Когда погасло солнце

— КАК?! Несчастные предметы, на участь которых выпало оказаться разбитыми вдребезги, летали в разные стороны, ударяясь то об стены, то об другую мебель, создавая, тем самым, полнейший хаос и беспорядок. Слуги стояли в стороне, едва заметно уворачиваясь от бомб замедленного действия, и молчали низко опустив головы, боясь последовать примеру бедных, уже поломанных на мелкие маленькие куски вещей. Высокая и тонкая фигура, облаченная в темно-синий плащ и чёрное мерцающее платье, измеряла тяжёлыми, широкими шагами зал собственного логова, выполненного на манер дворца – классика, которую невозможно отнять у тех, кто имеет божественную кровь в жилах. Эхом звучал стук каблуков, что не прекращается почти несколько часов, низкое утробное рычание, что срывается с уст юной женщины, вселяет в пугливые души слуг необъятный, липкий, дикий страх, заставляя дрожать и сжиматься. За своей дочерью следует её мать, что выглядит менее величественно, чем обычно – она пытается успокоить своего ребенка, с каждым безрезультатным мгновением понимая, что имеет всё меньшее влияния на неё, что её слова не воздействуют на неё как прежде, что нет больше прежней дочери – послушной и покладистой. Хотя, истины ради – Аравис никогда такой не была. — Аравис, — зовёт её Джастинда, вновь, на её же огорчение, безуспешно. Это начинает раздражать, но Джастинда свои эмоции и чувства напоказ не выставляет, зная, что это всегда оборачивают против неё самой. — Тебе нужно взять себя в руки. Аравис резко оборачивается, остановившись на полпути, и, взмахнув своим плащом, подходит к матери вплотную, бесстрашно взглянув в её дьявольские глаза своими демоническими. Любой бы другой на месте Джастинды задрожал бы от страха, опустившись на колени, но для Всадницы Апокалипсиса перед нею стоял, в первую очередь, её собственный ребенок, а потом уже самое могущественное существо, когда-либо жившее в каком-либо мире. Аравис такая позиция не устраивает, как и стальная хладнокровность матери. — Не обращайся ко мне по имени при моих подданных... «Это мои подданные» хочет возразить Пятая Всадница, но, расценив силы, вовремя прикусывает язык. Она создала Деймона и Морану, они были с нею с самого начала и принесли присягу верности лишь ей. Дарси и Сторми и вовсе прислуживали Леди Смерть лишь из чувства страха – поистине верность они питали лишь Всаднице Апокалипсиса, их последней официальной хозяйке. — И не смей призывать меня к спокойствию, ибо это бесполезно! — рявкнула Аравис, вновь взмахнув своим пышным плащом скорее невольно, чем целенаправленно. — Скажи мне, матушка, как?! Как эти чёртовы глупцы смеют бросать мне вызов?! Объявлять мне войну?! Я уничтожу каждого из них, медленно и мучительно, в агонии нескончаемой, бесконечной, невыносимой боли! Они пожалеют, что вообще усомнились в моем абсолютном господстве, пожалеют... Но будет поздно. Я уготовлю им вечные круги сокрушительного огня, божественную кару, которую они заслуживают! Они захлебнуться в собственной крови, утонут в слезах и попросят пощады... Сами Всадники Апокалипсиса, их грязные шлюхи и порочные выводки будут просить меня о пощаде, умолять помиловать и даровать прощение! И это не пустые угрозы, это реальность, которую я осуществлю, которую воссоздам. Это будет первая реальность, сотворенная моими руками, и она станет не менее красивой и великолепной, чем Магическое Измерение и Темная Вселенная... Пятая Всадница Апокалипсиса знала, что её дочь на сей раз настроена серьезно, что её намерения действительны и искренны. Также она знала, что на пике своих сил Леди Смерть сотворит из «всего» – «ничего», что если она достигнет апогея своего могущества, то не будет больше миров, людей, даже пылинки и крошечного атома. — Мы должны действовать разумнее, дочь моя, — однако, Джастинда с ней не согласна. Это один из немногих раз, когда она выходит против желания и решения дочери, протестуя и заявляя о своей позиции. — Они, объявив нам войну, хотят спровоцировать нас на необдуманный поступок, на глупую битву! Они непременно припрятали козырь, иначе не стали бы бросать тебе вызов, зная о всем твоем потенциале. Подумай, милая, и прими правильное решение... — И что ты предлагаешь, матушка? — звереет Аравис, сжимая пальцами несчастную ткань своего платья. — Поджать хвост и заняться бездельничеством, когда кучка неотёсанных болванов посмели бросить мне вызов? Они и близко не стоят рядом со мной по могуществу, в самом деле мне стоило с самого начала сравнять их с землёй! Они падут так же, как и Огненный Дракон. Преклонят голову, опустятся в поклоне. Это всё то, что я знаю, матушка – другого мне и не нужно. Пятая Всадница шумно усмехнулась, всплеснув руками. Не ожидав от матери такого открытого проявления эмоций и яркого выраженного недовольства, Аравис мгновенно нахмурилась и напряглась, чётко ощущая угрозу, исходящую от женщины. «Защищайся», твердил ей мозг. «Будь осторожна», поддакивало ему сердце. «Она не только твоя мать, но и Всадница Апокалипсиса, сестра своих братьев» добавил учтиво внутренний голос. Аравис не заметила, как сжала руки в кулаки. — Другого и не нужно? — Джастинда подошла ближе, в надежде вразумить глупую, на её взгляд, дочь. — А как насчёт Серого Кардинала? Леди Смерть вскипает моментально, её тело начинает мелко дрожать от подступающей злости. Глаза мечут молнии, слуги пугливо отступают назад, а Всадница Апокалипсиса не повела и бровью, сохранив невозмутимое, спокойное выражение лица. — Думаешь, Серый Кардинал опасен для меня? — едким голосом спрашивает Аравис. — Он всего лишь смертный. Отделить голову его от тела не составит никакого труда, жизнь его не имеет значения и ценности. Я раздавлю его как жалкого муравья, как и всех моих родственников, посмевших встать у меня на пути. — Он знает, как уничтожить тебя, — напомнила ей Джастинда. — Он может в любой момент доложить об этом Всадникам Апокалипсиса, а они, в свою очередь, с удовольствием воспользуются этой возможностью и убьют тебя не моргнув и глазом. Серый Кардинал больше не боится тебя. А знаешь почему? Он понял, что мои братья имеют большее преимущество. Что их сторона выгоднее. Что ты, вместо того, чтобы действовать хитрее, безрассудно клюнула на крючок, приняв вызов. А ещё у них на руках дочь Блум и Валтора. Их мнение способно измениться в любую минуту, что ты будешь делать, когда они всё же решатся принести её в жертву? Ты опомниться не успеешь, как превратишься в пыль, и имя твое забудется на веки веков... Аравис устало потерла переносицу двумя пальцами, не вынося весьма разумных и справедливых доводов матери. Она хотела, чтобы Аравис не лезла на рожон, чтобы разработала другую, тонкую тактику и поступала более осторожно, хитро. Но ослеплённая ненавистью, местью и жаждой крови да победы Леди Смерть не могла и не хотела слушать наставления матери. Она нуждалась в смертях, в крови, что полилась бы рекой, в адских криках и громких рыданиях. — Я уничтожу всех, — пообещала Аравис низким, почти утробным рыком. — Уничтожу и Серого Кардинала, и Всадников Апокалипсиса. Я убью Блум так же, как она убила моего отца. Я пущу кровь Линденель прежде, чем пустят её с намерением устранить меня. Я истреблю всех жителей Магического Измерения и Темной Вселенной, чтобы построить свое собственное, новое, безупречное господство... — Хватит! — воскликнула вдруг Джастинда резво. Деймон и Морана удивлённо переглянулись, а Дарси и Сторми испуганно задрожали. Аравис, подумав, что ей послышалось, изогнула бровь в недоумении. — Хватит кичиться о своем могуществе, о своем господстве! Ты делаешь это на протяжении всей войны, а толку? А результат? Лучше бы подумала над стратегией перед следующей битвой, разработала бы тактику, задействовала мозги, плела интриги, сделала бы хоть что-то, кроме как убивать кого попало и восхвалять любимую себя! И, если наш разговор свернуло в это русло... — Пятая Всадница Апокалипсиса вплотную приблизилась к дочери, бесстрашно заглянула ей в глаза и ткнула ей палец в грудь, вырвав из своих подчинённых весьма шумные вздохи изумления. — Это я создала тебя. Если бы не я решила завести ребёнка, тебя бы здесь и не было. Я носила тебя, я родила, породила! Я не только твоя мать, но и твоя создательница. Ты развивалась и формировалась в моём теле, мой гнев и моя боль сделали тебя тем, кем ты сейчас являешься. Не забывай об этом, дочь моя, и имей должное ко мне уважение, ведь изначально были лишь Великий Огненный Дракон и Всадники Апокалипсиса – божества, создатели Магического Измерения и Тёмной Вселенной... Ты же – не создатель, а создание. Исключение, что в принципе не должно было существовать. Дворцовый зал содрогнул резкий грохот, слуг, забившихся в угол, ослепила ярчайшая вспышка, заполнившая собой все просторы. Леди Смерть издала звук, напоминающий смесь яростного крика и гортанного рыка, рука её непоколебимо взметнулась в воздух без доли сомнения, а неудержимый, несдержанный всплеск неконтролируемой магии испугал и удивил одновременно саму Аравис, не ожидавшую от себя резкое проявление подобной мощи. Джастинда, воскликнув громко и болезненно, отлетела почти что в конец зала, повредив голову и область груди – по эту часть пришёлся сильнейший удар, который она когда-либо получала в своей жизни. Дьявольские глаза распахнулись в неверии, взгляд поражённый, ошеломлённый – её дочь не просто подняла на неё руку, она безжалостно атаковала её без колебаний, с желанием сделать больно, заставить замолчать. Аравис тяжело дышит и еле сдерживает безудержный гнев, в глазах её не тени раскаяния, сожаления, лишь жажда крови и намерение добить. — Ты не признаешь меня, мама? Не считаешь меня истинным божеством? — голос Леди Смерть пугающий, устрашающе волнующий, скользкий, пробирающий до самих мурашек и неприятного холодка. — Я расцениваю это как предательство, сомнение в моём господстве. Ты назвала меня глупой и беспечной, выразила недовольство касательно моего правления и призналась, что и вовсе не считаешь меня настоящей богиней. Ты вонзила мне нож в спину, Джастинда. Пятая Всадница намеревается встать, но с удивлением обнаруживает, что не может. Будто бы грандиозная сила, в несколько раз превышающая её, не позволяет ей сделать это, давит на неё невидимым куполом. Она шипит сквозь поджатые губы, стискивает зубы до скрежета и смотрит на дочь с чистым презрением, отказываясь верить в то, что чудовище, стоящее перед ней, ребенок, которого она так хотела и ждала. — Я пытаюсь уберечь тебя! — воскликнула Джастинда громогласно, сотрясая и без того дрожащее помещение. — Какой правительницей ты бы не являлась, ты по-прежнему остаёшься мне моим ребёнком! И я, и твой отец защищали тебя безоговорочно, пытались дать тебе то, чего не было у нас! Скажи мне, что бы сказал твой отец, увидев тебя такой? Безрассудная, легкомысленная, с чрезмерной гордостью, с излишним самомнением! Твой отец никогда не боялся смерти, он боялся, что ты станешь бездумным, кичащимся о своем могуществе жалком существом! Его опасения сбылись, и, что ещё печальнее, я не смогла предотвратить это... Он мёртв, но я жива. Я должна была помешать твоему восхождению на пик власти с самого начала! — Отец умер позорной смертью, и я по-прежнему жажду за него отомстить, — скривившись, прошипела Аравис. — Он хотел этого! Хотел, чтобы его дочь стала тем, кем теперь является! — Ты ошибаешься, — покачала головой Пятая Всадница, сумев, наконец, подняться на ноги и устоять на них. — Хронос желал, чтобы ты стала тем, кем не являются Всадники Апокалипсиса. Но ты теперь такая же, как и они – чрезмерно властолюбивая, ослеплённая любовью к самой себе. Я пытаюсь донести до тебя то, что мои братья, которых я знаю гораздо больше, чем ты, замышляют нечто грандиозное, но ты, глупая девчонка, упрямо отказываешься даже прислушаться к собственной матери. Убью, уничтожу, поставлю на колени – ни одна твоя угроза не была воплощена в реальность. Ты даже не имеешь права употреблять такие слова по отношению к истинным божествам. Я сделала себя сама! Твой отец сделал себя сам! Но ты... Ты порождение краха, тебя как тряпичную куклу соткали другие. Сначала Афина, потом – Всадники Апокалипсиса, я и Хронос... Ты не имеешь собственных амбиций и желаний. Всё, к чему ты стремишься – навязанное кем-то другим. Как ты посмела сразить меня ударом, Аравис? Если бы я знала, что ты превратишься в алчную, неразумную девку, я бы придушила тебя ещё в твоей собственной колыбельной... Ещё один неожиданный удар, ещё более сильный, могучий и сокрушительный в несколько раз. Аравис, на этот раз, даже не шелохнулась – Джастинду вновь сшибли с ног, женщина, болезненно ударившись об стену, содрогнула дворцовый зал настолько сильно, что мощность удара на себе ощутили даже слуги. Пятая Всадница протяжно стонет, ощущая, как подсознательно и энергетически на неё влияет Аравис, давит, врывается бесцеремонно в её энергополе и мучает, терзает на расстоянии, даже не двинувшись. Джастинда испытывает не щадящую ментальную боль, её скручивает, выворачивает наизнанку. Чей-то крик застывает в её ушах, она не осознает, что сама и является его обладателем. — Назад! — рявкнула Аравис Деймону и Моране, что встрепенулись и ринулись к своей госпоже. Не имея сил смотреть на мучения Всадницы, оба прикрывают глаза и сжимают руки в кулаки – невыносимо слышать крики боли и не обладать возможностью помочь. Особенную печаль испытывает Морана – вернейшая слуга Джастинды. Она оставалась с ней, когда все отвернулись от неё, была с ней даже в ослабевшем, беспомощном состоянии. Её преданность к Всаднице безусловна, непоколебима. — Моя мать ударилась головой и не смыслит, о чем ведает. Я прощаю ей её вольные высказывания только потому, что она божество, породившее меня. Если бы она не имела подобную привилегию, я непременно наказала бы её за подобные громкие слова. Моя мать больна, она не понимает, что говорит и что думает, она больше не способна занимать пост моего советника. Я объявляю Пятую Всадницу Апокалипсиса недееспособной, иначе может ли существо в здравом уме разбрасываться таким весьма смелым мнением? Она отстранена от военных действий – я не хочу ни слышать её, ни видеть. И как мать, и как богиня она больше не имеет для меня ценности. Джастинда открыто выразила свою позицию – и я принимаю её, оборвав всю нашу связь. Леди Смерть тверда и решительна в своем вердикте, она отрекается от матери так легко и быстро, словно и не было вовсе между ними никакой связи, присущей родителю и ребенку. Джастинде следовало этого ожидать. Она не растила её, не воспитывала, воссоединилась с нею в уже зрелом, осознанном возрасте. Аравис искала женщину, хотела, чтобы она была в её жизни, желала отомстить за её мучения, но когда наконец обрела её, поняла, что её мать не просто её мать, но и амбициозная Всадница Апокалипсиса. Её мир рухнул, всё внутри перевернулось. Отказаться от Джастинды оказалось совсем не сложно. Аравис забудет о ней так же, как об отце. Будет править сама, ослеплённая своей властью, опьянённая своим могуществом. Ей больше никто и ничто не нужно. Помощь приходит неожиданно, нежданно. Джастинда чувствует лёгкое, почти невесомое прикосновение к своему плечу, ощущает, как болезненные конвульсии внутри неё отступают и затихают, словно переходя кому-то другому. Всадница понимает – её лечат, её исцеляют, ей помогают. Некая оздоровительная сила даёт ей силы подняться на ноги, и Джастинда не без удивления обнаруживает Вельмору, что мягко помогает ей стоять ровно, оперевшись на неё. Флора помогает Джастинде – своему врагу. Какова на то причина? — В таком случае, дочь моя, — Пятая Всадница Апокалипсиса говорит сухо и сурово, без прежней теплоты и ласки, которыми она часто обращалась к дочери. — Я покидаю тебя и твою сторону. Теперь ты сама по себе, как того и хотела. Пусть удача сопутствует тебе в этой нелегкой борьбе. — Я хотела наказать тебя за твою вольность и открытую измену, матушка, — признаётся Леди Смерть с елейной улыбкой. — Но тебя спасает положение моей матери, а я, Леди Смерть, не забываю тех, перед кеми должна. Да и ты теперь в безвыходном положении. Всадники Апокалипсиса не простят тебя, предательницу, и не примут обратно после всего того, что ты сделала. И я, Леди Смерть, больше не собираюсь держать тебя подле себя. Уходи, матушка. Уходи, не возвращайся и не смей мешать мне, иначе я в любой момент могу поменять свое решение, пересмотреть твое поведение и применить соответствующие меры. Все те, кто поддерживает мою мать, Пятую Всадницу Апокалипсиса, могут уйти с ней. Но это я буду рассчитывать как измену. При победе на войне, что, я уверена, останется за мной, я учту этот жест и могу пообещать адскую кару за предательство, совершенное в мою сторону – в сторону истинной правительницы обеих миров. Морана даже не задумалась. Она была создана Джастиндой, она будет вечно нести её знамя на своих плечах. Какой бы адской не была бы кара Леди Смерть, Морана готова вытерпеть её ради своей создательницы – вторым именем чернокнижницы была «преданность». Морана подходит к Джастинде и встаёт по вторую её сторону. Одного довольного взгляда Всадницы ей достаточно – Джастинда горда ею, горда тем, что создала столь верную приспешницу. — Ещё самоубийц? — елейно уточняет Аравис, казалось бы, совершенно безразличная тому, что сильная чернокнижница выбрала её мать, а не её. Впрочем, её это мало волновало. Она одна могла выстоять против всех и всего, наличие рядом бесполезной прислуги не облегчали и не утруждали её существование. Единственная, кого она хотела видеть рядом, была Медея. Но она умерла, и Аравис испытывала лишь досаду по этому поводу. Морана с непониманием взглянула на своего возлюбленного, недоумевая, почему он стоит на месте без движения. Он не последовал за ней, низко опустил голову, не смотря ни на Джастинду, ни на Морану. — Деймон? — зовёт любимого чернокнижница. Молодой мужчина поднял взгляд и посмотрел на неё виновато, обречённо, словно немо просит простить его. Глаза Мары расширяются в ужасе, она качает головой отрицательно, хочет подойти к Деймону и увести его насильно. Джастинда держит чернокнижницу за запястье, не позволяя ей вмешиваться. Морана хочет протестовать, хочет возразить, но бездействие Деймона говорит само за себя – он определился со стороной. Предпочел Моране и Джастинде Леди Смерть из-за того, что боялся адской кары и мучительной смерти. У Деймона внутри все разрывается, идёт безмолвная, но не менее ожесточенная борьба, а по щеке Мораны катится одинокая слеза – отныне они по разные стороны баррикад. — Трус, — единственное слово, сорвавшееся с уст Джастинды. Она кривит губы в презрении, смотрит на мага с отвращением, ласково поглаживая молодую женщину по спине. Морана отводит взгляд и сжимает пальцами область сердца – больно, невыносимо больно. Деймон вновь опускает голову и больше её не поднимает. Именно тогда Мара понимает, почему он и Ларе Боне разорвали все свои связи. Сара изначально знала другую его сторону, видела трусливую душу, бросила без сожалений. Теперь очередь Мораны. Она оставляет его в своем прошлом с гордо поднятой головой, ставя верность превыше любви. Деймон не заслуживал ни Сару, ни Мару. К всеобщему удивлению, в особенности под изумленный взгляд Флоры, к Пятой Всаднице Апокалипсиса присоединяется Дарси. Она, как безжизненная кукла, встаёт рядом с Джастиндой и глядит на неё преданным щенком. Аравис усмехается, ее мать кивает ведьме, одобрив её выбор. Дарси оборачивается на будто бы громом поражённую Сторми и протягивает ей ладонь с неиссякаемой надеждой. — Идём, сестра. Но, вопреки её ожиданиям, Сторми лишь качает головой, оставаясь стоять на своем месте, рядом с Деймоном. Дарси измученно прикрывает глаза, из её груди вырывается тяжёлый, сдавленный, болезненный выдох. Сторми пытается не демонстрировать свои эмоции, но разочарование по отношению к Дарси всё же выступает на её лице. Им обеим больно. У Дарси это виднеется под маской усталости и обречённости, а у Сторми под жгучим гневом, холодным презрением и едкой ненавистью. — Айси бы осталась. Дарси не может не согласиться со словами Сторми – Айси действительно бы осталась на стороне Леди Смерть. Но Айси больше не было – не было той, что скрепляла их вместе, что держала их рядом друг с другом, поддерживая баланс и порядок. С её смертью сёстры разделились на две тропы, приняли две различные позиции, не имея никого, кто мог бы остановить их и вразумить. Несмотря на то, умершая ведьма была больше привязана к Дарси, именно Сторми отличалась верностью принципам и взглядам Айси. Если ведьма иллюзий была, в большинстве случаев, самодостаточной и независимой, предпочтя свои убеждения чужим и не потеряв голову от утраты сестры, то Сторми не забывала Айси ни на мгновение и считала Дарси изменщицей, предавшей и ведьму льда, и их священный союз сестёр. Сторми слепо следовала верованиям Айси и поддерживала её мировоззрение даже после её кончины, в то время как более разумная Дарси понимала, что правильнее будет отпустить ушедшую сестру и выживать исключительно своей смекалкой. Именно поэтому Сторми поступила так, как поступила бы Айси – Дарси же решила пойти своей дорогой и своим умом, оставив их грандиозное трио в безоблачном прошлом. — Прости меня, — произнесла Дарси напоследок. Не дождавшись ответа и не увидев реакцию Сторми, ведьма иллюзий развернулась и последовала за Пятой Всадницей Апокалипсиса. Джастинда бросила дочь, которую так ждала, любила и лелеяла только потому, что та превратилась в безудержное чудовище. Морана лишилась возлюбленного и оставила не только его, но и кусочек своего черного, не бьющегося сердца. Дарси в этот день потеряла ещё одну сестру, похоронив её заживо и немо попросив у Айси прощения. Это было предзнаменование кровавой, беспощадной, сулящей много потерь борьбы. Потеря того, кто тебе дорог, кто близок и любим – один из первых признаков того, что началась настоящая война.

***

Какой строгой и чопорной не была Фарагонда, даже она не смогла противостоять соблазну устроить то, о чем завтра непременно пожалеет. Но это уже будет завтра – этим она себя, по крайней мере, пыталась успокоить. Приличные воины перед битвами и боями тренируются до изнеможения, более усиленно, находят свои слабые стороны и работают над ними. Все приличные воины, кроме воинов Фарагонды. Более чопорный, чем Фарагонда, Плэк мгновенно отрезал эту идею. С этой идеей изначально пожаловала Рокси, но была тут же отвергнута суровым Плэком. Обиженная, она пожаловалась сначала матери, а после – Фарагонде. Таким образом, противостояние Фарагонды и Плэка обернулось успехом последнего – полковник отказался устраивать вечеринку. — Наши воины то и делают, что сражаются! — заявила упрямо волшебница. — Им тоже нужен отдых, хороший настрой, чтобы они, в конце концов, не выгорели. Ослабленные морально воины на войне падут первыми, не успеет враг напасть! К тому же, вечеринка скромная, всего лишь на три часа. Да и вообще, зачем я отчитываюсь перед вами, полковник? — Воины должны тренироваться! Мы должны выиграть битву! — Они могут погибнуть! Вполне вероятно, что эта вечеринка – последняя радость в их жизни! Впервые за долгое время мы устраиваем веселье, это подбодрит солдатов, вселит в них надежду и веру в лучшее, не даст им сломаться! — Это неправильно! Неприемлемо! Так не положено! — Ну и тренируйтесь до ломоты костей, Плэк, и дайте знать, если это вдруг принесет результат! Болтон, угрюмый и твердый на вид, на удивление поддержал Фарагонду и выразил свое желание «встряхнуть стариной». Разумеется, не оправившаяся от смерти подруги Рослин Алисент не встала на сторону Болтона. Хаген же, ко всеобщему изумлению, назвал вечеринку хорошей идеей. В конце концов, все пришли к единогласному решению – Фарагонда будет вольна делать то, что хочет, но только со своими солдатами. Да, это было несправедливо, но это единственное, чего удалось добиться. Плэк уперто стоял на своем, и даже убеждения Болтона не помогли. Разумеется, сторона лагеря Фарагонды, бывшая Лига, пришла в восторг. Феи немедля приступили к быстрым приготовлениям и на скорую руку успели окрасить главный зал-совещание в место проведения вечеринки. Специалисты во главе с Кодатортой были воодушевлены тоже, а ведьмы, с их новыми предводительницами, Эдитлструд и Заратустрой, помогали феям справиться быстрее. Было решено устроить подобие бала – возможно, последнее счастливое мгновенье в жизни солдатов. Последнее живое мгновенье. Феи справились со своей задачей просто изумительно. Место, раньше сырое и серое, теперь блистает ярким шиком, роскошью и великолепием. Потолок был украшен в стиле звездного неба, играл искусственный оркестр, были подняты все алкогольные изящества из погребов. Феи нарядились в прекрасные платья, специалисты надели нечто другое, чем униформа, а ведьмы впервые последовали примеру фей и создали по-настоящему чудесные одеяния. Солдаты, принадлежавшие Ордену, были лишены этого веселья – остались лишь те, кто был с самого начала. Но, чтобы солдатам Ордена не было обидно, Фарагонда тайно организовала им вечеринку на цокальном этаже под началом Болтона, заявив «пусть Плэк хоть порвётся на части от гнева, никто не останется без веселья». Играла громкая музыка, лились шампанское и вино. Специалисты приглашали фей и ведьм на танец, последние же, забыв о вражде, резвились вместе, громко смеясь и хохоча. — Могу ли я пригласить вас на танец, миледи? — галантно протянув руку Лейле в очаровательном голубом платье, произнёс король Эраклионский. — Так уж вышло, что моя спутница жизни не попала на этот праздник, а красивее вас в этом зале никого нет, — и лукаво улыбнулся, выряженный весь в белый. — Для меня это большая честь, ваше Величество, — улыбнулась вдруг Лейла, положительно качнув головой. — Все таки, нам пора устанавливать дипломатические связи между Эраклионом и Андросом. — Я предпочту, чтобы политические связи не касались нас, леди Лейла, сегодняшним вечером, — как только фея обхватила обтянутую белой полупрозрачной тканью ладонь, Скай вывел ее в центр зала. Заиграла энергичная, классическая музыка, которую и он, и она тут же подхватили. — Говорят, вы изумительно танцуете? — Не знаю, кто так обо мне говорит, но он чертовски прав, — хохочет Лейла, давая Скаю вести танец. — Да и вы неплохи, мой король. — Далеко не так, как вы, моя принцесса. Они засмеялись, кружась в лёгком танце. Они говорили и шутили, как давние друзья, наконец наладив отношения и устранив все недопонимания между собой, решив забыть о всех неприятных моментах, что преследовали их в последнее время. — В последний раз мы танцевали на балу так давно... Если память мне не изменяет, ты нас выгнал и чуть не убил, — поддразнивает Ская Лейла ехидно, беря инициативу в свои руки и ведя танец. Скай выглядит наигранно возмущенным. — Меня заколдовала Диаспро! — Ты послал за нашими головами своих стражников. — Ты явно преувеличиваешь, — усмехнулся Скай. — Мои стражники по сравнению с вами, феями, ангелы, и понесли больший ущерб. — Оправдывайся, Скай, — хмыкнула Лейла. — Твое гостеприимство запомнилось надолго. — Смейся, смейся, — расхохотался Скай. — А вот Набу сейчас не до смеха. Взгляд Лейлы быстро нашёл молодого мужчину, что уставился на них угрюмым взором. На его руках Кайлани в пышном платьице под тон платью матери, что явно доставала отцом всякими капризами. Лейла отказала Набу в танце, а спустя пару минут вышла в круг под руку со Скаем, так ещё громко смеясь и лучезарно улыбаясь. — Он явно не в восторге, — заключил Скай, на всякий случай подняв ладонь выше и устроив её не на талии феи, а на лопатках. — Мой конец близок. Он убьет меня, и глазом не моргнув. — Не говори чепухи, — посмеивается Лейла. — Он просто зол на то, что я не танцую с ним. — А почему ты не танцуешь с ним? — Просто не хочется, — пожала плечами фея. — Разве в это так сложно поверить? — Ты избегаешь его, — выносит вердикт сам Скай, кружа девушку. — Почему бы тебе просто не поговорить с ним и расставить все по полочкам? — Ещё не время, — просто ответила Лейла. — Я не разобралась сама в себе. Я обманываю себя, но его обманывать не хочу – наверное поэтому... И вообще, не порти мне настроение и не лезь в мою личную жизнь. — Понял, — кивнул Скай. — Как насчёт посоревноваться с Брендоном и Рокси? Это поднимет тебе настроение? Брендон и Рокси танцевали вместе по той же причине, что и Скай с Лейлой – Нину не пустили на вечеринку Лиги. Но зато давние друзья весело проводили время, соревнуясь друг с другом в мастерстве и искусстве бальных танцев. В конечном итоге, победили Скай и Лейла – Рокси лишь посмеялась и достойно приняла поражение, Брендон же с итогом не согласился и потребовал реванш. Вскоре к ним присоединились Гелия с Дафной – последняя выглядела свободно и непринужденно, словно она отбросила свою маску строгого лидера и позволила прежней Дафне вырваться наружу. Разумеется, не обошлось и без шуток со стороны Ская и Брендона. — Как Кристалл отпустила тебя одного? — посмеивается Скай, принимая уже Рокси в качестве напарницы по танцам. — Ты спросил у неё разрешения потанцевать с Дафной? — поддержал друга Брендон, услышав тихий смех Лейлы рядом. Она вела их танец, задавая ритм, который Брендон тут же мастерски подхватывал. — Отстаньте от меня, придурки, — беззлобно отмахнулся Гелия, изящно обвив талию Дафны широкой ладонью. — Лучше займитесь своими спутницами. Вон, они сейчас заснут со скуки. Заливистый смех заполняет стены зала, вселяя жизнь и радость. Фарагонда и Саладин, сидящий в инвалидной коляске, с улыбками наблюдают за своими учениками, понимая, что давно не видели их такими счастливыми и беззаботными. Кодаторта тщетно пытался вызвать Эдилструд на танец, а профессор Палладиум был вовсю окружен настойчивыми феями и несколькими ведьмами. Нова и Люси отвечали за музыку, а Мирта разносила жгучие напитки. Царила лёгкая, весёлая атмосфера, которую каждый пытался растянуть настолько, насколько мог. Завтрашнее остаётся завтрашним – кто-то может умереть, получить непоправимую травму, серьёзное решение, лишиться близкого или испытать нестерпимую боль. Но сегодня они живые, яркие и бездумные – такими они и запоминаются навсегда.

***

В детстве Блум было много праздничных ужинов – они были у неё самые любимые и желанные. Их устраивали по особым, специальным поводам, например, когда у нее выпали все молочные зубы, или когда она научилась ездить на велосипеде без чьей-либо помощи. Последний праздничный ужин, запомнившийся ей, был тогда, когда она успешно окончила среднюю школу и стала настоящей гордостью своих родителей. Майк и Ванесса разделяли их общее счастье, купили дочери много дорогих подарков и вместе приготовили её любимую пиццу – сейчас это лишь тёплое, прекрасное воспоминание, согревающее душу. Если бы Блум тогда сказали, что она будет устраивать праздничный ужин с самими божествами, она бы подумала, что этому человеку необходимо лечение в самой лучшей психбольнице мира. Ужин с Всадниками Апокалипсиса был скорее не праздничным, а прощальным. Последним. Перед битвой, перед войной это было что-то вроде акта последней радости, жеста семейной идиллии, мнимого, иллюзионного счастья, окончательное мгновение, полное покоя и умиротворения. У их семейства было много совместных ужинов, проведенных в кругу самых родных и близких, и осознавать, что этот, возможно, последний, оказалось труднее и морально тяжелее, чем ожидалось. Но никто не подавал виду. Все надели маски, обманывая себя и притворяясь, что все хорошо, лишь для того, чтобы поддержать спокойную семейную счастливую атмосферу. Девушки улыбались, смеялись и пытались приготовить блюда из того, что предлагала мать-природа – фрукты, овощи, некоторые съедобные растения, грибы, мясо оленя и кролика. Всадники Апокалипсиса же на время перестали быть беспощадными и всемогущими божествами – в этот вечер они были лишь братьями, которые могут потерять друг друга завтрашним днём. На импровизированном ужине на необъятной поляне, под зажжённым светом и самодельной палаткой ужинало семейство, понимающее, что этот миг может быть их единственной возможностью провести время вместе как в старые времена. Никто не знал, что будет завтра, но никто из них не позволял острому чувству безысходности одолеть их разум, завладеть настроением и испортить сегодняшний вечер. Они не думали о завтрашнем дне, не позволяли страху и волнению заполнить их души и сердца. Они смеялись, вместо того, чтобы готовиться к войне, они смеялись вместе, наполняя округу капелькой искренней, беззаботной, мирной радости. Они, возможно, больше не соберутся все вместе за одним столом. Даже сейчас их семейство не было полным и полноценным, не всем составом. Всадники Апокалипсиса, казалось бы, вели себя более легко и непринужденно, чем феи – Морон шутил на этом ужине больше, чем за всю свою вечность; никто прежде не видел, чтобы Ризанд смеялся так громко и долго; Огрон широко улыбался и вставлял язвительные, но безобидные комментарии, о которых хохотали ещё больше; даже Валтор не светил угрюмым лицом и подхватывал веселье, разделяя его с братьями. Звонкий и мелодичный смех фей был слышен, казалось бы, за километры. Муза сидела, прижимая к себе сына, Дени на руках Блум совсем не плакала, а Сара отлично вписалась в этот образовавшийся уют, став полноценным членом их семьи. Блум, прижимая к груди улыбающуюся дочь, и чувствуя тепло тяжёлой руки любимого на своей талии, понимает, что люди говорили правду – дом это не место, дом это люди. И родина её не Земля, не Домино, не Магикс, даже не Тессерис – это её семья. — Моя милая, прекрасная дочь. Как только ужин подошёл к концу, а их импровизированный стол был убран магией, Блум скрылась в своем шатре, использовав в качестве слабого источника света собственное пламя. Ночная прохлада пробралась и в её убежище, поэтому она укутала дочь в дополнительное одеяльце, согревая её в своих объятиях. У Дени были её глаза. Она смотрела на Блум её же глазами, улыбалась, демонстрируя свои прелестные ямочки, и держала пальчик во рту, что Блум находила невообразимо умилительным. Её ребёнок – очаровательный, по мнению Стеллы и Флоры, милейший младенец, коего доводилось им увидеть за всю жизнь. Блум разрывалась от переполняющей к ней любви, она ощущала немыслимый прилив тепла, нежности и привязанности к своей дочери. Это временами пугало. Блум чувствовала себя слабой и уязвимой из-за силы её любви к Линденель – казалось, она могла убить любого ради неё, умереть сотни, а то и тысячу раз ради её безопасности и благополучия. Это был её единственный ребёнок, её единственная дочь. Какую бы боль она не чувствовала, какую бы горечь не испытывала, какое бы несчастье не переживала – всё это меркло и чудом исчезало как по щелчку пальцев, стоило ей только взглянуть на милое лицо дочери. Все вселенские проблемы мигом испарялись, не оставляя следа, когда Блум прижимала к груди дочь, чувствуя тяжесть её тела на руках. Блум и вообразить не могла, что можно кого-то любить настолько сильно, что она способна на такую чистую, безусловную любовь. Эта девочка озаряла её жизнь, делала её лучше и счастливее. Блум больше не представляла свое существование, саму себя без Дени – ради её счастья и сохранности она пойдёт абсолютно на всё. — Моя маленькая девочка, — продолжала шептать Блум, покачивая малышку. — Ты даже не представляешь, как сильно мама тебя любит. Иногда мне кажется, что эта любовь уничтожит меня, погубит, но я буду только рада. Как матери могут отказываться от своих детей? Я бы умерла, но не бросила бы тебя одну, не отдала бы кому-то другому. Завтра, на войне... Я никому не позволю причинить тебе вред, не дам им даже приблизиться к тебе. Мама защитит тебя, убережет, слышишь, малышка? Ты – мое сокровище, ты не наша надежда, ты всего лишь моя маленькая, невинная девочка. Ты не спасение всего мира, ты всего лишь ребенок. Мой ребенок. Дени улыбается ярко и лучезарно. Блум кажется, что сама улыбка её дочери освещает ее жизнь, согревает ее грудь и привносит в её существование ярчайшие краски. Её ребёнок – настоящее чудо, не дитя, а прелесть. Блум страшна и мерзка сама мысль о потери дочери, об утрате этой самой улыбки. Линденель её единственное утешение. Блум благодарит всех высших сил, что дали ей возможность обнимать ее, что оставили малышку жить и не отняли ее у матери. Если бы она потеряла её так же, как Лилианден, Блум бы этого не выдержала, попросту не перенесла бы столь неподъемную ношу. Временами Блум не может смотреть на живую дочь, не вспоминая об умершей... Фея знала ее катастрофично мало. Она держала ее на руках всего пару минут, смотрела в глаза ещё меньше, не успела полностью ощутить ее тепло – но даже этого хватило, чтобы искренне полюбить и привязаться к ней. Блум не может не вспоминать о Лили без слез и тоски на душе. Дени остаётся её единственной отдушиной, но Блум не может лишиться мыслей о том, как было бы сказочно прекрасно растить дочерей вместе. — Все будет хорошо, Блум. Словно прочитав её мысли, ей улыбается Муза. Положив голову ей на плечо, мирно посапывал Доран. Фея держала его двумя руками за крохотное тельце, словно защищая и оберегая от угроз внешнего мира. Она плавно опустилась рядом с Блум и не могла не улыбнуться Линденель, что отказывалась закрывать глаза и следовать примеру Дорана. — Я знаю, — слабо улыбнулась Блум. — Но бояться перестать не могу. Беспокоиться тоже. — С детьми все будет в порядке, — мягко заверила её Муза. — Они полубоги, их защищает сила свыше. Может умереть кто угодно, наши отцы, матери, братья или сестры, даже мы, но только не наши дети. Я уверена в этом. Блум тяжело вздохнула и сокрушительно качнула головой. Но как только дочь привлекла ее внимание вновь, взгляд Блум смягчился, и она невольно заулыбалась, начиная качать девочку. — Я просто боюсь, Муза, — призналась Блум, выворачивая душу наизнанку. Пальцами она поглаживает волоски и лобик дочери, мягко обводя контуры ее лица и маленьких пальчиков. Дени улыбается беззубой улыбкой, согревая сердце и душу матери. — А что если мы не найдем Серого Кардинала? Что если он не расскажет нам о другом пути одолеть мою кузину? Что если единственный способ уничтожить Аравис и остановить её диктаторское правление, это лишить жизни моей дочери, принести её в жертву? Зрачки Блум хаотично забегали, голос невольно задрожал, взгляд стал испуганным и потерянным. Почувствовав перемену в настроении матери, Дени жалобно захныкала, а Муза мгновенно сжала ладонь крепко-крепко, отрицательно мотая головой. — Блум... — Я лишилась Лили, но Дени лишиться не могу... Меня словно морально убили, когда отняли у моей маленькой хрупкой дочери жизнь, — с дрожью в голосе прошептала фея пламени дракона, неосознанно прижимая дочь ближе к груди. — Потеря Дени добьет меня окончательно. Я... Я не знаю, что делать. Хватит ли наших с Валтором сил, чтобы защитить её, уберечь? Даже если другого способа устранить Аравис нет, я не пожертвую жизнью своей дочери, даже учитывая то, что ради этого она и была зачата. Муза прекрасно понимает чувства Блум и разделяет их – у самой на руках был сын. Фея музыки не может обещать, что с ними и их детьми всё будет хорошо, ибо не умеет забегать наперёд и предсказывать будущее. Она не может гарантировать, что с Линденель, их единственной надеждой, ничего не случится – даже если Валтор и Блум откажутся приносить её в жертву, то это сделают другие. Это сделает Огрон, Ризанд или даже Морон – как божества они не имеют права отдавать предпочтение своим чувствам и выбирать одну девочку, а не миллиарды своих созданий. Валтор и Блум как родители и защитники Линденель могут выступить против Джастинды, даже против Аравис – но как пойти против и поднять руку на собственных братьев? Тревога и волнение Блум были оправданы. Муза не знает, как поддержать и что сказать ей, ведь понимает, что этого будет недостаточно. Но тем не менее она пытается, ибо не хочет видеть подругу в таком подвешенном состоянии: — Мы найдём Серого Кардинала и заставим его говорить, — Муза обещает, и Блум хочет ей верить. — Верь в лучшее, Блум! Вера и надежда – единственное, что всегда было с нами, указывало и освещало нам путь с самых первых битв! Если ты поникнешь, что станет с нами? Помнишь, как ты уверенно вела нас в бой и мы упрямо шли за тобой, не проиграв ни одну битву? Ничего не изменилось, Блум. Мы все те же, и ты всё та же. Мы верили в лучшее, и это лучшее в конце концов с нами происходило. Так почему сейчас все должно быть по-другому? Нет, Блум, поверь мне – изменились сюжет и локации, но персонажи все те же. Мы отбили Алфею от Трикс и их монстров, мы победили Даркара и избавили тебя от темной ипостаси – и на этот раз именно мы в очередной раз одержим победу и, по нашей же принятой традиции, возродим собственное величие, поднимем свои же знамёна. Как в старые добрые времена, помнишь? Блум не может не улыбнуться — слова Музы действительно вдохновили её, воодушевили. Дени заулыбалась, будто бы подбадривая мать, и Блум действительно почувствовала себя гораздо лучше. — Тем более, — раздался голос неподалеку. — Мы вместе, и это главное. Придерживая уже заметный живот, рядом с ними опустилась Стелла – малыш внутри неё в последнее время начал расти не по дням, а буквально по часам. Только вчера едва заметный живот сегодня прилично округлился, отчего Стелла поняла, что прятать его под объёмной одеждой станет затрудительнее. Впрочем, это её волновало мало. Защищать ребёнка в себе во много раз лучше, по мнению Стеллы, чем на руках – именно поэтому фея надеялась, что родит свое дитя в послевоенное, уже мирное и, насколько это возможно, спокойное время. — Мы связаны друг с другом на века, — фея солнца и луны ободряюще улыбнулась, сжав ладони подруг в своих двух. — Флора, как бы далеко она не находилась, с нами. Лейла тоже, а Текна живёт в наших сердцах и воспоминаниях. Мы со всем справимся и разберемся, как и всегда. — Да... — Блум шмыгнула носом, качнув головой. — Да, непременно. Феи беседовали о многом, в основном не о будущем и о предстоящем сражении, а о теплом, ласковом и безболезненном прошлом, о чудесных моментах и прекрасных мгновениях, которые они пережили не ценя этого. Они вспоминают о первой встрече – Блум и Стелла смеются, в сотый раз рассказывая их первое знакомство. С этого момента, казалось бы, прошел целый век – тогда они были юными и беззаботными, а сейчас на руках у одной ребёнок, а у другой он в животе. Они вспоминают о собственных шалостях, произошедших в стенах любимой школы, о своих незабываемых, согревающих душу и сердце приключениях, о вылазках и вечерах, которые устраивали вместе со специалистами. В такие моменты Блум чувствует лишь тепло при упоминании Ская, а Стелла понимает, что Брендон никогда не был и не будет ей безразличен – и даже не в романтическом плане. — Моя следующая цель... Если останусь в живых, — шутит Блум, выпустив спящую Дени из объятий и расположив рядом с собой. Руки, освободившись, удобно устроились на коленях. — Это возвести стены Алфеи и вернуть ей жизнь. В этом месте прошли наши лучшие, юные года, и я не могу оставить Алфею похороненной, забытой навсегда. Мы восстановим её, вернём былое величие и вновь превратим в самую знаменитую школу магии и волшебства. Следующее поколение фей будет учиться в Алфее, а не в уцелевшей академии Бета, точно так же как когда-то мы... — И я о том же! — воскликнула Стелла воодушевленно. — Меня это тоже возмутило! Почему наша Алфея превратилась в пыль и груду камней с самого начала войны, а бесполезная академия Бета стоит как новенькая и процветает? — Узнаю прежнюю Стеллу, — со смехом заявила Муза, последовав примеру Блум и уложив Дорана рядом с собой. — Откуда ты знаешь, что она стоит как новенькая и процветает? — От Химеры, — хмыкнула Стелла, вспомнив свою небольшую вылазку под обликом сестры Айрис с Солярию. — Встретила её во дворце Солярии. Представляете, эта подлая девчонка и её наглая мамаша сумели добиться пристанища во дворце! Надавили на жалость, воспользовались добротой моего папы и моей якобы кончиной! Химера сказала, что учеба в академии Бета ещё продолжается несмотря на активные военные действия, их директриса Пепперозия, в отличии от Фарагонды, направляет своих учениц не на битвы, а на знания – это по словам Химеры. Глупость, как по мне. Еле удержалась, чтобы не вырвать ей язык и приклеить ей на лоб – как захватывать трон Солярии она тут как тут, а как бороться за него и сражаться, так учеба важнее! Представляете? Подруги еле сдержали себя от громкого и звонкого смеха – возмущения и причитания Стеллы такие забавные и смешные, что те невольно переглядывались и зажимали рот руками. — А Кассандра? Выбила себе место под солнцем, перекошенная жаба! Явилась на всё готовое, обеспечила себе и дочери достаток да безопасность, на моего отца краем глаз подглядывает! Я не удержалась и выразила свое честное мнение по поводу её лохматой гривы, которая была на пике популярности двести лет назад – меня не выгнали, а вежливо попросили уйти лишь потому, что я была под обликом сестры Милосердия. Подумаешь! — А не остро ли ты реагируешь, Стелла? — широко ухмыляясь, подтрунивает над ней Муза. — Оставь свои язвительные комментарии при себе, Муза, — цокнула языком Стелла, театрально закатив глаза. — Перекошенной жабе хватило наглости выразить соболезнования по поводу моей «героической, невероятно трагической гибели», представляешь? Если бы я сняла чары и возникла перед ней живой и невредимой, её бы в тот момент схватил сердечный приступ! Вот весело бы вышло, жаль тогда я об этом не подумала... Они говорили много, смеялись – ещё больше. Вчерашние дни принесли не мало боли, завтрашние дни скрыты занавесом неизвестности и таинственности, но сегодняшний вечер, полный тепла, уюта и веселья, принадлежал лишь им настолько правильно, что само время остановилось для того, чтобы они смогли насладиться им, насытиться сполна. — А помнишь? — почти каждое предложение девушек начиналось именно таким образом, улыбки же не спадали с ярких лиц. — В наш второй год Алфеи... А ещё немного времени спустя... — Прекрати, Муза! — недовольно воскликнула Стелла, еле сдерживая смех только потому, что в животе болезненно кольнуло. — Что? — в отличии от подруги, фея музыки хохотала вовсю. — Какой человек в здравом уме наденет на болота двухметровые каблуки? — Эта были туфли на платформе! — Ох, извини, — сьязвила Муза, закатив глаза. — Это же меняет суть. — Мне припомнить, как ты устроила свой личный мини-концерт Сторми на крыше башни? — беззлобно, но с наигранно-злорадной ухмылкой спросила Стелла. — Как там было, напомни пожалуйста: «Ишата... — Заткнись ради всего святого! — пораженно простонала Муза, стыдливо прикрывая лицо под громкий смех Блум. — Ненавижу тебя! И нет, это не была крыша башни, чтобы ты знала. — Ох, извини, — нарочно процитировала фея подругу, ухмыляясь шире. — Это же меняет суть. Блум остановила их зарождающийся спор громким, заливистым смехом, который тут же подхватили и Муза со Стеллой. Этим теплым уютным вечером были лишь они, и никакие боги да люди не имели достаточно сил чтобы нарушить эту идиллию.

***

— Я говорил тебе, мальчик мой. Валтор не мог не усмехнуться – шли года, десятилетия, даже века – а он по-прежнему называет его «мальчиком». Валтор божество, в человеческом обличии – крепкий, хорошо сложенный мужчина, но как объяснить это тому, кто знает тебя и наставляет с малых лет? Как поведать своей отцовской фигуре, что несмотря на всю власть и могущество, он уже давно не тот, кем его считают? — Я должен был прислушаться к тебе, Феникс, — находит в себе силы признаться Первый Всадник Апокалипсиса твердым, ровным голосом. Спина его прямая, а вид непоколебимый, словно он был горой, привлекающий внимание величественностью и неистовостью. Не шелохнулся, не дрогнул – Валтор замер, вглядываясь в отличающиеся особой красотой дали. — Но этого сделать мне не позволила моя гордыня. Увы, горестно признавать, в этом плане моя божья сущность уступает человеческой. Феникс посмеивается. Это был безликое человекоподобное существо, что появилось по желанию и велению Валтора ещё до того, как он воссоздал с братьями собственную вселенную. Феникс был сначала другом для маленького божества, этаким вымышленным компаньоном, видеть которого мог только он. После он превратился в мудрого наставника и опытного советника, которого Валтор ценил, но к которому прислушивался лишь изредка. Феникс был живым и имел собственный разум, им же он и советовал Всаднику Апокалипсиса не изгонять сестру из своих же земель – наставление мужчина пропустил мимо ушей, за что жалел до сих пор. Обычно Феникс появляется совсем редко, так как надобности в нем Валтор, уже не являющийся маленьким и несмышленным, не имел, но в такие тяжёлые моменты Феникс не мог оставить божество в беде. — Я создал Даркара, нарек его Темным Фениксом, вселил в него амбиции, которые он использовал в корыстных целях, — усмехнулся друг и наставник, хоть и являлся по сущности своей безликим. — Ты чем-то напоминаешь мне его. Это не лестные слова, хочу прояснить, мой мальчик. Валтор подавил усмешку, оперся обеими руками о перила и задумчиво вгляделся в бескрайнее пространство, притягивающее внимание своей живописностью. — Что мне делать, Феникс? — спрашивает Валтор скорее риторически, чем серьезно. Он не видит, но знает, что друг сзади качает головой неодобрительно, но беззлобно. — И подумать не мог, что божества могут задаваться подобным вопросом. Казалось бы, всемогущие!... Какая ирония. — Вы ведь тоже чьи-то создания, — тепло подметил Феникс. — Имеющиеся власть, но подчиняющиеся. Создающие, но сами кем-то созданные. Одновременно всемогущие, одновременно не обладающие никаким могуществом. И всё, и ничего – вот вы кто, вот ваша участь. Аватары истинного Творца, владыки миллиарды душ собственных творений. Полно терзать свою душу, то что случилось, уже случилось – нет смысла горевать по этому поводу. Вы дозволили это, так на кой теперь раскаиваться? — Умеешь ты утешить. — Не для этого я был создан. — Знаю, тебя ведь я и создал. Первый Всадник Апокалипсиса посмеивается – после беседы с Фениксом всегда на душе становится спокойнее и легче. — Иногда, в какой-то определенный момент, нужно проиграть, мой мальчик, чтобы выиграть нечто большее, существенное, — поучительно произнёс Феникс. — Все твои беды на самом деле не стоят того, чтобы над ними сокрушаться. Есть ли у тебя решение, какая-либо власть над предстоящей войной? Уверен ли ты в своей силе, в собственной выносливости? Если да, то зачем ты беспокоишься, тревожишь понапрасну своего внутреннего «я»? А если нет... То и беспокоиться больше смысла как такового нет. Попросту нет, ты понимаешь, мой мальчик? Всё изначально предрешено, будь ты божеством хоть трижды. Как ты услышишь молитвы своих созданий, если ты не слышишь самого себя? Как ты исполнишь их, если не имеешь власть даже над собой? Прямолинейность и подход к словам Феникса Валтору всегда приходились по душе – он не задумывался над своими словами, не подбирал их целенаправленно с какой-либо миссией, лишь говорил то, что у себя на уме без утайки, видел ситуацию такой, какой она есть на самом деле. С ним он мог поговорить о чём угодно, вывернуть свою душу наизнанку, даже не страшился быть осужденным, зная, что весь смысл существования Феникса крутится вокруг своего хозяина, Валтора. — Я не стану указывать тебе на твои ошибки, ты и без меня их хорошо видишь чтобы ты не говорил сам, — Феникс тяжело вздыхает и подходит ближе. На самом деле он ничего не весит, напоминая призрака, но Валтор отчётливо слышит ровные шаги. — Зачем говорить о прошлом, живя в настоящем? Но будущее... Будущее уже другое дело. Меня нет, но я есть. В скором времени меня не станет вовсе – я не живу без своего хозяина. Ты знаешь, что это означает, мальчик мой? Валтор прикрыл глаза, сокрушенно уронив голову на сложенные на перилах руки. Прохладный воздух приятно обдал бледное лицо, остужая его и помогая Валтору задышать полной грудью. У него не было в этом необходимости, но он часто так делал из-за привычки – мать вытворяла подобные трюки каждый раз, когда испытывала нервозность. — Что с большей вероятностью я не переживу эту войну, — усмехнулся Валтор, покачав головой. — Я знаю об этом, Феникс. Мы знали это с самого начала. Но, поверь мне, не это меня удручает. — А что же? — поинтересовался Феникс, положив невесомую руку ему на плечо. — Поделись со мной, возможно, в последний раз. — Моя дочь, — ответил Валтор на одном дыхании краями губ. — Она останется сиротой.

***

Вечность. Какое значение это слово имеет в более обширном его понимании? Возможно ли вообще описать подобные масштабы одним лишь словом, что и вовсе не передаёт никакую суть? Осознает ли человеческий мозг, маленький и обладающий лишь ограниченными возможностями, вечность такой, какой она есть, может ли понять и принять то, чем на самом деле она является? Нет, отнюдь нет. Люди долго на планетах не задерживаются, некоторым из них и вовсе уготована короткое существование. По этому поводу не стоит горевать, печалиться – не стоит искать элексиры молодости и вечной жизни, способы как продлить свое существование и не отправляться в загробный мир, неизведанный и этим же страшный. Вечность была хуже. Имеют ли люди вообще право жаловаться на отсутствие вечной жизни, если даже божества, создавшие их и слепившие, не имеют такой возможности, таких привелегий и перспектив? Всадники Апокалипсиса думали, что их господство вечно, что власть и житьё их не знает границ и краев – божества, как оказалось, ошибаются тоже. Великий Огненный Дракон смирился со своей самой несправедливой, проклятой участью, несмотря на то, что является самым мудрым и великодушным среди высших сил. Великие Всадники Апокалипсиса полагали, что вечность будут опекать собственный мир, собственных созданий – какого было осознавать, что завтра жизнь может оборваться так же легко и унизительно, как у людей? Валтор не пал и падать не привык, Огрон считал всегда себя всесильным и всемогущим, Морон не знал тех, кто сможет противостоять им по господству, а Ризанд и подумать не мог, что Смерть обернётся против него и явится к нему самому. Какова ирония, какова трагедия – Всадники Апокалипсиса, божества и высшие силы, могут исчезнуть с лица земли и памяти вселенных так, словно их никогда и не существовало. Так, словно они были и будут оставаться аватарами, а не создателями. Всадники Апокалипсиса и Великий Огненный Дракон не умирают. Само понятие «смерть» на них не распространяется – зато имеется более худший аналог. Ризанд был удостоен большой чести, став самой Смертью, но и это не убережет его от ещё более худшей участи – Небытия. Души людей, животных и им подобных, покинув тела в предначертанный им срок, поднимаются ввысь, отправляются в загробный мир и продолжают более лучшую, спокойную и счастливую жизнь. Такой щедрости представители высших сил не удосужились. Лишь божество способно уничтожить другое божество – поверженный проигравший отправляется в небытие, откуда нет возвращения в расплывчатом понимании данного слова. Всадники Апокалипсиса, Леди Смерть, Огненный Дракон – отправленный в небытие закрывает глаза и испаряется, словно его и не было. Это было подобие вечного сна, кругом нет абсолютно ничего, полное забвение. Они не могут ничего почувствовать, ощущать, видеть какие-либо сновидения – лишь отключаются, исчезают как личность и больше не просыпаются. Им не будет радостно или горестно, больно или тяжело – их больше не будет в принципе. — Готов ли ты к небытию, брат мой? Голос Ризанда тихий и умиротворённый. Он не боится, не тревожится, не беспокоится – разве божествам это к лицу? — Отчего вы все думаете, что мы отправимся в небытие? — Морон хмур, угрюм, подавлен. Обычно самый яркий среди них, он напоминал саму грозовую тучу, если та имела человеческий вид. — Вы все кругом приготовились к худшему, всё твердите о небытии, о смерти, о подобном прочем. Я не готов к небытию, потому что я не стану принимать это. Смех Ризанда хриплый, беззлобный, слегка нервный. Он шумно набирает в грудь побольше свежего, прохладного воздуха – привычка, которую они с Валтором разделяют из-за Афины. Морон не наивен и не глуп, но его слова забавляют Ризанда – первого от второго различает лишь наличие надежды, которую Морон лелеял и хранил в груди, не позволяя порочным рукам Ризанда прикоснуться и загрязнить его сокровенное. — У нас не должно было быть детей, — сухим, ровным тоном произносит Смерть. — Это первое предзнаменование. Это знак того, что наш конец близок. — Это единственный знак, других нет, — возражает Морон мгновенно. — Других и не надо – всё на лицо. — Отчего же мы полагаемся лишь на единичный случай? Является ли появление наших детей признаком того, что мы отправимся в небытие? Крайне маловероятно... — Полно, Морон, — усмехнулся Ризанд широко. — У божеств не бывает детей, и ты это прекрасно знаешь, даже лучше меня. Что такое дети, Морон? Я отвечу – маленькие создания, продолжение, наследие. К чему продолжение для тех, кто обладает вечной жизнью? К чему наследие божествам, что могут создать бесконечно миров, душ, существ? Дети необходимы лишь нашим созданиям, человечеству, чтобы размножаться, продолжать свои линии и распространяться по земле, которую мы и воздвигли. Зачем дети, эти сами по себе бесполезные формирования, самим высшим силам? Посуди сам, брат. — Ризанд... — Твой Доран, моя дочь, дочь Валтора... Они нам не дети, — Четвертый Всадник Апокалипсиса поворачивается к брату всем корпусом, проникновенно заглядывая в глаза. — Они – нам замена. Это и означает то, что наш конец близок, что нас ждёт само небытие. Эта пора настала, брат, и её нам предзнаменовали рождением детей – других знаков и не нужно, этот самый большой и существенный, единственный, который нам необходим и понятен. Морон поник быстро, опустив голову и тихо, смиренно вздыхая. Ризанд одаривает его понимающей улыбкой, подходит ближе и в поддерживающем жесте похлопывает по крепкому плечу, обращая на себя внимания и пристально заглядывая тому в глаза, напоминающие полноценные вселенные по глубине и пронзительности. — Этот конец не справедлив, брат, — негромко шепчет Морон тяжёлым, сдавленным голосом. Он осознает всю суть происходящего, но понимать и покоряться ей не желает. — Я не хочу после всех этих грандиозных век существования, царствования и властвования исчезать так, словно меня и не было вовсе. Я хочу остаться возле своей жены и сына, братьев и матери – мы ведь обрели полноценное счастье лишь сейчас спустя бесчисленное время, как мне теперь смириться с тем, что я не властен над ситуацией и ничего не могу поделать? Это убивает меня, брат, это убьет меня раньше небытия. — Я, как Смерть, знал об этом ещё с того момента, как началась наша вражда с Джастиндой, — печально усмехнулся Ризанд, качая головой. — Божество не должно идти на божество, но в первую очередь брат не должен идти на брата. Это наша кара, заслуженное наказание. За пролитую кровь на этой войне теперь мы обязаны заплатить столь огромную цену. Но не всё так страшно, брат... Быть может, в небытие отправиться лишь один из нас вместо четверых, этого мы предвидеть не можем... — Этот расклад событий хуже небытия, — перебивает мужчину Морон, возражая. — Братья должны существовать и господствовать вместе, как единое целое, как один организм. Потеря даже одного из нас – сокрушительный удар по оставшимся, который непременно оставит свой след, непоправимый осадок. — Воспринимай небытие как отдых, Морон, — ободряюще улыбнулся Ризанд. — В конце концов, мы, братья Всадники Апокалипсиса, заслужили его. Мы достойны немного отдохнуть, брат, избавиться от страданий, от ненужных чувств, от войны и мира. Все в порядке, Морон. Все всегда бывает в порядке. В глазах Морона читается печаль, горечь. В его больших, глубоких омутах, напоминающих целые галактики, отчётливо проскальзывает нечто, напоминающее боль – вопреки установленным понятиям и общепринятым нормам, божествам тоже бывает невыносимо больно настолько, что земля начинает содрогаться, а звёздное небо заслоняют собой угрюмые, паршивые тучи. — Я не хочу быть сильным, брат, — шепчет краями губ Морон постыдно дрогнувшим голосом. Он в ужасе понимает, что не контролирует собственные сущности. — Не хочу держать весь мир на плечах, одновременно сражаться и притворяться, что мне не тяжело. Морон мог открыться лишь Ризанду, как самому понимающему и сострадательному из всех братьев. Он никогда не осудит, внимательно выслушает и обязательно поймет, оставит свое мнение при себе, даже если ему не понравится то, с чем он столкнулся. Валтор был хорошим слушателем, но он не мог дать дельный, по-настоящему пригодный совет, а Огрон в силу своего нрава не применял на себе роли сочувствующего и чуткого. Лишь с Ризандом Морон мог поделиться своими потайными страхами, взвалить на его крепкие плечи тревогу без волнения быть неправильно понятым и осужденным – брат был рядом, чтобы поддержать его и помочь. — Я хочу остаться со своей семьёй, — признаётся Морон пораженно. — Я не хочу отправляться в небытие. Я не готов, брат. Ризанд улыбается ему с теплотой. Крепкие объятия – вот, как он успокаивает брата. Чувствуя сильные руки на своей спине, Морон понимает, что на данный момент ему не обязательно оставаться сильным – есть кто-то сильнее и выносливее его. Он не смотрит, не опекает, не оберегает, не защищает – ему так легко хоть ненадолго избавиться от этого бремени. Ризанд знает, что тогда, когда похожие чувства будет разделять именно он, то у него есть, к кому обратиться – Морон. Он тоже здесь для него, он тоже будет рядом. Братья всегда были, есть и будут друг у друга. — Я знаю, брат, — еле слышно произносит Ризанд. — Все будет хорошо – даже если не для нас.

***

Рано или поздно матери отпускают своих детей в свободный полет, предоставив им полное право принимать собственные решения, совершать ошибки и учиться на них. Нимфа Афина считала, что совсем не имеет значения, мать ты человеческого дитя или божественного – при любом раскладе мать остаётся матерью, с тем же большим, любящим сердцем. Афина и не знала, что способна на такую большую, кристально чистую и непоколебимую любовь, пока не стала заботиться о пятерых малышах, ставших ей самыми родными и любимыми. Без неё они хоть и выжили бы, но не стали бы теми, кем являются сейчас. Всадники Апокалипсиса – хаос. Они питают и выращивают в себе зло и тьму, они состоят из самого плохого, мрачного, злого. И они непременно стали бы хаосом и катастрофой, если бы не нимфа Афина и её безграничная любовь. Она растила детей, которых звала своими, в ласке, тепле и нежности, что повлияло на их дальнейший нрав. Это была поистине удивительная, чудесная женщина, сотворившая из порочных детей более справедливых и светлых правителей своих миров. Только Афина не учла, что их натура – хаос, и что даже самой искренней любовью невозможно полностью изменить их и повлиять. Ризанд и Морон переняли большинство из того, что мать пыталась научить их – они стали более похожими на тех, какими Афина хотела их видеть. Валтор меньше поддался её влиянию, а наиболее не пошедшим по её воспитанию стал Огрон, отличившись тем, что сохранил в себе бо́льшую тьму. Но самым ярким примером того, что любовь не сумела победить сущность Всадников Апокалипсиса, стала Джастинда, что пошла против своих же братьев. Афина долго думала, где и в какой именно момент она совершила ошибку в её воспитании, пока не поняла, что в этом нет её вины – такова сущность Всадников Апокалипсиса. И никто на свете не мог это изменить. Афина скучает по дочери. Не по нынешней Джастинде, не по тому чудовищу, в коего она превратилась – по своей, родной, милой и прекрасной. Её Джастинда была лучезарной и сострадательной, была чуткой и любвеобильной. Афина даже лелеяла сомнения, что её дочь состоит из хаоса – в ней не было ни зла, ни тьмы, ни жестокости. Милейшая из милейших, добрейшая из добрейших, Джастинда вызывала лишь смех и улыбку, бросаясь в глаза своим вечно светящимся лицом и озорными, глубинными глазами. Афина отдала бы всё на свете, всё то, что имеет, лишь бы вновь встретиться и прижать к груди ту дочь, которую знала – но её нет, и осознавать это отдается тупой, но невыносимой болью в сердце. — Матерь. Нимфа улыбается краями губ, услышав до боли родной, знакомый голос. Разумеется, она узнала его – разве мать может спутать голос своего дитя с чьим-то другим, с каким-то посторонним звуком? — Всё таки не удержался и нашёл меня? — произнесла Афина без тени злобы. Она ясно выразила свое желание – она хотела остаться в одиночестве, пришла бы сама, когда посчитала бы нужным, вернулась бы тогда, когда они больше всего бы нуждались в ней. Сейчас ей хотелось покоя и уединения, но это не означало, что она не рада появлению Огрона. Она мать, она всегда счастлива, если рядом её дети. Несмотря на холодную неприступность и жёсткий нрав, Огрон был наиболее привязан к матери, зависим от неё и этим же любим. — Мы не можем без тебя, матерь, — проговорил Огрон. Шаги его раздаются все ближе и ближе. — Ты это знаешь. Как и то, что ты нам нужна. Эти слова, произнесённые честно и искренне, согревают её сердце. Она мягко улыбается, качая головой и тяжело вздыхая. Её пальцы прикасаются к холодному, почти ледяному камню, нежно проводят по выгравированным буквам и лепесткам цветов, оставленных на сырой, твердой земле. — Зачем ты приходишь сюда, матерь? Зачем вскрываешь собственные раны, калечишь душу? — спрашивает Огрон неодобрительно, недовольно, сквозь стиснутые зубы. — Она этого не заслуживает. Оборви с ней все связи наконец. — Ты требуешь невозможное, сын мой, — покачала головой отрицательно Афина, печально усмехнувшись. — Мать не может отказаться от своего дитя, каким чёрствым и безжалостным он бы не был. Мать может хотеть отказаться, но это не всегда в её власти. Что бы ты бы не сделал, Огрон, я не перестану тебя любить даже если захочу. Ты понимаешь это? — Понимаю, матерь, — кивнул Огрон, смягчившись. — Но она не достойна твоей милости, твоей преданности, безграничной любви. Мне невыносимо видеть, как ты страдаешь. На небольшой могильном камне аккуратно выгравирована надпись «Джастинда, любимая дочь и сестра». Под землей, на которой сейчас устроилась Афина, был похоронен её любимый нежно-розовый платок, который она носила всегда, пока являлась невинной и чудесной девицей. Этот платок олицетворял её лучшие, добрые года, и был снят тогда, когда Джастинда вступила на неправильную дорогу и была совращена Хроносом. Афина много плакала и подолгу рыдала, прижимая к себе этот платок, а после похоронила его вместе со всеми воспоминаниями, связанными с её прелестной, прекрасной дочерью. Афина похоронила своего ребёнка – матери не должны хоронить своих детей. Раньше это место звалось озером нимф. Сверстницы Афины росли здесь и пускали корни, смеялись друг с другом и наслаждались яркой, спокойной жизнью – теперь от былого рая осталась лишь сырая земля и иссохшее подобие озера. Когда Афина хоронила дочь, здесь светило солнце по-особенному и звучал озорной смех – теперь один погас, а другой стих. Это место заброшенное, обросшее и забытое. Афина возвращается сюда лишь тогда, когда скучает по родным нимфам и желает навестить свою маленькую милую дочь. — Говори тише, сын мой, — негромко произнесла Афина, обернувшись через плечо. — Не видишь, твоя сестра спит? Огрон сокрушенно покачал головой, но на удивление учтиво промолчал. Афина вновь дотронулась до ледяного камня, задержавшись подушечками пальцев на имени своего дитя. Как она по ней скучала, как тосковала! Афина отдала бы и душу, и жизнь, лишь бы ей вернули её лучезарного ангела, коим являлась Джастинда до того, как стала воплощением зла, тьмы и хаоса. — Твоя дочь умерла, матерь, — как бы жестоко это не прозвучит, Огрон вдруг понял, что ему необходимо это сказать. — Подумай о нас и терзай душу свою, если тебе так этого хочется, по своим живым детям, что нуждаются в тебе больше, чем мёртвые. Мёртвые. Он намекнул и на Ашару, родную дочь Афины. Нимфа хоть и потеряла своих дочерей, но у неё остались сыновья. И, как важно подметил Огрон, живые её дети нуждаются в ней больше, чем мертвые. Всадники Апокалипсиса хоть и не имели какую-то конкретную надобность в матери в целом, факт оставался фактом – наличие Афины в их жизни важно и необходимо. — Особенно тогда... — добавил Огрон неожиданно, окончательно обратив на себя внимание матери. — когда и они могут покинуть тебя. Афина поворачивается к нему со слезами на глазах. Это ведь правда – Всадники Апокалипсиса могут не пережить завтрашнюю войну, бросить свою мать так же, как и юные Джастинда с Ашарой. Афина стирает с бледных щек влагу и подзывает к себе сына, что не показывает радость того, что его услышали. Огрон устраивается рядом с матерью и, к её же удивлению, впервые за многочисленные года кладёт голову ей на колени, обхватывает их руками и расслабляется, испуская тяжёлый, шумный выдох. На губах Афины расцветает мягкая, ласковая улыбка, такая, на которую способны лишь любящие родители по отношению к своим любимым детям. Огрон был самым хладнокровным из её детей, не показывающим истинные эмоции, привязанность к ней – и этот жест впервые за столь долгое время демонстрирует то, что он ценит её, любит по своему, только этого открыто не показывает. Он был всемогущим, всесильным, но прямо сейчас, как маленькое дитя, нуждался в своей матери, что всегда будет рядом с ним что бы не случилось. Огрон не боится показать слабым – мама поймёт его, мама не осудит. Афина оставляет на его виске невесомый поцелуй, и он распускает в чёрствой, черной душе Огрона лепестки роз. В этом моменте была лишь мать, занявшая позицию безопасного места, и ребёнок, решивший забыть, что он божество. Словно прочитав его мысли, Афина нежно проговорила: — Каким высшим созданием ты бы не был... — она гладит его своими мягкими ладонями по волосам и плечу. — для меня ты останешься моим маленьким малышом, ревнующим меня к остальным четверым. — Хотел бы я остаться таким навсегда, — раздался едва слышный голос мужчины. — Я никогда не хотел быть аватаром Высшего Творца, Вторым Всадником Апокалипсиса, Войной и Раздором, божеством. Я тайно мечтал остаться твоим маленьким и непослушным ребенком, матерь, и мне только сейчас не стыдно в этом признаться. Афина слабо улыбается, покачав головой. Её сын на её коленях прикрывает глаза, вслушиваясь в биение сердца нимфы и лёгкий шелест листьев, встревоженных озорным ветерком. — Я всегда боготворил тебя, и жалею о том, что раньше этого не показывал... Ты наверняка думала, что я наименее к тебе расположен. Но я люблю тебя, матерь, и... — Огрон безрадостно усмехается, продолжая говорить и нарушая образовавшуюся тишину. — Как я себя помню, я хотел, чтобы из всех на свете существ именно ты была счастлива и беззаботна. Когда счастлива ты, счастливы мы. Видеть радость на твоем лице, знать, что у тебя на душе царит спокойствие... Мне этого было достаточно, матерь. И я не хочу, чтобы ты страдала. Чтобы тебе было больно. Но тебе будет, и всё из-за меня. — Почему ты так думаешь, мой мальчик? — поглаживая лоб и волосы сына, спрашивает Афина. Её прикосновения нежные и приятные, Огрон едва находит в себе силы продолжать говорить. — Что бы ты не сделал, ты не сможешь причинить мне боль. Ты ведь мое дитя, разве может быть иначе? Наступает молчание. Огрон задумывается, будто бы подбирая правильные слова и их формулировки, а Афина не торопит его, терпеливо дожидаясь того, пока он не соберётся с мыслями, готовый поделиться с ней тем, что накопилось внутри. — Мы не переживём завтрашнюю войну, — хриплым голосом произносит Огрон, крепче сжимая колено нимфы. — Мне больно знать, что ты лишишься своих сыновей, своих оставшихся детей. Я не хочу, чтобы ты это испытала, матерь. Будь на то моя воля – я бы забрал себе все страдания, уготованные тебе, все мучения и испытания, выпавшие на твою долю. Прости нас, матерь. Прости за то, что дети, которых ты вырастила с трепетом и любовью, делают лишь то, что причиняет тебе боль и разочарование, что ранит твою душу и сердце. Ты справилась со своей ролью даже больше, чем требовалось, но как твои чада мы облажались. Все мы. Прости нас, мама. Афина не спешит с ответом. Она не выражает негодование, недовольство, или любое другое негативное чувство, которое ожидает Огрон. Вместо этого она в какой-то момент наклоняется к сыну и оставляет на его лбу долгий, полный искреннего тепла, поцелуй. — Дети совершают ошибки, матери прощают, — произносит она без единого упрека, осуждения, напротив, с пониманием, ласково. От этого у Огрона все внутри щемит, переворачивается с ног на голову, ноет болезненно. — Но вы не сделали ничего, за что стоит извиняться. Ваше появление, взросление, формирование делало меня счастливой, полноценной. Моя маленькая Ашара покинула меня, но за такой короткий промежуток времени она показала мне, что значит быть матерью, научила меня быть ею, подарила первый опыт. Вы пятеро стали для меня самым ценным подарком, в котором я нуждалась как в воздухе. Вы были разными, непохожими друг на друга. Мой Валтор был самым спокойным ребенком, и я испытывала искреннее счастье, когда он ходил за мной по пятам и интересовался обо всем на свете. Я смеялась самым искренним смехом проделкам моего жизнерадостного Морона, я радовалась каждому цветку, принесенному моим чутким Ризандом. Я чувствовала себя полноценной, когда заплетала волосы Джастинды. И я... Я была счастлива как никогда, когда кормила тебя, Огрон. Когда наблюдала за твоим сном, когда шла рядом, готовая подхватить если ты упадешь. Когда вытирала твои слёзы, когда слушала твой заразительный смех. Эти моменты остались в моей памяти, эти мгновенья живут во мне, в моей душе. Я бы ни за что на свете не променяла бы их ни на что и ни на кого, я оставила их глубоко в себе и закрыла сотни замками. Когда мне плохо или больно, я возвращаюсь к ним и вновь чувствую себя живой, настоящей, счастливой. На самом деле именно вы мой истинный дар, мое благословение, мое чудо, поэтому даже не смей думать иначе, слышишь? Просто знай, что мне было бы гораздо хуже, если бы вы не появились в моей жизни... Между ними повисает непринуждённое, умиротворённое молчание. Афина продолжает гладить сына по волосам и плечу, а Огрон наконец находит утешение, которое так долго искал. С момента исчезновения Флоры он так и не смог по-настоящему расслабиться, и сейчас, лежа на коленях матери, он обретает успокоение и веру. — Мне нет жизни без вас, сын мой, — Афина говорит серьезно, словно прямым текстом заявляет о своем намерении последовать за ними куда угодно, даже за смертью, если они отправятся в небытие. — Ведь вы – моя жизнь. Огрон понимает, что не хочет этого. Как бы эгоистично это не звучало, как бы жестоко это на самом деле не было... Огрон не хочет, чтобы мать приняла свою смерть только потому, что их ждёт небытие. Даже окончательно и не было ясно, ждёт ли их это небытие вообще. Огрон знает, что Афине будет больно как никогда, если их не станет. Афина посвятила детям и материнству свою жизнь, она поддерживает свое бессмертие только потому, что она нужна своим живым детям – иначе она давным давно последовала за бы за остальными нимфами, своими подругами, сестрами, ровесницами и предками. Но какой толк продолжать вечность, если её дети мертвы? Афина не станет мириться с такой жизнью – она отречется от бессмертия, откажется от всех и вся, последует за своими чадами. Огрон не хочет, чтобы причиной смерти Афины были они – он желает, чтобы она жила дальше и была счастлива. — Не делай этого, матерь. Не отрекайся от вечности только потому, что оно закончилось для нас, — произносит Огрон на удивление разумным, мудрым тоном. Обычно, эти позиции занимались его братьями, а не им – вспыльчивым и жестким. — Ты теперь нужна не только нам, но и нашим детям. Ты действительно бросишь Дорана и Линденель, неродившегося ребёнка Ризанда? Афина задумывается. Слова сына повлияли на неё, она взвешивает всё на своих мысленных весах, принимает решение, от которого, Огрон знал свою мать, не откажется даже под страхом смерти. Афина мало чего боялась в жизни. Она поведала многое, вынесла и стерпела достаточно – в глазах мира и памяти истории она остаётся одной из сильнейших женщин, когда-либо существовавших и существующих. — Я была рождена для материнства. Я была создана, чтобы стать для вас матерью. Это поистине чудесное чувство, это самое ценное и сокровенное наследие – быть матерью, той, кто защищает, наставляет, сопутствует. И я жила и по-прежнему живу лишь ради этого, — Афина говорит медленно, заставляя сына понять и усвоить каждое произнесённое ею слово. — В свое время я отказалась последовать за нимфами в лучший мир. Мои сверстницы, мои предшественницы и преемницы уходили одна за другой, покидали меня каждая в определённое время. Они звали меня за собой, но я отказывалась, ведь у меня был смысл оставаться. Таким образом я осталась совсем одна – великие нимфы, все, кроме меня, превратились в души, с которыми я общаюсь теперь только духовно. Но я ни разу не пожалела о своем решении, ведь я была не только матерью для вас, я была чем-то большим – та, что оберегает, учит, наставляет, воспитывает. Я храню бессмертие лишь потому, что вы не отпускаете меня. Думаешь, мне тоже не хочется освобождения, возношения, новой, более лучшей, прекрасной и спокойной жизни? Если вас не станет, то и не будет для меня смысла продолжать жить – я и без того прожила достаточно. Если умрут мои дети, то и я не раздумывая позволю смерти отнять жизнь из моей груди. Огрон поднимается с колен матери и проникновенно заглядывает ей в большие, напоминающие яркие звезды глаза. Афина ласково проводит ладонью по его щеке, поглаживая её. — Но как же наше продолжение – дети моих братьев? Что будет с ними? Афина слабо улыбается. В ней нет ни капли тревожности, беспокойства или страха – лишь непоколебимая умиротворённость. — У них есть свои матери. Завтрашним днём всё изменится. Неизвестно, кто умрёт, а кто выживет. Но они были готовы. Они были и будут друг у друга.