принесла целительница Джозефин. Никого женщина в комнату больной не впускала, ссылаясь на то, что ей необходим глубокий покой и восстановление. Однако её подруг, которые рвались к ней с самого утра, это, как и предполагалось, не остановило. Как только Джозефин отлучилась за целебными травами, дверь тихо скрипнула. Незамедлительно показалась голова Флоры, на лице которой улыбка — широкая, тёплая, как солнце, осветившее эту комнату. Они не спросили разрешения войти, лишь, шикнув друг на друга, вошли в небольшие владения, не забыв прикрыть за собой дверь. Стелла смотрит на них – не подруг, а сестер – и понимает, как за несколько дней успела по ним истосковаться. Всё же, Флора говорила правильно: вместе они счастливее, чем порознь. Радостно воскликнула дочь Лейлы, которую та держала на руках. Флора нетерпеливо подлетела к подруге и заключила её в крепкие объятия, как показалось Стелле, еле сдерживая слёзы. За ней последовали Муза, Лейла с Кайлани. Они вместились на одной койке, обнимая друг друга, сжимая ладони и смотря в глаза. Малышка Кайлани и вовсе почувствовала свободу, без преград перемещаясь по постели и забираясь на свою тетю, таким образом выражая любовь. — Мы думали, что потеряли тебя! — воскликнула в какой-то момент Флора. — Ты не представляешь, какой спектр эмоций мы ощутили в тот день! Радость от того, что видим тебя, живую и невредимую, что так бодро к нам направляется... И в следующую секунду страх того, что мы можем лишиться тебя во второй раз... — Всё обошлось, Флора, — Стелла мягко ей улыбнулась. — Как же я рада вас видеть... — А мы – тебя, — Муза поглаживает её по волосам, шмыгает носом. — Мы боялись, что ты повторишь участь Текны... Что мы вновь переживем этот ужас. Но, к счастью, тебе хватило совести не оставлять нас, — фея засмеялась, всхлипнув, и её смех подхватили и другие. — Тебе, — Лейла нежно улыбнулась и положила ладонь на совсем ещё плоский живот подруги. — И ей. — Вы знаете? — с удивлением оглядела их Стелла. — Знаем ли то, что ты вынашиваешь подругу моей Кайи? Да, разумеется. — Я хотела сделать сюрприз! — воскликнула Стелла с досадой. — Поверь мне, — Флора не сдержала улыбку. — Ты его сделала. Вдруг дверь вновь отворилась – медленно, с еле слышным скрипом. Феи почти одновременно повернули головы в сторону входа. На пороге стояла Блум, на чьих рыжих волосах при свете горящих свечей словно играли языки пламени. Голубые глаза покрасневшие, говорящие о том, что она непозволительно много плакала. На руках – небольшой белый свёрток. Дыхание Стеллы оборвалось. — Стелла, — Блум не могла не улыбнуться, подошла ближе. — Гляди, кого я тебе принесла. Лейла притягивает к себе Кайлани, чтобы Блум могла уместиться на койку. Стелла с блестящими глазами протягивает руки Блум, и та осторожно вручает ей свою дочь. Малышка Дени, увидев знакомое лицо и почувствовав знакомое тепло, улыбается очаровательной беззубой улыбкой. Стелла смеётся, прижимает девочку к груди и вдыхает её запах, наполняя им лёгкие – всё таки, они крепко привязались друг к другу. — Я не смогу отплатить тебе за то, что ты спасла мою дочь. Ни в этой жизни, ни на той, — произносит Блум чистосердечно, сжимая ладонь подруги в своих. — Они погубили одного моего ребёнка, но второго ты уберегла. Ты даже не можешь представить себе, насколько я тебе благодарна... — Перестань, Блум, — обрывает её Стелла строго. — Каждая из нас поступила бы так же с дочерью другой. Тем более, Дени мне как свое родное дитя. — Спасибо, — Блум не выдержала. Заплакав как маленький ребёнок, она в сердцах обнимает подругу, зарываясь носом в её волосы. — Я никогда этого не забуду. Отныне Линденель и твоя дочь тоже. Спасибо тебе... За то, что воссоединила меня с моим ребенком. За то, что заботилась о ней больше, чем о себе... Она крепче обняла Стеллу, прижалась к ней лбом, и вместе с малышкой Линденель —хрупкие и настоящие — стали единым теплом. Флора и Муза не сдержали слёзы, Лейла прижала к себе Кайлани. — И я... — отпустив Стеллу первой, Блум отстранилась и стёрла с покрасневшего лица дорожки слёз. — Хочу, чтобы ты стала её крестной матерью. Дени привыкла к тебе, я думаю, она будет только счастлива. Для меня это честь, что ты – моя названная сестра – станешь ей второй мамой. — Стану, — Стелла шмыгает носом, широко улыбается сквозь слёзы. — Разумеется, стану... И тогда, казалось бы, оздоровительное солнце рассеяло чёрные тучи, привнеся в их жизни капли света и оттесняя мрак, что так непозволительно долго их не покидал. *** — Аравис и её коварная мать повержены. Этими словами началось следующее утро во Дворец Ночи. Было объявлено собрание в привычном зале совещания ни свет ни заря, и такой благоприятной, но неожиданной новостью обрадовали Всадники Апокалипсиса свое семейство. Если не считать перевязанный живот, то фея солнца и луны уверенно шла на поправку. Переодовшись и освежившись не без помощи своих фрейлин, Стелла последовала за подругами несмотря на то, что Ризанд выразил ясное намерение оставить её в постели. Не пожелав оказаться в стороне всего, Стелла в компании подруг и матери достигла зала совещания, упрямо не показывая быстро возникшую усталость и тупую, но, благо, слабую боль в мышцах живота. Не успели Афина и её дочери расположиться на своих местах, как Всадники Апокалипсиса, отчего-то безумно довольные, и не пытались скрыть хорошее настроение и прекрасное расположение духа. Валтор, как первый среди них, репетировал речь по наказанию Ризанда, но Огрон, имевший знаменитый язык без костей, выпалил новость прежде, чем семейство глянуло на них в ожидании. Не подобрав слова и привычным образом обозвав сестру, Огрон не испытывал никакого дискомфорта: Морон обречённо покачал головой. — Как это понимать? — с непониманием переспросила Афина. Она уже передвигалась самостоятельно, избавившись от вспомогательной трости. — Прямо, матерь, — Огрон не сдерживал ликования. Вероятно, он чувствовал победу, долгожданное освобождение. — Твоя треклятая дочь абсолютно сломлена потерей своего любовника, отдельная благодарность за это дорогой Блум. А внучка отступила, и, я полагаю, больше в этой вечности не появится. Феи, по-прежнему ничего не понимая, переглянулись. Афина закатила глаза на манеру речи сына, а Сара, что не могла себе такое позволить, воздержалась. — Боюсь, мы не улавливаем сути, — замялась Муза, сводя брови к переносице. — Вы так неожиданно преподносли такую новость, мы даже не знаем, как среагировать... — Позволь мне объяснить, — вмешался Морон, сделав шаг вперёд. — Смерть Хроноса подкосила Джастинду, ослабила её. Поскольку в наших руках дочь Валтора и Блум, Аравис, опасаясь жестокой расправы, отступила, приняв решение остаться на своих владениях. Джастинда не смела оспорить желание дочери и поступила благоразумно, последовав её примеру. Если кратко, то они расценили риски и поняли, что не выйдут из этой битвы победителями. Им хватило ума сопоставить силы и осознать, что преимущество не на их стороне. Впрочем, они подняли белый флаг и признали свое невыиграшное положение. Мы заключили с ними договор, согласно которому они отступили и закончили войну. Мгновенно повисла тишина. Всадники Апокалипсиса с выжиданием глядят на женщин перед собой, внимательно вычитывая каждые их эмоции. Разумеется, это была наглая ложь. Они называли Джастинду коварной, но сами обманывали собственную семью. Братья приняли единогласное решение не рассказывать феям о том, что Аравис и её мать не отступили миролюбиво, а планируют поработить Магическое Измерение, отобрав его у Дракона. Узнав об этом, феи непременно вмешаются и не останутся в стороне. Этого Всадники Апокалипсиса не могли допустить – лишние потери и жертвы им ни к чему. Феи объявили бы Аравис и Джастинде войну за их родной дом, разрушив стремления и желания Всадников Апокалипсиса создать тихую, спокойную жизнь вместе с новым поколением, продолжением их рода. Братья не знали, какой ложью будут скрывать господство Аравис в Магическом Измерении, но были уверены в одном – они не позволят феям узнать об истинном состоянии их родины. — И вы поверили ей? — скептически изогнула бровь Блум. — Убийце, что не пожалела новорожденного младенца? Где гарантия, что она не объявится снова, а её уход лишь временное явление, затишье перед бурей? Вы поверили ей на слово или думаете, что какой-то договор остановит её? Всадники Апокалипсиса переглянулись. Они изначально понимали, что убедить фей в гнусной лжи будет сложно, но братья тщательно подготовились, не посвятив в собственные планы даже мать. Афина с обостренным чувством справедливости приняла бы сторону фей, а не собственных сыновей, в этом Всадники были убеждены. — Смерть Хроноса сломила Аравис так же, как смерть Лилианден тебя, — твёрдым голосом произносит Ризанд. — Мы видели её состояние, чувствовали, в каком положении она находится. Аравис полностью разбита благодаря тебе, Блум. Она не будет рисковать и матерью, даже если на кону стоит весь мир. Джастинда выбрала бы господство, а не дочь, но Аравис не такая. Твоя сестра отступила и, на этот раз, бесповоротно. — И все же, — подала голос Флора. — Аравис потратила много сил, чтобы добиться хоть какого-то хаоса. Она потерпела достаточно жертв не для того, чтобы в один миг всего лишиться. Она не из тех, кто быстро отсупит... — Так было до рождения Линденель, — теперь говорил Валтор. — Если мы принесем её в жертву, Аравис не станет, и она прекрасно это осознает. Аравис не в положении диктовать условия, как это было раньше – во временах, когда она являлась единственной обладательницей двойной силы. Но теперь всё изменилось, у нас есть козырь, фактически ключ к победе. Не нужно быть умным, чтобы понять безвыходность ситуации. Аравис поступила правильно: отсупила, пока не стало поздно. Она предпочла проигрыш смерти. Знала, что если она вновь разгневает нас, то окажется уничтоженной в тот же момент вместе с Линденель. И Аравис не стала рисковать, пересмотрела интересы, сопоставила все риски. Признала поражение с достоинством, поклявшись исчезнуть раз и навсегда. Феи задумались. Афина с облегчением вздохнула, став первой, кто поверил мужчинам на слово. Сара же изо всех сил старалась не хмуриться, остаться внешне хладнокровной, невозмутимой. Она не верила. Фактически растившая Аравис, знавшая и Джастинду, и Хроноса, она знала вдоль и поперек их мотивы, планы, интересы, намерения. Не поверила в то, что они отступили без боя – Аравис, которую знала Сара, не отказалась бы от своей цели даже под угрозой смерти. — Тогда... — Стелла улыбнулась слабо. — Это победа? — Да, — ответил ей Ризанд с такой же улыбкой. — Мы победили. Это конец, свет мой. Теперь все хорошо. Ларе Боне наблюдала за развернувшимся праздником со стороны. Феи возрадовались, поверили возлюбленным и их убедительным доводам, наверняка потому, что после всех этих трудностей хотели поверить в то, что Аравис больше нет, и тьма наконец покинула их. Всадники Апокалипсиса, не подавая абсолютно никакого вида, изображали таких же радостных, а Афина, несмотря на многовековую мудрость, ликовала тоже, целуя и обнимая своих дочерей. В глубине души Блум, достаточно узнавшая коварную кузину, всё ещё имела сомнения, но решила настойчиво убедить себя в том, что всё плохое осталось позади – не хотелось жить с мыслью, что Дени будет расти в период войны. Беременная Стелла разделяла ту же позицию – мгновенно поверила в мнимую победу потому, что хочет растить дитя в благоприятной, спокойной обстановке. Впервые за долгое время они вздохнули по-настоящему облегчённо, и приняли решение закатить пышное торжество. И лишь Сара была единственной из всех, кто не поверил ни единому слову своих владык. Она знала, что они что-то недоговаривали, но не посмела открыто им про это заявить, не хотела портить всеобщее веселье. И Сара решила – свыкнуться с положение дел, остаться в стороне и наблюдать за дальнейшим развитием событий. И натянула улыбку она лишь потому, что тьма, хоть и вероятно ненадолго, всё же их покинула. — Считаете, Аравис сдержит клятву крови? — вопрос Морона не слышат феи, их мать, Сара. Он обращен лишь братьям. — Она действительно повержена. Аравис не пойдет на нас войной зная, что мы имеем на руках Линденель. Я полагаю, она будет довольствоваться Магическим Измерением, все таки, Дракон знает толк в создании мира, — хмыкнул Валтора также негромко. — Единственный, кому придется несладко, это Дракон, — не мог не усмехнуться Огрон. — Мы победили, братья. Как и всегда. На этот раз окончательно. * Муза знала около сотни самых разных колыбельных. Но самая её любимая эта та, которую ей пела мама. Муза не хотела в ближайшее время детей, но, узнав о неожиданной беременности, посмотрела на ситуацию под другим углом. Она воображала, как споёт своим голосом, заслуженно признанным самым красивым, колыбельную мамы своему ребёнку, что был бы их с Мороном отдушиной. Она не отличалась особым рвением иметь детей, как та же Флора, но, оказавшись в положении, решила, что это не так уж и плохо – именно она присматривала и заботилась о Кайлани долгое время до появления Лейлы. А после, лишившись плода из-за нападения Медеи, она почувствовала опустошение. Не ожидала, что испытает такую боль, что это скажется на ней сильнее, чем она предполагала. Потеря дочери оказала на неё мощное воздействие – и Муза потеряла не только дитя, но и часть себя. Она потухла на глазах, и, если бы не её семья, непременно залегла бы на дно. Когда-то она нянчила Кайю, стала ей временной матерью, а после – крёстной. Но этого было недостаточно, она хотела своего, родного по крови и плоти. А теперь нянчит Дени, очаровательную малышку Блум. Муза полюбила её с того момента, как увидела. Не капризная, улыбчивая, тихая – не ребёнок, а чудо. Блум не хотела выпускать её из рук, не оправившись от недавно пережитого страха и постоянной печали, но благодаря Валтору, что её успокоил и заверил в благополучии их ребёнка, решила попробовать новую жизнь. А изменения она начала, доверив свою дочь Музе. Разумеется, она всё ещё боялась внезапного появления Аравис – осадки прошлого ещё не отпустили её. Однако Валтор убедил её в том, что отныне Всадники Апокалипсиса кровью будут защищать их дочь – Блум смогла успокоиться и вздохнуть полной грудью. Она опасалась, что Аравис разгневается из-за смерти отца, но Валтор пообещал ей, что не допустит её вседозволенности. Муза забрала Дени в свои покои. Ходила по всем своим владениям, качая малышку на руках и напевая ей мамину колыбельную, не замечая грустные взгляды Терезы и Мелани, что наблюдали со стороны. Их госпожа сейчас выглядела настолько счастливой и умиротворённой, что фрейлины не смели беспокоить её, нарушать покой. Благо, Линденель не перепутала день и ночь. Несмотря на свет горящих ярких свечей, малышка не могла не закрыть глаза, убаюканная постоянным качанием и мелодичным голосом, перед которым никто бы не устоял. Подолы пурпурного платья Музы развеваются в такт её шагам, от еле ощутимой прохлады, что просачивается через открытые окна, Дени, казалось бы, спит крепче. Даже после того, как она заснула, Муза не перестаёт петь. Она невесомо прикасается к её личику, к носику, улыбается мягко, разглядывая прибывающую в блаженном сне малышку. Она бы качала свою дочь точно так же, как Кайю и Дени. Пела бы ей песни, не отрывала бы от груди. Нимфа Афина говорила, что Высший Творец хочет, чтобы его аватары, Всадники Апокалипсиса, имели детей, чтобы создать род божеств. Что Линденель суждено было выжить, что с большей вероятностью ребёнок Стеллы всё же появится на свет. Они существовали и господствовали и без того долго, ныне они должны оставить после себя потомство. Афина также поведала, что их детям предначертано родиться полубогами – настоящие и полноправные божества лишь их отцы и тётя, единые и единственные. Таким образом, они не бросят вызов их власти, не посмеют выйти против их господства. Напротив, их дети станут посланниками мира, теми, кто будет удерживать баланс и гармонию во всей вселенной. Быть может, Всадники Апокалипсиса предоставят им некое ремесло – исключением может стать Линденель, но Афина невольно обронила, что это маловероятно. Поэтому вовсе неудивительно, что в их семействе появляются дети – рано или поздно это должно было случиться. Даже божества нуждаются в собственных потомках. Как только в свои покои входит Морон, снимая с себя портупеи, Тереза и Мелани, учтиво поклонившись, удаляются в свои комнаты. Муза поначалу не замечает присутствие Морона – тот, не издавая ни звука, наблюдает за ней, оперевшись спиной об стену. И лишь когда секунды превращаются в минуты, а минуты – в час, он все же первым произносит: — Тебе идёт. Муза резко остановилась, опешив. Морон ей мягко улыбнулся, и Муза не сдержала ответную улыбку. — Это платье? — Быть матерью. Муза, поджав губы, подходит к кровати, которую разделяла с возлюбленным, и бережно кладёт крохотное тельце, не забыв укрыть одеяльцем. Она располагается рядом, поглаживает пальцами головку спящей малышки, смотря на неё, как на чудо света. — Я чувствую себя хорошо, когда держу её. Смотрю на неё, прижимаю к себе. Это дарует мне сил, — поведала Муза о своих чувствах негромким голосом, чтобы не разбудить Дени. — Я знала о своей беременности всего несколько дней, половину провела свыкаясь с этой мыслью. Я думала, что мне будет легко отпустить свою дочь... Ошибалась. Это невозможно отпустить. Оно всегда будет в твоем сердце, хоть и закрытое на сотню замков. Морон опускается на кресло напротив кровати и внимательно слушает свою фею, пытаясь таким прочувствовать то, что творится у неё на душе. Создание Дракона никак не прочесть как открытую книгу, поэтому ему приходится лишь слушать её и пытаться понять. По словам самой феи, у него получается в совершенстве. — Я и не предполагал, что эта потеря настолько сильно повлияет на тебя. — Я тоже, — ответила Муза, усмехнувшись. — Когда я лежала раненая в луже собственной крови, я молила не отнимать её у меня. Просила, чтобы она осталась, чтобы боролась. Перед моими глазами пронеслась вся моя жизнь. Тяжёлое детство, все годы, проведенные в Магическом Измерении, приключения, которые мы с девочками пережили. Я тогда подумала: у меня была короткая жизнь, которую я провела так, что ни о чем не жалела, и умирать мне, значит, не страшно. А после вспомнила о тебе. Видела тебя, смеющегося, себя и нашего ребенка. Тогда я поняла, ради чего мне стоит жить. И я выжила. Но не спасла её. Увы. Между ними повисла тишина. Муза полагает, что незаметно стёрла слезу, покатившуюся по щеке, но это было не так – Морон это заметил. — Я не представляла себе супружескую жизнь с Ривеном. Когда остальные девочки мечтали о свадьбе, я не могла даже представить нашего общего малыша, — Муза покачала головой, шмыгнув носом. — А с тобой... Я воображала. Много. Нашу счастливую семейную жизнь, видела сны, где ты играешь с дочерью, а я смотрю на это с широкой улыбкой. Тогда я была благодарна Дракону за то, что ты не мог читать мои мысли. Я представляла наши общие черты в одном ребёнке, перебирала в мыслях всевозможные имена. Такого не было с Ривеном, только с тобой – это уже говорило о многом. Дени поморщилась, вот было проснувшись, как Муза среагировала быстрее и начала похлопывать её по ножке, успокаивая. Она не замечала, как задумался Морон, словно принимая серьезное решение и взвешивая все за и против. — Наша дочь сейчас в лучшем месте. Вместе с дочерью Валтора и Блум... — Но у них есть Дени, — возразила Муза, наконец взглянув мужчине прямо в глаза. — Я успокаиваю себя тем, что наш ребенок в полной безопасности, под присмотром моей мамы, Высшего Творца... Но это не всегда работает. В глубине души я хочу, чтобы она была со мной. Чтобы у нас была полноценная семья. Особенно тогда, когда Аравис нам больше не угрожает. Не так ли? — Так, моя мелодия. Морон смолк, словно набирал силы из неизвестных источников для того, чтобы опустошить душу, вывернуть наружу то, что так долго его гложет. Это беспокоит и его божью сущность тоже, он жить не может с этой ложью, с этой иллюзией. Он хочет, чтобы его ребенок был рядом с ним, рос и развивался под чутким присмотром отца. И разговор шёл далеко не об его неродившейся дочери. ***

Воспоминания

Третий Всадник Апокалипсиса по праву считался самым милосердным и великодушным из всех братьев – это знают все. Тот, который до последнего пытался оправдать предательство сестры, тот, кто последним разорвал все связи Аравис, до этого стараясь наладить отношения с малолетней племянницей. Тот, кто смягчал наказания, данные братьями, для грешников, искренне веря в то, что их светлая сторона одержит победу над темной. Он был создан из хаоса и тьмы, но хотел, чтобы их создания изливались светом добра и любви. Морон всегда был голосом разума среди Всадников Апокалипсиса, и братья ценили его умение давать пощады, что в них было так мало. Он сохранял баланс между братьями и их сущностями, поддерживал гармонию. Но под призмой уравновешенного и мудрого божества, часто благосклонного к своим созданиям, скрывался удерживаемый гнев. Это была тонкая грань между его сущностями, он превосходно контролировал всплески ярости, в отличии от Огрона, и не позволял гневу руководить им, как Валтором. Но бывали и моменты, когда выдержка трещала по швам, и, в конце концов, лопалась – это были единичные случаи, о которых Морон, придя в себя, сожалел. Он изо всех сил сдерживал ярость, но в конце повергнул Джастинду – наглядный тому пример. А ещё один пример лежал перед ним, замороженный много лет, тщательно скрываемый, неизвестный. Когда беременность Музы прервалась, внутри него что-то треснуло, разбилось. Наружу вырывалась ярость, которую он до боли в теле пытался контролировать, зная, что если вновь даст себе волю, то весь мир рассыпется на мелкие крошки. И тогда он вспомнил – о нём. Понял, что больше не может нести на себе крест найти, прятать его, лгать всем, кто ему дорог. Это слишком тяжело даже для божества, это – непосильная ноша. И тогда он решил поведать – для начала братьям, которые, он уверен, поймут его. Чтобы они не сделали, как бы дико и ужасно не поступали, братья друг друга не осудят – они ведь частицы одного большего, практически одно целое. — Ты рассказываешь нам о том, что у тебя есть сын, только сейчас? — бровь Ризанда изогнулась. Они находятся в святилище Молчаливых Дев, расположенном на самой высокой горе другого континента их мира. Здесь молились не им, а богам, которые их создания выдумали – тем не менее, Морон посчитал это место самым безопасным. Единственный народ в этой местности, служители святилища, искренне верят в свою грешность и во имя искупления грехов живут в нечеловеческих условиях, где каждый день для них новый риск. Они не стали задавать вопросов, когда к ним объявился загадочный мужчина со странной просьбой – позаботиться о замороженном ребенке, который, к слову, был жив. Служители святилища приняли это за чудо, знак, посланный им их выдуманными богами, и несколькими поколениями заботились о мальчике. Мужчина появился впервые спустя такое количество времени, и, на этот раз, не один – с ним было ещё трое. Мальчик находился в хороших условиях. В помещении, где он лежал, стояли иконы, не угасали свечи, гулял аромат цветов и трав. Закрыв за мужчинами деревянную дверь, главная служительница святилища поклонилась им – когда её предки поведали ей об этом госте, она никак не поверила, но продолжала, лишь из уважения к ним, заботиться о мальчике. И какого было удивление её и всех остальных служителей, когда тот, о котором они знали лишь на словах предыдущего поколения, заявился к ним в один совершенно обычный день бесцеремонно. Немало их удивили одеяния гостей – они словно пришли на парад, а не на самую высшую точку континента. Служители единогласно признали – это чудо, сверхъестественные явления, и решили молчать, чтобы не потерять расположение своих богов. — Я сам его признал лишь недавно, — Морон ответил глухо. — И зачем же ты его прятал? — спросил Огрон действительно из интереса. — Так ещё и заморозил. Твоему сыну не один век, а на вид дашь от силы года два. Он за это время вполне мог бы стать полноценным мужчиной. — Я сожалею о том, как он родился, — Морон тяжело вздохнул, чем повергнул братьев в замешательство. — И чей же он? — поинтересовался Валтор. — За всю вечность у тебя были лишь двое женщин. Неужели его мать милая Иллирия, которую я на дух не переносил? Наши враги сделали благое дело, прикончив её, она не была тебе ровней, брат. — Не Иллирия его родила, — Морон не мог не усмехнуться. Братья же в ожидании на него уставились. — А Сара. Мгновенно наступила невероятно громкая тишина. Братья не могли сдержать искреннее удивление, а Морон лишь покачал головой, осознав, как глупо прозвучало его признание. Ему следовало подготовить почву, это он понял по их выражениям лиц. — Сара была твоей любовницей? — без капли наигранности изумился Валтор. — Когда ты успел, Морон? Мы бы непременно это заметили. — Ты предпочёл своей фее другую? Ты оказывается великолепный актер, брат, ты и твоя тайная пассия. Не подаете никакого виду, даже взглядом не обмениваетесь, а тут неожиданно выясняется, что у вас общий ребенок, прямо снег на голову, как любят выражаться люди. Чёрт, братец, ты превзошел самого себя... Осточертело быть самым невинным? — Огрон залился таким громким и искренним смехом, что остальные двое, приглашённых Мороном, невольно улыбнулись и повеселели. Но сказанное после Мороном выбило из-под их ног землю, заставив подавиться воздухом: — Я изнасиловал её. Вновь тишина – но уже более громкая, чем предыдущая. Морон, что явно сожалеет о своем поступке, взглянул не на братьев, а на ребёнка, которого до поры до времени считал ошибкой. Всадники Апокалипсиса же не могли понять, что вызвало у них большего шока – то, что сам Морон совершил такое преступление, которое они, как божества, не приветствуют в собственных созданиях; или то, что его жертвой стала Сара, милая Сара, выбравшая их на этой войне и доказавшая им непоколебимую лояльность много раз. Но, вопреки всему, ни у одного из них на лице не появляется осуждение – братья совместно совершали дела и похуже. — Мы можем узнать, за что? — Ризанд правильно поставил вопрос. Не почему, а именно за что. Им всем действительно интересно было узнать, чем же провинилась Сара в глазах Морона. — Ничем, и именно это меня и гложет, — чистосердечно признался Всадник Апокалипсиса. — Это было ошибка. Это произошло в моем дворце, бесчисленное количество лет назад. Мать, зная о моей особой любви к Джастинде, хотела утешить меня, и вместе с нею в мой дворец прибыла и Сара, ставшая компаньонкой матери. Она тоже решила выразить сочувствие, сказала, что Джастинда также выделяла меня среди других братьев. Я помню, как я испытал ярость: Сара все говорила и говорила, не замечая, как я боролся с самим собой, со своей темной стороной, злостью и яростью от несправедливости. Я велел ей уйти, но вместо этого она решила сжать мою ладонь, сказав, что даже божество нуждается в поддержке. И тогда внутри меня что-то оборвалось. Я больше не контролировал себя, божья сущность вырвалась наружу, а вместе с ним и истинный хаос. Я помню её крики, мольбы остановиться, слёзы и сдавленные всхлипы, но на это я разгневался ещё больше, сорвался на её теле. На следующий день она потеряла возможность ходить, и я был вынужден исправить это принудительно. Вопреки всему, она ничего не рассказала матери, а после поведала мне о том, что носит в утробе полубога. Я узнал об этом раньше неё, и понял, какую мерзость совершил. Братья внимательно слушали его исповедь, не перебивая, а после взглянули на безмятежное, спокойное личико мальчика, только тогда обнаруживая, что он чем-то действительно напоминал Сару. — Ты стёр ей память, не так ли? — негромко спросил Валтор. — Я взглянул в её глаза и увидел в них такую боль, что мне, божеству, стало плохо. Она не заслуживала такого зверства, и я знал это. Сара лишь хотела поддержать меня, но была изнасилована до отказа нижних конечностей. Я осознал, что являюсь чудовищем в её глазах, что я сам считаю себя таковым. И я не выдержал, вмешался вновь. Лишил её воспоминаний и внушил, что отец её ребёнка Деймон. Мать тоже так считала, поэтому неосознанно помогла мне убедить её во лжи. Я был готов отказаться от собственного сына ради того, чтобы искупить свою вину перед ней. И я сделал это, оставив это в тайне от всех. — Ты имеешь ввиду... — начал было Ризанд, как его перебили. — Да, — Морон понял, что хотел сказать его брат. — Сара воспроизвела на свет сына, и об этом узнала Джастинда. Уж она то знала, что это не ребёнок её подданного, Деймона, расставила все по полкам. Желая отомстить и мне, и предавшей её Саре, она подослала Деймона, чтобы тот убил его. И ему почти удалось умертвить его, сбросив с балкона, но мой сын благодаря сущности полубога сумел выжить. Я понял, что отныне он в опасности, и скрыл его дышащее тело. Мы опустили в землю пустой гроб, но только я был об этом осведомлён. Я заморозил собственного ребёнка, чтобы сохранить ему жизнь, и упрятал вдали от дома. Это сработало – Джастинда считает, что расправилась с моим сыном и, таким образом мне отомстила, я же не стал препятствовать ей так думать. И чтобы поддерживать эту ложь, я не навестил сына ни разу за прошедшее время – это мой второй визит. Братья, ошарашенные правдой, ответили не сразу. Маленький мальчик безупречной красоты спал крайне беззаботно, в тишине да покое. Его родная мать живёт с мыслью, что он прожил замечательную жизнь и давным давно умер седым стариком, не подозревая, что тот так и застыл в том облике, в которым был на момент «смерти» – двухлетнего несмышленного малыша. — Ты хочешь вернуть его? — спросил Огрон. — Аравис больше не беспокоит нас. Поэтому я решил раскрыть карты, — хмыкнул Морон. — Мой сын будет жить со мной, и я стану ему отцом, которого он заслуживает. Хватит и того времени, которое я провел вдали от него. — Сара, вероятно, будет счастлива, узнав правду о своём ребенке... — Нет, Ризанд, — Морон покачал головой. — Как бы я не сожалел о содеянном, позволить Саре заботиться о нем я не могу. Я знаю, что к ней вернулась память, но она по-прежнему не помнит мое к ней злодеяние. Я хочу, чтобы у нас Музой была полноценная семья. Моя драгоценная возлюбленная потеряла дочь, и, я полагаю, она сможет принять моего сына как родного. — Наша мать и Сара непременно узнают в этом ребенке того, кто якобы погиб много лет назад. Это вызовет замешательство и посеет хаос, ты так не думаешь? — предупредительно сказал Огрон. — Из-за полученной травмы и продолжительного, постоянного холода внешний вид моего сына стал несколько иным. У него была смуглая кожа, но сейчас, поглядите, она белоснежная. Единственное, что осталось у него от прежнего себя, это глаза. Мой сын стал лишь милее и очаровательнее, я понял это, когда только взглянул на него. Дети божеств безупречно красивы, наша мать была права. Мой мальчик похож на неземного ангела, который осветит нашу с Музой жизнь. — И ты принял окончательное решение, брат? — уточнил Валтор. — Да, — ответил Морон без промедления. — Уже давно. — В таком случае мы его поддержим, — за всех ответил Валтор, кивнув брату. *** Морон искренне верил в то, что настала пора появления нового поколения божеств. Обо всем этом говорило много фактов, тысячи мелких факторов, работающих как один единый механизм, отвечали за то, что в будущем произойдет – и, что самое главное, это было единственное, на что Всадники Апокалипсиса не могли повлиять. Их дети родятся и будут либо править с ними, либо заместо них – и этого Всадники Апокалипсиса предсказать не могли. У Высшего Творца на это свои планы, и Морон прекрасно знал, что его нынешняя задача это заботиться о своем продолжении, особенно тогда, когда он делает это только сейчас спустя столько лет. — У меня есть сын, моя мелодия. Ладонь Музы, что похлопывала Дени, зависла в воздухе. Она медленно переводит на него совершенно спокойный, ничего не выражающий, нечитаемый взгляд. Между ними тишина, но никакого напряжения не чувствуется, словно на подсознательном уровне фея готовилась к этому. — И ты это всё, чем ты мне ответишь? — негромко спросил Морон, вновь нарушая образовавшийся в помещении покой. — Если ты собираешься рассказать мне о своей любовнице, то, прошу, лучше промолчи, — Муза отвернулась от него, взглянула на Дени, чтобы не показывать влагу, стремительно появляющуюся в её глазах. — Не хочу разочароваться и в тебе. Морон слабо улыбнулся и покачал головой. Муза еле сдерживала всхлипы, рвущиеся наружу, но упрямо демонстрировала лишь стойкость, которой не было. У неё были потайные страхи, что Морон увлечется другой после её прерванной беременности, но, уверенная в своем возлюбленном, она отгоняла эти мысли и оставляла лишь веру в него. А сейчас эта вера медленно рушилась, и Муза ни физически, ни морально не была к этому достаточно готова. — Ему внешне два года, — продолжил Морон тем временем. — Но родился он ещё тогда, когда Джастинда была в изгнании. Ты можешь посчитать, сколько это лет. В самом деле, он старше тебя на несколько внушительных цифр, моя мелодия. Муза поджимает губы, еле сдерживая улыбку от облегчения. Оторвавшись от Дени, она поднимается с насиженного места и подходит к Морону размеренным шагом, кладя руку на его крепкое плечо и садясь на колени. Незамедлительно она ощущает тяжёлую ладонь на своей спине, вторую – на одном колене, поглаживающую в своем собственном темпе. Она берет его за лицо и заставляет смотреть на себя, а после оставляет лёгкий, практически невесомый поцелуй на его губах, мгновенно оторвавшись. — Ты хочешь, чтобы твой сын был рядом с тобой? — спрашивает она негромко. — Именно поэтому мне про него рассказал? — Я чувствую вину перед ним. Он часть моей семьи, и мне хотелось бы, чтобы ты приняла его как своего, — чистосердечно признался Всадник. — Это не твое обязательство, лишь мое желание. Я пойму, если ты не примешь его. — Он не заменит нам нашу дочь, Морон... — Не заменит, — согласился с ней мужчина. — Но он есть. Он дышит, и имеет право на хорошую жизнь вместе со своей семьей. Я не могу отнять у него то, что не было и не будет у нашей дочери. — Ты думаешь, мне удастся полюбить его? — с сомнениями, с тревогой спросила Муза. — Принять, как родного? — Кайя была сиротой в твоих глазах, но ты полюбила её с первого взгляда. Заботилась, как о своей собственной, и сейчас ты ее крестная мать. Я не думаю это, а знаю. И не потому, что это мое эгоистичное желание... — Морон взял её ладони в свои, и прикоснулся к ним губами, целуя. Он знал, что его любимую терзает беспокойство. — А потому, что в тебе много любви. Это знают немногие, но так оно есть. В тебе полно тепла и нежности к каждому, кто тебе близок и дорог, в тебе есть сострадание, и оно бесценно. Ты относишься с пониманием даже к тому, кто обидел тебя, хоть и не показываешь этого. И, что самое главное, ты хочешь, чтобы у нас была полноценная семья. Я знаю, мой сын тебе не родной. Он не станет тебе нашей дочерью, не встанет на её место. Ты будешь глядеть на него и понимать, что он – не она, и я готов к этому. И я не могу дать тебе душевное спокойствие, полное избавление от боли, но я всё же надеюсь, что ты полюбишь его своим большим добрым сердцем, примешь хотя бы потому, что он моя единственная надежда на лучшее будущее. А если нет, то я пойму тебя. Для меня ты ценнее и дороже всех и всего, ты – то, что я буду выбирать безоговорочно в любых ситуациях. Но не пользуйся этой моей слабостью, прошу тебя. Муза оставила поцелуй на его виске, прижавшись к нему всем телом. — Как зовут твоего сына, родной? Улыбку Морона, что расцвела на его губах, фея не увидела, но почувствовала. — Доран. *** Дорана, сына Морона, встречать вышло все семейство. Больше всех беспокоилась Муза. Это была их первая встреча с приёмным сыном, и она не знала, успешно ли всё пройдёт – примет ли он, а не она, их отношения? Подруги, чувствуя и видя, как волнуется фея музыки, находились рядом с ней, поддерживая и оказывая моральную помощь. На руках Блум – Дени, а Лейла держала Кайлани за ручку – обе малышки тоже своеобразно оказывали Музе поддержку. Афина, что стояла рядом с Сарой, улыбающейся и счастливой, находилась в приятном волнении, желая поскорее увидеть своего маленького внука. Музе это было в новинку. Встречать мальчика, которого вскоре будет звать своим сыном; познакомиться с ним поближе, заботиться о нем, стать матерью тому, кто свалился как снег на голову жарким летним днём. Ему два года – по меркам Музы он уже достаточно большой ребёнок – и пытаться ему объяснить, что отныне она его мать, задача не из лёгких. Фрейлины, что стояли позади всех, радовались не менее своих хозяев, тихо-тихо переговариваясь и хихикая. Они уже дали Дорану милое, на их взгляд, прозвище – «маленький господин». — Семейство пополняется, — довольным котом протянул Огрон, усмехнувшись. — Мы становимся похожи на греческих богов из людской мифологии, не так ли? — Вы читали про них? — мгновенно отзывается Блум, покачивая никак не засыпающую Дени. Видимо, и она хочет встретить своего брата. — Я думала, вы не вмешиваетесь в людские фантазии. Они очень популярны на Земле. — Разумеется, нам интересно, — хмыкнул Огрон. — Любопытно узнать, кого к нам преписывают. Это была наша тайна, братья, но я вынужден рассказать о ней: мы даже выбирали для себя альтернативы. Вот я, к примеру, Арес – бог войны. Морон – Дионис, как человечишка не может без вина вечер скоротать. А Ризанд вообще в честь Аида, своего прототипа, коня назвал. Мы с братьями два дня просмеялись. Феи, кроме Музы, и Сара негромко засмеялись. Афина лишь улыбнулась и покачала головой – Всадники Апокалипсиса в её глазах по-прежнему её маленькие дети. — Заткнись, брат, — с недовольством отозвался Ризанд. — Не тебе о секретах разбрасываться, если я открою рот, то ты без стыда взор больше не поднимешь. Огрон хотел было ответить очередной колкостью, как их останавливает Валтор одним взмахом руки. — Тише, братья, — пресекает он дальнейшую перепалку. — Они здесь. Морон явился неожиданно, словно образовался прямо в воздухе. Портал позади него, темный и искрящийся, исчез мгновенно. На крепких руках Морона маленький, совершенно хрупкий мальчик, кажущийся крошечным на фоне своего внушительно выглядящего отца. Испуганный, ничего не понимающий, совсем потерянный смотрел большими глазами-бусинами на большое скопление людей, а нижняя губа его дрожала то ли от страха, то ли от холода, что медленно покидал его тельце. Он был похож на своего отца, словно сам Морон в этом возрасте. Пока все улыбались, Афина нахмурилась, внимательно оглядывая внука с ног до головы. А после призадумалась – словно мысленно что-то обдумывала, взвешивала, сопоставила места и хронологию. Но, вероятно, не найдя логического объяснения своим догадкам, не прощупав основу и объяснение своих сомнений, успокоилась, доверилась всему происходящему и вновь улыбнулась, на этот раз шире, легче. — Позвольте мне представить вам мне моего сына, наследника, мое продолжение, — начал Морон торжественно. — Ваш новый властелин – Доран. Фрейлины, стражники и Сара поклонились с глубоким почтением, низко опустив головы. Вопреки своим представлениям, Муза не подошла ближе, не протянула руку мальчику, не произнесла ни единого слова. Лишь смотрела на него, изучала, ловила каждую эмоцию, проскальзывающую на его лице. Она не почувствовала тепла как по щелчку пальцев, не воспламенилась искренней к нему любовью, не ощутила себя окрылённой своей новой ролью в его жизни. Муза побоялась первой подойти к нему, прижать к себе. Вдруг он оттолкнет её? Или, ещё хуже, заплачет, спрячет личико в отцовских одеяниях? Этого фея допустить не могла, оставшись стоять на месте. Подруги, поняв её душевные терзания, промолчали – Стелла положила руку ей на плечо, а Флора ободряюще улыбнулась, словно немо говоря: «у вас всё в будущем». Морон поставил сына на ноги, и двухлетний малыш с уверенностью стоял на своих двух. Благодаря своей сущности полубога, он развивался гораздо быстрее, чем обычные дети. Единственное, чем не могли похвастаться дети-полубоги – растут они медленно, ибо требуется много времени на то, чтобы обе сущности ребенка обрели полную гармонию и баланс между собой. А чтобы контролировать их, ребенок должен прилагать максимальные усилия, что непременно отразится на его физических данных и внешнем виде. — Иди к бабушке, мой милый! — воскликнула мягко Афина, раскинув объятия. — Или ты хочешь познакомиться со своей маленькой сестрой? Но, несмотря на зазывания нимфы, Доран не сдвигается с места, пристально осматривая всех присутствующих. Его детский взор, который неожиданно становится таким зрелым, останавливается на лишь одной персоне, что мгновенно привлекает его внимание. Милое лицо озаряет улыбка, отцовские глазки заблестели. Он, уверенно шагнув вперёд, проходит мимо Афины и фей, которые ожидали, что мальчик направляется к ним. Доран издает некий радостный звук и вцепляется в ноги Сары, своей истинной матери. Та, что вынашивала его семь месяцев, та, что родила его с невероятными трудностями, и та, что два года заботилась о нем как о самом ценном. Словно узнав её, чувствуя на подсознательном уровне свою родную мать, он прильнул к ней, ища, как много лет назад, любви, ласки и тепла. Сара опешила, не зная, как отреагировать. Она и не думала, что маленький Доран направлялся к ней, не могла понять, почему он обнимает её ноги и просится на руки. Но внутри неё что-то дрогнуло, она почувствовала это мгновенно. Давно забытое чувство, такое болезненное, но родное, близкое к сердцу. Она даже и не подозревала, что это ее биологический сын, давно усопшее материнское сердце не узнало родную плоть и кровь. Сара вспомнила своего, как она знает, покойного сына, только и всего. Он напомнил ей его, он так на него похож. Лишь это заставило Сару вздрогнуть, рвано вздохнуть. Доран – сын Морона от Иллирии, а не от неё. Она и мысли не допустила о их родстве, не заметив, как мгновенно поменялось выражение лица Всадников Апокалипсиса. — Ты такой милый малыш, — Сара всё же улыбнулась ему. — Я понравилась тебе? Но Сара не взяла его на руки. Она знала, что для Музы важно наладить коммуникацию с этим ребенком, поэтому не хотела, чтобы он привязывался к ней. Всё же, Сара – опекун и защитник Дени, а не Дорана. К тому же, внезапная тоска по собственному сыну не позволила бы дать ласку и любовь другому ребенку, даже если это он на самом деле и есть. И тогда Сара оттолкнула его. Мягко, ненавязчиво, но с ощутимым нажимом, давлением, который Доран почувствовал. Малыш нахмурился, уставился на неё с такой обидой, что Сара невольно поджала губы, опустила голову. Он смотрел на неё с непониманием, с разочарованием, что были так несвойственны на детском личике. Доран глядел на неё как на предателя, нижняя его губа мелко задрожала. Морон, расценив ситуацию, спохватился молниеносно – подлетел к сыну, поднял на руки, обнял и приласкал, успокаивая. Сара посмотрела на него с благодарностью, и Морон кивнул ей, молча давая понять что всё в порядке. Он был доволен этим её поступком, но вслух этого, разумеется, не сказал. Даже скрыл улыбку, радуясь тому, что Дорану теперь будет легче принять другую мать. — Ты хочешь познакомиться со своей милой сестрой, сын? — спрашивает Морон мягким голосом. Он приближается к Блум, и та идёт навстречу с широкой улыбкой, поудобнее устроив Дени на своих руках. — Её зовут Линденель, и отныне она твое доверенное плечо на всю оставшуюся вечность. Ты, Линденель и твоя ещё одна сестра, что ещё не увидела свет, будете расти вместе, твой отец и дяди обеспечат это. Ты должен будешь защищать и оберегать своих маленьких сестер, ведь ты совсем скоро станешь большим и сильным, настоящим мужчиной... — Моя дочь будет не менее сильной, чем твой сын, — Валтор не мог не вмешаться. Блум не сдержала смех с вид недовольного мужчины, Афина и феи переглянулись с не менее широкими улыбками. — К тому же, у неё есть отец. — Мой сын превзойдет тебя, брат, ты ещё это увидишь, — Морон горделиво приподнял мальчика на руках. — Он станет достойным полубогом, вне всяких сомнений, — Валтор на этот раз согласился, улыбнувшись краями губ. — Он ведь племянник своего дяди. Все, кроме Музы и фрейлин, рассмеялись. Доран же, не имея дела до всеобщего веселья, был занят разглядыванием своей младшей сестры. В какой-то момент он попросился встать на свои ноги, и отец отпустил его, поправив одежду. Мальчик останавливается возле феи света, поднимает свои большие милые глаза и вскидывает крохотные ручки вверх, словно пытаясь до чего-то дотянуться. Но в силу своего роста он не может осуществить задуманное, из-за чего он расстраивается, готовясь вот вот заплакать. К его же счастью, Стелла сама опускается перед ним на колени, беря его ладошки в свои. — Что ты хочешь, милый? — спрашивает она ласково. Этот мальчик симпатизировал ей, понравился с первой минуты, что вполне ожидаемо. Она относилась к Морону теплее всех остальных, искренне уважала его, восхищалась его характером, нравом, манерой поведения. И как при таком раскладе можно не любить Дорана, его маленькую, но уже такую явную копию? За все прошедшее время Доран не произнес ни слова, из-за чего все предположили о том, что он не умеет говорить. Так и было – сын Морона доносил свои эмоции и мысли не словами, а касаниями и, как показалось на миг Стелле, взглядом. Словно таким образом он общался, говорил с ними, рассказывал о своих чувствах. И даже сейчас – Доран не издаёт и звука, но пальчиками прикасается к животу феи, расплываясь в милейшей улыбке. Он почувствовал свою младшую сестру, захотел дотронуться до неё, быть может, уже ощущал их связь, силу их родства. Стелла на это лишь улыбнулась – впрочем, улыбку не сдержал никто. — Он чудо, сын мой, — говорит Афина Морону негромко. — Я знаю, матушка, — отвечает ей Всадник таким же тоном. — Он дал мне познать радость отцовства. Я чувствую, что могу пойти на все ради него, и это чувство пугает меня. — Не бойся, милый. Это чувство испытывают все родители, искренне ждавшие своих детей. Я чувствовала тоже самое, когда растила вас пятерых, и продолжаю чувствовать до сих пор. Отец и мать готовы на все, чтобы их дети были здоровы, счастливы и вне опасности, — Афина нежно улыбнулась, глядя на то, как Доран постепенно привыкает к окружающим его новым лицам. — Я скажу это не потому, что ты мой ребенок, а потому, что так и есть: в Доране нет ничего от его матери. Вот к примеру, у Линденель глаза Блум. У нас с Иллирией были теплые отношения, ты знаешь. Твоя возлюбленная испустила последний выдох на моих руках, и я сама же и похоронила её. Но сейчас, смотря на вашего сына, я не могу ничего найти, что напомнило бы мне её. Скажи мне, дорогой, Иллирия действительно мать Дорана? — Афина смотрела на сына пытливо, пронзительно, словно пыталась прочесть правду в глазах напротив. Но Морон не дрогнул, не подал никакого виду, сохранил беспристрастное, невозмутимое выражение лица. — Я не падок к женщинам, не питаю к ним слабину, ты ведь знаешь, матушка. Я не интересовался никем, кроме Иллирии. А после рождения Музы – никем, кроме неё. Поэтому можешь быть спокойна, матушка, Иллирия мать Дорана. — Я верю тебе, сын мой, но в моей голове это попросту не укладывается, — Афина тяжело вздохнула, покачала головой. — Я никогда не видела Лиру беременной, ты не говорил мне о её положении. Даже при смерти она не вспомнила о своем ребенке, говорила только о тебе... — Она была беременна им, — солгал Морон, слегка нахмурившись. Убеждать мать становилось всё труднее. — И я спас своего ребенка. Поселил далеко, его растили служители одного святилища. А после, когда война начала принимать обороты, заморозил его, чтобы Джастинда не могла узнать о нем и нанести вред с целью отомстить мне. А сейчас, когда и Аравис, и Джастинды больше нет, я привел Дорана в безопасную среду, чтобы он был со своей семьей как того и заслуживает... — Но если ты спас своего сына... — перебила его нимфа, развернувшись к нему всем корпусом. — то почему точно также не спас свою дочь? — Я выбрал Музу, матушка, — на этот раз в словах и голосе Всадника Апокалипсиса не было ни капли лжи. Он говорил правду, и его мать поняла это по тону, по его выражению лица, глазами. — И я всегда буду выбирать только её. Афина понимающе улыбнулась и похлопала мужчину по плечу ободряюще. Морон этими словами окончательно убедил мать в их гнусную ложь, в тщательно спланированную игру, которую намеревался продолжать до бесконечности, если то потребуется. Это его вторая ложь – первая заключается в том, что Аравис просто отступила, а не уже наверняка поработила Магическое Измерение. Морон прекрасно знал, что такая честная душа, как Муза, вне сомнений, вернула бы Дорана его законной матери, и не простила бы ему насилие над ней. Вдобавок, она потребовала бы возвратиться в свой родной дом, где выступит против Аравис и, если не погибнет, то непременно пострадает. Морон не мог этого допустить. Всё, что он хочет, и всё, ради чего он это делает, это семья. Счастливая семья. Всадники Апокалипсиса готовы на всё, чтобы сохранить светлое будущее их отныне полноценной семьи. *** Этой ночью всё изменилось. Морон присоединился к совещанию братьев самым последним – Доран не хотел его спускать с поле зрения, и согласился отпустить отца лишь тогда, когда Блум принесла Линденель. В этом совещании братьев не присутствовал никто, кроме них – ни ничего не подозревающие феи, ни их мать, давшая бы мудрый совет, ни их слуги, стоявшие бы неподвижно позади них. В зале совета за деревянным столом собрались братья, Всадники Апокалипсиса, которых объединял ещё и тайна. Эту тайну они вознамерились скрывать до тех пор, пока не открыть правду не станет невозможным. Их души не оставило чувство плохого предзнаменования, что и сподвигло их принять одно окончательное решение совместно – впрочем, как то они делали всегда. Никто не знал, что обсуждали Всадники Апокалипсиса, но после их совещания произошли масштабные изменения. Не проронив ни слова, не отчитываясь ни перед кем, Всадники Апокалипсиса начали шумную, глобальную реформу, перемены, которые не удивили, а шокировали фей. Стелла вот было готовилась вернуться в свой дворец, окончательно выздоровев, а Флора уже собрала своих фрейлин возле телепорта, как Фридрих остановил их, объяснив это пожеланием его господинов. Феи, Афина и Сара переглядывались с непониманием, но найти ответы на свои вопросы не смогли – было лишь ясно то, что властелины этого мира затеяли тотальное преображение их домов. В какой-то момент Фридрих, Джон, Грэхем и маги Огрона начали выселять всех из дворца. Блум прижимала к себе свою дочь, а Муза так и не смогла подобраться к Дорану. Мальчика взяла Афина, к которой он успел привязаться. Тень вывел всех слуг, отделил их всех максимально от Дворца Ночи. Тогда то они их и увидели – Всадников Апокалипсиса. Четверо мужчин, окутанные ослепительным светом, содрогали земли, переворачивали округу, словно игрались с тем, что сами и создали. Из их тел и рук лился свет подобно кристально чистой воде, возник шторм, что, будто бы живой, не касался владычиц и жителей дворца. Они терялись в этом бесконечном сиянии, потоке божественной магии. Послышался оглушительный грохот, словно разбились за раз тысячи кирпичей, словно некий всемогущий толкнул пальцем каменный замок, разбившийся на несколько тяжёлых кусков. Этот шум заставил Дени заплакать, а Дорана прижать ручки к ушам. Всадники Апокалипсиса прекрасно слышали плач детей сквозь глубокого гула, но не переставали кружить над дворцом, отдаваясь ярким мерцанием где-то далеко. Раздался раскат, а после ещё один, затем и второй – и тогда, когда казалось бы это никогда не прекратится, всё затихло резко, словно ничего и не было. Теперь вместо Дворца Ночи стоял единый организм. Это была невообразимая конструкция. Дома Всадников Апокалипсиса, что были расположены друг от друга, теперь соединились, образовывая один единственный дворец, небывало величественный настолько, что каждый, кто увидел бы эту конструкцию, принял бы это за первое чудо света. Это был их дом – дом Всадников Апокалипсиса, который человечество не может представить. Центральный дворец – дом Первого Всадника Апокалипсиса, как лидера. Это тёмный дворец теперь согревает огонь дракона, принадлежащий Блум, это ядро всей структуры. Он соединяет все части — как сердце, от которого расходятся артерии. Дальше — боковые дворцы. Слева и справа от главного, будто крылья венценосного гиганта, выросли два больших крыла. Один — светлый, отличающийся своим великолепием, с превосходным внешним видом – Дворец Ночи. Второй — мрачный, тёмный, строгий, который становится чище и уютнее благодаря цветам и растениям его хозяйки – Дворец Крови. Затем — верхний дворец. Он стоял над центральным как корона над головой великолепного короля. Его шпили пронзали облака, а балконы словно парили, не касаясь земли. Это было Дворец Смерти, хозяйка которого теперь могла смотреть и общаться с небесными телами ещё ближе, могла дотянуться до них, коснуться руками. Верхушка дворца частично скрывалась в облаках, что, несомненно, даровало неземной вид – ночью, когда небосвод станет открытым, Стелла может любоваться звёздами и разговаривать с ними. И наконец — нижний, пятый. Подземелья, заключённые глубоко в недрах земли, служащие запасным пристанищем. Там имелись тюрьмы, тайные проходы, полноценный лабиринт. У Джастинды тоже был дворец, как у братьев – это он, символизирующий о том, что она находится под ногами братьев. Говорящий о том, что братья одолели её и теперь нависают над ней, заключённой в земли, свысока. Когда все пять частей слились воедино, перед миром предстал Великий Дворец Всадников Апокалипсиса, чьи масштабы сложно вообразить — живой организм из камня, магии и воли. Он парил, дышал, пульсировал энергией, объединял в себе могущество и господство всех Всадников Апокалипсиса. Снаружи он казался непоколебимой горой, окутанной светом, и изнутри был полон силы. Сады, что имели их дворцы, сохранились. Они тоже словно слились в одно целое, успешно между собой гармонируя. Словно Всадники Апокалипсиса, ничего не меняя, лишь вшили четыре дворца друг в друга, а то, что их окружало, соединили в единое. Феям Всадники Апокалипсиса это объяснили лишь тем, что так они укрепят защиту своих дворцов и смогут править с одного расположения, что, по их словам, невероятно удобно. В их убедительную ложь поверили все, даже мать, что взрастила их. Но на самом деле, они обсуждали не правление и господство, а то, как предоставить Линденель, их единственной надежде, полную защиту. Она будет находится в сердцевине дворца, а значит, её отец и дяди могли защищать её со всех сторон, предоставляя полную безопасность. Это была основная причина – Всадники Апокалипсиса по-прежнему не доверяли ни Аравис, ни её матери, в глубине души понимая, что они в какой-то момент вновь поднимут восстание. Ризанду, как проводнику и покровителю мёртвых, именуемому как Смерть, легче поддерживать связь с высшим миром из-за расположения своего дворца – в самом верху. Чтобы пройти в Дворец Смерти, Ризанд соорудил специальную подъемную, подвижную шахту, что за считанные секунды доставила бы жителей других дворцов на самый верхний. Те трое, что расположены внизу, были соединены меж собой специальными арками, символизирующие вход и выход – жители могли свободно передвигаться из одного в другой, лишь пройдя через одну единственную арку. А в подземелья спускалась такая же шахта, что покоилась во Дворце Смерти – но использоваться она будет, разумеется, лишь в случаях необходимости. А после Всадники Апокалипсиса затеяли сортировку слуг. После предательства Каденс они осознали, что не имеют доверия даже к собственным созданиям – те, поддавшись человеческим порокам, пойдут даже против своих богов. Особенно строг был Валтор, дочерью которого была их единственная надежда, спасительница от бездны боли и зла. Условие Всадников было довольно простым – выпить флакон яда, что убивает долго и мучительно, без раздумий, за своих хозяев. Джон выпил яд за мгновенье за своих Создателей и потребовал, если они не доверяют ему, дополнительный флакон; маги Огрона смогли лишь переглянуться, но всё же опустошили бутылёк; Фридрих тяжело вздохнул и поднёс яд к губам; Тень сказал, что несмотря на то, что он предал Первого Всадника Апокалипсиса однажды, то второй раз он, получив урок, не сделает этого даже под угрозой смерти, и залпом залил яд в рот. Из мужчин-слуг замялся лишь Грэхем и, испугавшись смерти, отказался даже притронуться к яду, чем разочаровал своего господина. Однако он рьяно клялся, что не совершить ничего, что может разгневать своего властелина – Ризанд же, несмотря на мольбы, уже принял решение. И даже уговоры Стеллы о том, что он мог бы осчастливить Лианну, не подействовали на него – Ризанд знал, что Грэхем, не сумевший выпить яд, не пожертвует, если понадобится, жизнью ради его жены и ребенка. Грэхему он дал возможность лишь попрощаться со Стеллой, Лианной и Джоном, а после стёр всю память о его годах службы во Дворце Смерти, о своей истинной личности, обо всём, что касается всего божественного. Наградив сундуком золота и вселив в него ложные воспоминания о том, что он служил разнорабочим в очередном богатом поместье, Ризанд в тот же день поручил Джону отослать его на родину. Повернувшись к Лианне, Всадник Апокалипсиса спросил, хочет ли та последовать за человеком, который согревал в себе любовь к ней. Та наотрез отказалась, объяснив это тем, что у них никогда и не могло быть счастливого конца. После проверку начали проходить служанки, избежала этого процесса лишь Сара, что являлась единственной фрейлиной Блум и опекуном Линденель. Хейзел расплакалась, но флакон поднесла к губам, Офелия же уверенно заявила, что если её сестра Роуз отдала жизнь служению богам, то и она того сделает; Мелани, у которой была лишь мать, прошептала что идёт к ней, а Тереза слёзно просила Морона заботиться о своей госпоже, ибо смысл существования фрейлины, у которой никого больше не было, заключался лишь в этом – заботе о своей семье, коей являлась Муза и её подруги-фрейлины; Софи, отличавшаяся своей непоколебимой верностью, четкими принципами и стойкостью, без раздумий выпила отраву, Одетт, от которой отреклась вся семья, и которая искренне привязалась к Стелле, не отстала от Софи и последовала её примеру, Лианна же лишь улыбнулась и произнесла, что её преданность и чувство долга не может сломить даже божество, пала третьей и последней из фрейлин Стеллы. Таким образом, все фрейлины прошли проверку, и очнулись уже в своих покоях. Других слуг – рабочих, поваров, садовников, целителей – оставили только из-за того, что они не знали истинную сущность своих владык. О перестановке дворцов им стерли память, уверив в то, что они всегда служили в едином, величественном, одном дворце. В новые обязанности Гантлоса и Думана входило тотальное контролирование их передвижений во всем образовавшимся владениям, впрочем, это делалось лишь для более совершенной установки безопасности – эти безобидные слуги и раньше ничем не привлекали внимание, добросовестно выполняя работу. К новому дому его жильцы привыкли довольно быстро. Феи потратили полдня на изучение конструкции, в то время как фрейлины спали и восстанавливали силы в своих комнатах. За это время Муза так и не подошла к Дорану, а мальчик, казалось бы, даже не обращал на неё внимание, увлеченный играми с Кайлани. И лишь тогда, когда наступила ночь, Муза поняла – назад дороги нет. — Мисс, — Мелани мягко улыбнулась. — Ваш чай. В их с Мороном покоях светло благодаря излюбленным свечам и лунному свету, что проскальзывал в помещение через открытую террасу. Муза сидела на краю кровати, задумчивая и полностью ушедшая в свои мысли. Мелани поставила поднос с ароматным, дымящимся напитком на небольшой столик перед феей, тем самым обращая её внимание. — Думаете о маленьком господине? — спрашивает Мелани с улыбкой. — Не могу понять, как подступиться к нему, — Муза устало потерла переносицу. — Для Морона это важно, и только поэтому я собираюсь сделать это. — Сделать что? — Принять его, — Муза покачала головой, тяжело вздохнула, но к чаю не притронулась. — У меня был на это целый день, и Морон с нетерпением ждёт того, что мы полюбим друг друга. Но меня не покидает чувство, что я предаю свою дочь. Заменяю её Дораном, словно пытаюсь забыть. Как представлю то, как она на меня обижена, внутри у меня всё переворачивается... Мне кажется, что я не смогу, Мелани. — Ваши страхи оправданы, мисс, — вопреки её ожиданиям, фрейлина не осуждает её, а лишь кладёт руку на плечо в ободряющем жесте. — Невозможно полюбить кого-то за считанные минуты по чьей-то указке. Но я уверена, маленькая госпожа на вас не обижается. Это ведь её старший брат, она лишь будет рада, если вы станете близки как мать и сын. Это может быть сложно, и произойти не сразу, но, уверяю вас, он просто чудо. Если вас это успокоит, то он – вылитый властелин, а если даже у него есть что-то от биологической матери, то это пока не так заметно. — Я рада, что ты понимаешь меня, — Муза накрыла ладонь Мелани своей. — Моя семья понимает меня, не давит, чему я безмерно благодарна. Никто не осуждает меня, и это многое значит для меня. — Потому что, ваша семья только окрепла, расцвела, — Мелани мечтательно вздохнула. — У вас есть всё, миледи. Мы, ваши подруги, наш достопочтенный лорд, нимфа Афина, заменившая родителя. И для полной картины вам не хватает маленького чуда, который ждёт от вас теплы и ласки. Никто, даже божества, не выживут без матери. Даже наши великие Создатели находились под защитой и опекой нимфы Афины. У маленького господина много заступников, но никто не будет так волноваться о нем, как его мать. Он потерян, не знает, к кому прибежать, когда больно, страшно или грустно. И если вы дадите ему ощутить это чувство защищённости и любви, станете ему материнской фигурой, то, мисс, я уверена, не будет никого счастливее вас двоих. Он и без того лишился одной, так прижмите же его к груди. Муза слушала свою фрейлину внимательно и задумчиво, незамедлительно осознавая, что каждое её слово имеет смысл. Фея поднимает глаза на улыбающуюся девушку, что помогла ей разобраться в своих страхах, и не может с благодарностью сжать её ладонь, глубоко вздыхая. — Когда ты стала такой мудрой, Мелани? — Муза тихо рассмеялась. В такие моменты она осознает, как сильно скучала по своим милым фрейлинам. Вспоминает, как враждебно относилась к этим чудесным девушкам в первые дни своего пребывания в Тессерисе, не подозревая, что они займут незаменимые места в её жизни и сердце. И понимает, как сильно ощущается отсутствие Роуз, которая наверняка нянчит её прелестную дочь на небесах и распивает чай вместе с Ванин. — Я говорю вам это не от ума и разума, мисс, — произнесла Мелани. — Мои слова исходят из моего сердца. А сердца никогда не ошибаются – это всё, что нужно знать в этой жизни. В это время подоспела и Тереза. На её руках – Доран, что играется с плюшевым мишкой, созданным Флорой. Мальчик в любопытстве оглядывается вокруг, изучая помещение, а после несмело топчется на месте, как только Тереза ставит его на ноги. Он застенчиво сжимает подолы её платья, скрывая в них личико, и крепко прижимает к себе игрушку. Мелани кивает подруге, и вдвоем они решают оставить фею с ребенком, чтобы те смогли поближе познакомиться друг с другом наедине и в спокойной обстановке. Тереза мягко высвобождает низы своей одежды из хватки мальчика, и, не смотря на его непонимающее хмурое выражение лица, вместе с Мелани выходят прочь из покоев, решив провести некоторое время на кухне. Доран потерян, Муза видит это. Она потеряна тоже, но не показывает этого. Мальчик смотрит на неё с недоверием, сжимает пальчиками игрушку, словно цепляясь за неё. И Муза, смотря на совершенно потерянного ребенка, понимает – пора. Кто, если не она? Когда, если не сейчас? — Иди ко мне, Доран, — она опускается на колени, чтобы быть с ним на одном уровне. Мальчик отрицательно качает головой, поджимая губки. — Ну же, иди. Не бойся, я лишь хочу познакомиться с тобой поближе. Доран шагает к ней навстречу, останавливается в нескольких сантиметрах. Муза видит в больших глазах мальчика недоверие, смешанное с любопытством. Он изучает её, вероятно, чувствует ауру, исходящую от неё. Она теплая, светлая и запоминающая – Доран не боится её, но, как кажется фее, не ощущает себя в достаточном комфорте рядом с ней. Она намерена это исправить – по-крайней мере, ради Морона. — Ты очаровательный малыш, Доран, — Муза мягко ему улыбается, аккуратно кладя ладонь ему на спину. — Но пугливый и часто потерянный. Это можно понять, ты вероятно испытал глубокий шок. Я знаю, какого это – быть без мамы. Больно, страшно, одиноко. И я хочу помочь тебе, милый. Доран смотрит на неё так, словно все понимает. В его глазах – недетская зрелость, будто бы он знает, что от него хотят. — Ты потерял маму, а я – свою дочь. Мы с тобой остались совсем одни, так давай позаботимся друг о друге, хорошо? Я хочу, чтобы ты доверял мне. Я попытаюсь занять место твоей родной мамы, и только тебе решать, смогу ли я или нет, — она уже более смело погладила его по волосам, такие же, как у его отца. — Покажешь мне свою игрушку? Какой он прелестный. Твоя тетя Флора, кажется, постаралась на славу. Доран улыбнулся широко, в его глазах мелькнула искренняя радость. Он вручил своего маленького компаньона Музе и взглянул на неё, вычитывая каждую эмоцию, проскальзывающую на её лице. Муза лишь улыбнулась так же, как и он ей; а после, отложив подарок Флоры на кровать, взяла мальчика за ладошки и внимательно всмотрелась в его глаза. — Мы могли бы быть друзьями, милый, — Муза смотрит на него с надеждой, чувствуя, как внутри все замирает в ожидании. — Хочешь быть моим другом? Доран активно закивал головой, и из груди Музы вырвался выдох облегчения. Она, не сдержавшись, расплакалась, и в порыве эмоции прижала мальчика руками крепко к себе, обнимая уже своего ребёнка. Внутри у неё всё перевернулось с ног на голову, и хоть всепоглощающей любви Муза пока не испытывала, она знала, что у них всё только впереди. Фея была готова заботиться об этом потерянном мальчике как о своей родной плоти и крови – и это говорило о многом. А через несколько часов Доран уже спал в её объятиях убаюканный колыбельной Ванин, слушая красивейший голос своей матери и биение её сердца, смешанный с звуками её дыхания. И в тот момент мальчик впервые за долгое время почувствовал себя в безопасности, а Муза, прижимая его к себе, осознает, что она способна на искреннюю, чистую любовь, которую хватит на двоих. *** Лейла давно позабыла, что значит крепкий и здоровый сон. С тех пор, как началась война за Магическое Измерение, она перестала высыпаться и часто просыпалась в холодном поту от ночных кошмаров. Даже то, что целый день она упорно тренировалась и истребляла монстров Пятой Всадницы на очередной бойне за какую-то местность, она всё равно подолгу ворочалась в постели, не смыкая глаз. А когда сон все же наступал, Лейла видела страшные сны – в них тоже разворачивались битвы, в которых непременно погибал кто-то из её близких. В последний раз это была нимфа Афина. Она благодарила всех святых за то, что сон у её дочери был не чуткий и долгий. У неё не было помощниц или служанок, то, что она близкий друг владычиц этого мира, никаких привилегий ей не дало – за дочерью ответственна лишь она сама. Но покои её находились в Дворце Ночи, что радовало фею – Мелани и Тереза души не чаяли в Кайлани, о которой в прошлом заботились, и в течение дня часто забирали её у матери понянчиться. И сейчас, смотря на спящую в своей кроватке дочь, Лейла понимает, что сегодняшней ночью уснуть не сможет. Строго наказав страже оберегать её покои, в которых мирно посапывала Кайлани, Лейла обернула вокруг себя шерстяную шаль и вышла на свежий воздух развеяться. Ближайшая терраса пустует, в такое время слугам перемещаться запрещено. Обитатели дворца наверняка видели третий сон, Лейла же им глубоко завидует. Она и не помнит, когда в последний раз просыпалась бодрой и отдохнувшей – это было давно позабытое чувство. Она боялась покидать этот мир и давать волю сновидениям. Они перестали быть сладкими и хорошими, и никакие целебные методы ей не помогали, словно это было её наказание за те греха, которых Лейла случайно и специально совершила. Фея села на темный, холодный камень, лбом уперлась в высокую, массивную колонну, и глубоко вздохнула, вбирая в лёгкие свежий ночной воздух. Луна и звёзды освещали владения Всадников Апокалипсиса этой ночью небывало светло, и Лейла подставила лицо под этот свет, наслаждаясь покоем, что у неё есть. Она не боится монстров, что могут выскочить из темноты, у неё нет сил волноваться о чем-то — Лейла устала. Очень устала. А спасительный и оздоровительный сон будто бы специально к ней не шёл, пытая вновь и вновь. Она опустила босые ноги в прохладную траву, в удовольствии прикрыла глаза. Шаль приятно согревала тело, а ветер, еле еле ощутимый, трепал её волосы, запутывая их. Ей так хорошо сейчас, что даже проблемы с бессонницей отходят на второй план. Лейле давно пришло осознание того, что она любит тишину. Она поняла это, когда Кайлани замолкала после долгого плача; или когда всё затихало на поле кровавой битвы в Магическом Измерении. Лейла приходит на эту террасу почти каждую ночь. Так она восстанавливается, таким образом она набирает силы, позволяющие ей улыбаться и смеяться завтрашним днём. Но именно сегодня её планам не суждено сбыться. Её спокойствие внезапно, совсем неожиданно, и так неправильно нарушают – раздаётся резкий звук тяжёлых шагов, который Лейла не услышала занявшись своими думами. Перед её взором предстаёт никто иной, как Тень – тот смотрит на неё с лёгким удивлением, с изогнутой бровью. — Леди Лейла, — он не кланяется, но приветственно, и, скорее, почтительно склоняет голову. От прозвучавшего голоса Лейла морщится, привыкшая к любимой тишине. — Прошу прощения, если потревожил. — Всё хорошо, — её голос негромкий, слегка хриплый от долгого молчания. — Не смею вас задерживать. — На самом деле, — Тень неловко улыбнулся. — Я искал место, где мог бы побыть в тишине и разобраться в своих мыслях. Полагаю, я его нашёл. — Как видите, оно занято, — Лейла отвернулась от слуги Валтора, демонстрируя максимальную незаинтересованность в продолжении пустого, на её взгляд, разговора. Тень это понял, но, вопреки её открытым намёкам, уходить не спешил. — Почему бы вам не побыть в тишине в собственных покоях? Они, к слову, на другом конце дворца. — Я больше не вижу смысла проводить время в одиночестве. Если вы не против, то я бы хотел побыть в вашей компании. — Причина? — Лейла не сдерживает смешок. — Вместе веселее. Тень не дожидается разрешения. Присев в нескольких сантиметрах от Лейлы, он своевольно вытягивает ноги вперёд и устремляет взор вверх, на прекрасную луну. Между ними гробовое молчание, покой, который вновь возвращается. Он, казалось бы, никого не волнует – Лейла занята собственными мыслями, может даже душевными терзаниями, а Тень лишь наслаждается чужой компанией, что сейчас кажется такой привлекательной. На террасе лишь они двое, под яркими звёздами и покровительницей-луной; ветер играет с их волосами и лицами, отдалённые звуки ночных птиц и сверчков ласкают слух, вовсе не напрягая. В такой обстановке Лейла даже забывает о чужом присутствии, пока в какой-то момент Тень не даёт о себе знать. Его молчания хватило на десять минут. — Не спится? Лейла тяжело вздыхает. Она понимает – завтра она улыбаться и смеяться точно не станет. — Да. Тень понятливо кивает. — От Ламии нет никаких вестей? И тогда понятливо кивает уже Лейла. Вот почему Тень предпочел не уходить и составить ей компанию. Видимо, шёл по своим делам, увидел одиноко скучающую фею, быстро сообразил сочинить небылицу и выведать у неё о своей давней любимой. И «побыть в тишине », и «разобраться в мыслях» значило лишь одно – Ламия. Та, которая по-прежнему не даёт ему покоя, та, которая наверняка лишила его сна, чтобы тот мучился подобно Лейле. — Простите, леди Лейла, — Тень виновато опустил голову. — Я должен был подготовить почву, а не так сразу наседать с вопросами. — Все в порядке, — проговорила Лейла негромко. — Я не знаю, где Ламия. Она была в Магическом Измерении тогда, когда я просила её раздобыть информацию перед судом. После она испарилась, и мы с ней больше не пересекались... И, пожалуйста, просто Лейла, — она слабо улыбнулась, а после взглянула в лицо молодого мужчины, словно желая прочесть его эмоции. — Тоскуете по ней? Тень ответил на её, казалось бы, совершенно простой вопрос не сразу. Сначала задумался, будто бы не имел предоставления что сказать. Лейла терпеливо ждёт его ответа, смотрит выжидающе, ей действительно интересно. Тень же упорно на неё не глядит, предпочитая рассматривать такую далёкую планету, горящую сейчас подобно ему. Как спасение возникла маленькая бродячая кошка, и Тень, избегая пытливого взгляда феи, наблюдал за этим существом и за его ловкими передвижениями. — Нас разлучили так давно, — произнёс в какое-то мгновение Тень. Он не думал, что говорил, слова исходили из глубин его души. — Настолько, что я начал забывать её голос, прикосновения, взгляд, вкус губ. Мы всегда были разными, и Ламия считала, что из-за этого нас и притягивало друг другу. Она была такой взбалмошной, непредсказуемой... Я предал своего владыку только потому, что она так захотела. И я знаю, что ради меня, ради моего благополучия она выкрала вашу дочь и поднесла её как искупление своих грехов. Я почувствовал себя полностью разбитым, как только узнал об этом. Переживать разлуку с ней было настолько тяжело, что я неоднократно пытался покончить жизнь самоубийством. Об этом я поведал только леди Блум. Ваша драгоценная подруга не осудила меня, в то время она испытывала нечто похожее – это я понял, заглянув в её глаза. Лейла не наигранно ахнула, выглядела она по-настоящему удивлённой. Теперь не ища уединения и полной тишины, забыв о своей бессоннице, фея развернулась к Тени всем корпусом, не отрывая внимательного взора с его слегка хмурого лица. — Ты так сильно любишь её... — в голосе феи нет ни капли жалости, лишь искреннее сочувствие, ощутимая грусть. — Боги, Тень... А ты... Не пробовал начать всё с сначала? Завести новые отношения, изменить свою жизнь? — Пытался, — честно признался Тень. — После ухода Ламии я пытался распрощаться с жизнью, но властелин мне этого не позволил. Он хотел наказать меня, но господин Голод смиловался надо мной и предоставил мне девушку. Она была поистине красива, как оказалось позже – племянница управляющей Ниры. А после неё обычная крестьянка, дочка трактирщика, дешёвая шлюха из местного борделя, дворянка богатого происхождения. Но в каждой из них я видел Ламию, которую так старательно пытался забыть. Любил я их, не знаю... Более вероятно что нет, ибо я даже не могу вспомнить их лица. Передо мной всегда возникала она, с милейшей улыбкой на алых губах и горящим взором прекрасных глаз. Я похож на безумца, Лейла? — Нет, — Лейла покачала головой, задумчиво закусив губу. — Вовсе нет. Просто я поняла то, что я чувствую почти тоже самое. Я слушаю тебя и словно слышу то, что говорит мне мой внутренний голос. Я пытаюсь не обращать на него внимание, игнорировать, но... Не получается. — Вы тоже скучаете по своему любимому? — теперь пришла очередь удивляться Тени. — Не примите мои слова за дерзость, но почему вы не возвращаетесь к отцу своего ребёнка? Что вас здесь держит при такой-то возможности? — Я скучаю по своему дому, — искренне призналась фея негромким голосом. — По своему королевству, по родной земле. Меня здесь ничего не держит, но... Мне не позволяет моя обида. Мои родные предали меня, даже собственные родители не посчитали меня за человека. Там я никому не нужна, и возвращаться мне нет смысла. Даже мой жених, за которого я бы отдала собственную жизнь... Он делал мне больно так много, что в моих глазах он теперь другой человек. Предал меня, усыпив, оставил одну. Быть может, я когда-то вернусь в свой родной мир, но только не сейчас. Мне нужно побороть свою обиду, разочарование, боль. И, когда этот миг наступит, я смогу распрощаться с подругами и забрать с собой Кайлани в мир, в котором она родилась. — Вы не слишком строги к своему жениху? — осторожно спросил Тень, на этот раз прощупывая почву. — Вы разлучили его с дочерью, которую он наверняка жаждет увидеть. Не подумали вернуться к нему хотя бы ради общего ребёнка? — Я вернусь, Тень, обязательно. В мои планы не входит состариться в этом мире совершенно одной, забытой и никому ненужной. Но только не сейчас. Здесь я дышу свободно, здесь мои мысли спокойны. Мы воссоединимся с ним тогда, когда я прощу его, а он – меня, — Лейла тоскливо, горестно усмехнулась, опуская подбородок на согнутые колени. — Вы по-прежнему любите его? — Не знаю, — Лейла просто пожимает плечами. — Действительно, не знаю. Во мне не осталось ни капли былой страсти, горячих, головокружительных ощущений опьяняющей любви. Быть может, лишь нежные, теплые чувства. Моя любовь к нему ослабла, покрылась коркой льда. Я даже не знаю, как это описать. Я люблю его трепетно, но, одновременно, и не люблю в классическом понимании этого слова. Ты считаешь меня сумасшедшей, да? — Нет, Лейла, — Тень мягко качает головой. Его губы касается улыбка. — Подобное испытываю я сам. И я вижу, что вам одиноко, — изрекает Тень, и, под порывом неведомого, заправляет прядь волнистых волос за ухо феи. Она замирает, переставая дышать, но не сопротивляется, уставившись на него в замешательство. — Я вижу в вас себя. У вас разбито сердце, душа покрыта ранами, что безостановочно кровоточат. И хоть вы улыбаетесь, озаряя все вокруг, внутри вас скребут кошки, льет проливной, хмурый дождь, не собирающийся останавливаться. Мне знакомо это чувство, я знаю, какого это. И, несмотря на наше прошлое, вы должны знать – я здесь. Если вы хотите поговорить по душам или просто побыть в тишине, то я рядом с вами... — Мне правда это нужно, — Лейла не узнала собственный голос. Она смотрела в чужие глаза напротив, и почувствовала нечто странное в душе. Словно что-то неведомое поднималось в ней, пробуждалось, отзываясь сладкой истомой. — Спасибо... — И, Лейла... — Тень вдруг улыбнулся. Слабо, тепло, но фея посчитала, что луна стыдливо опустила свой взор – настолько его улыбка показалась ей яркой и светлой. — Вы – первая девушка, на месте которой я не вижу Ламию.