Когда погасло солнце

Ранее Блум всегда была приличной ученицей. Какой бы тяжкой не была ответственность, которую на неё возложили без её желания, каким бы трудным не было бремя героя, Блум никогда не выходила против Фарагонды и не оспаривала то, что она считала нужным. Пожилая волшебница в её глазах была настоящим эталоном женской силы и мудрости, наставницей, что не теориями, а практикой ведёт её к саморазвитию, духовности и укреплению собственного могущества. Она понимала, что временами Фарагонда бывала не права, отправляя на тропу войны юных и зачастую неопытных учениц, но сейчас Блум хотела лишь поблагодарить ее – именно благодаря своеобразной методике директрисы Алфеи она стала тем, кем является. Она превратилась в сильную и самостоятельную фею, а этого бы Блум достичь не смогла, если бы Фарагонда лишь лелеяла бы её и носила на руках, сдувая пылинки. Женщина поверила в неё, в её силы, дала возможность опробовать то, на что она может быть способна, помогла закрепить теорию практикой и научила противостоять силам зла – и даже при желании Блум не смогла бы бросить и забыть свою наставницу. Блум любила её искренне. Она была ей ближе даже собственной матери, Марион. — Мисс Фарагонда? Блум знает, что подвела её. Знает, что Фарагонда чувствует разочарование, не хочет разговаривать с ней, смотреть в лицо. После известия о смерти Гриффин она заперлась в своих покоях, не впуская даже Аберфорта. Ключи от её покоев были только у покойной Гризельды, но Блум не стала пользоваться стандартными путями и легко сломала замок изнутри, бесцеремонно проникая внутрь. Она понимала, что Фарагонда не впустит её, но была твердо намерена поговорить с ней и расставить все по своим местам. Это, в конце концов, должно было когда-то случиться. Покои Фарагонды встретили её, на удивление, приметным минимализмом и необычайной скромностью. Это не была комната главы или бывшей директрисы, интерьер оказался максимально прост – одна кровать, один стол да стул, большой платяной шкаф и камин. Женщина сидела на потрепанном кресле тусклого красного цвета и вязала, как Блум поняла, тёплый свитер, напоминая сейчас не лидера полноценного и самого масштабного лагеря, а обычную бабушку милых внуков, что подготавливала им теплую одежду на зиму. Фарагонда, услышав её голос, раздавшийся пару минут назад, даже не дрогнула. Не подняла взгляд, не отвлеклась от своего занятия. Блум прикрыла за собой дверь, вновь заперла его кое-каким образом и тяжело вздохнула, подходя ближе. — Вы не можете избегать меня вечно. Заявила она уверенно, вставая между ней и дверью. Фарагонда не повела и бровью, умело орудуя двумя щипцами. Не было ясно, для кого она вяжет свитер, учитывая, что у неё не было абсолютно никакой семьи. Единственным её близким человеком был Аберфорт, до недавних пор – Гриффин и, собственно, сами её ученицы. — Только слабаки спасаются бегством, — ответила Фарагонда просто, не отрывая взгляда от движений собственных рук. — А я всего лишь не хочу иметь с вами никакое дело, дорогая Блум. Однако и Блум сдаваться так быстро и легко не собиралась. Именно этому она научилась у Фарагонды – упорству, но не упрямству. В глубине души фея понимала, что Фарагонда тосковала по ней, только разочаровавшись, отказывается контактировать и идти навстречу. Блум это ничуть не обидело, она прекрасно помнила, как не справилась с миссией, порученной женщиной. Пододвинув стул ближе к её креслу без разрешения хозяйки, Блум села и пронзительно глянула на наставницу. — Послушайте, мисс Фарагонда... Вам не обязательно говорить со мной, просто выслушайте меня, — взмолилась девушка и приняла молчание за согласие. — Я знаю, что вы держите обиду на нас. Знаю, что вы испытали разочарование и печаль, знаю, что мы не оправдали ваших надежд, подвели вас и не сделали то, что сделать обещали. Но позвольте мне объясниться, мисс Фарагонда, ведь это по-прежнему я, ваша ученица Блум! — Да ну? — довольно несдержанно хмыкнула женщина. — И когда именно вы об этом вспомнили? Лично я не вижу никакую свою ученицу, лишь женщину Всадника Апокалипсиса. Фея, не сдержавшись, шмыгнула носом. Ни единая мышца на лице Фарагонды не дрогнула. — Всадники Апокалипсиса не имеют никакого отношения к хаосу в Магическом Измерении. Они не хотели этого, они не заставляли Джастинду и её дочь захватывать то, что принадлежит Великому Дракону. Если вам нужны виновники, то это именно они. Пожилая волшебница вдруг рассмеялась, нет, скорее расхохоталась, но в голосе у неё не было ни намека на веселье. Блум никогда раньше не видела свою наставницу столь ядовитой, желчной, не расположенной к кратчайшему разговору. Она чувствовала неприязнь, которую Фарагонда не пыталась скрыть, презрение, которое читалось на её лице. Блум это не отталкивало. Это не преуменьшило её привязанность к ней и непоколебимое уважение. — И вы спрашиваете об этом меня, Блум? — глаза Фарагонды злобно сузились. Фея потупила взгляд. — Ах да, точно! Как же я могла забыть? Пока вы развлекались с мужчиной, который не подобает вам ни по каким критериям, я занималась отправкой известий о погибели своих людей, солдатов лагеря. Вы забеременели, родили, я уверена, абсолютно прелестную девочку, создали семью! А мы? Всего то занимаемся похоронами сотни, а то и тысячи невинных, чистых душ. Вы знаете о смерти земной феи Дианы? Знаете, кто её убил? — Фарагонда знала, что Блум в курсе. Это был язвительный риторический вопрос. — Моя прекрасная, милая ученица Флора, самый мягкий и добросердечный человек, которого я знала – умерла! Для меня, для всего мира, для всех её близких. Вы знаете, что Алисса слегла, узнав, в кого превратилась её дочь? Знали, что её родная младшая сестра собственными руками соорудила её личную могилу, на весь мир заявив, что Флора пала, а Вельмору она не признает? Разочарована – это невероятно, незаслуженно мягко сказано. Я презираю вас. Я презираю Флору, убившую короля Эрендора и земную фею Диану. Я презираю Музу, воспитывающую нечистое отродье от бога хаоса, что променяла свой родной дом на собственную прихоть. Я презираю Стеллу, что носит в чреве фатальную ошибку, что не оправдала титул и звание принцессы, героини, хранительницы. Я презираю вас, Блум, потому что именно на вас я возложила бо́льшие надежды и ждала от вас истинное чудо. Видимо, в этом и заключалась моя оплошность. Не думала же я, глупая дура, что вы вечно будете поступать во благо общества, а не последуете своим слепым амбициям и порочным желаниям? — Фарагонда внимательным взором изучает чужое лицо, чувствуя, с какой болью даётся ей каждое слово. Внутри она рыдает взахлёб, истекает кровью, но внешне не демонстрирует ничего, кроме как холодной отстранённости и ядовитой ненависти. Сердце её сжимается, но Фарагонда все же обнажает свои мысли, не сожалея ни об одном своем слове. — Я до последнего не верила в то, что вы смогли таким гнусным образом предать нас, мир Дракона. Я пыталась, высшие силы мне свидетели, добросовестно пыталась оправдать вас в чужих глазах и обелить ваши имена. Но вы больше не являетесь теми, кого я люблю, защищаю, оберегаю и уважаю. Мои воспитанницы пали в справедливой схватке, в кровавой битве за мир и правосудие. Я не имею ничего общего с вашими нынешними версиями и уж тем более не знаю, кто сейчас передо мной сидит. Блум всхлипнула, но слёз не было. Она не услышала ничего нового, и Фарагонда, и Дафна придерживались одного мнения. Блум хочет развеять их сомнения, втереть в них совсем другую точку зрения, но обе женщины, пережившие многочисленные потери, прощать фею и ее подруг не собирались. Одно дело – когда их заставили, принудили. Другое – когда связь с Всадниками Апокалипсиса была рождена при обоюдном согласии. Жить во лжи Блум не хотела, как и обманывать своих близких тоже. — Мы ведь всё те же, — отчаянно воскликнула Блум. — Мы пытаемся спасти этот мир, обезопасить его! Я бросила Всадника Апокалипсиса, я бросила свою дочь, чтобы быть здесь рядом с вами, рядом со своим домом! От начала до конца мы только и делали, что искали выход из этой напасти, различные способы, как одолеть врага. Никто не старался так, как мы, неужели вы закроете на это глаза только потому, что мы позволили себе хоть каплю счастья? То, что держит нас на плаву, то, ради чего мы берём силы чтобы жить, дышать и идти дальше? Неужели вам настолько безразличны наши чувства, наше внутреннее состояние? Вы настолько ненавидите нас, мисс Фарагонда? Пожилая волшебница тяжело вздохнула и наконец отложила свои принадлежности в сторону, всем корпусом повернувшись к Блум. В больших голубых глаз плещется обида, нижняя губа едва заметно дрожит, кончик носа покраснел. Фарагонда смотрит на неё и не может понять, в какой момент она лишилась своей юной, милой ученицы Блум – та, что перед ней, кажется такой повзрослевшей, зрелой, опытной, повидавшей немалое и этим же закалённой. Не сдержавшись, Фарагонда еле ощутимо касается подушечками пальцев теплой щеки Блум. Та прикрывает глаза и льнет к её ладони, ей достаточно этого маленького, но нежного прикосновения, первой проявленной за долгое время ласки. — Я не ненавижу вас, Блум, — негромко, но правдиво произносит Фарагонда, глубоко вздыхая. — Напротив, вы не знаете силу моей к вам любви. Вы ведь росли на моих глазах, крепли и цвели в стенах моей школы. Но я совершила ошибку, взвесив на вас тяжёлую, непосильную ношу. Помните, как я попросила вас найти силу реликса, впитать его и пойти против Всадников Апокалипсиса? Я требовала слишком многое, и в этом заключалась моя оплошность. — Мисс Фарагонда... — Я часто забывала, — перебила её пожилая волшебница, продолжая. — Что вы были всего лишь детьми. Что вы были юными и неопытными, что вы не хотели такой ответственности, но ничего против сказать не могли. Я была ослеплена желанием победить и отомстить, превратив вас в свое собственное оружие, машину для битв. Мне следовало держать в памяти то, что в глубине души вы оставались теми маленькими девочками, на уме которых только прогулки со специалистами и мечты не завалить экзамен Гризельды. Блум шмыгнула носом, в душе радуясь тому, что Фарагонда наконец признала то, что они так отчаянно хотели ей донести. Блум даже подумывала, что Фарагонда всегда всё это понимала, лишь отказывалась публично принимать свои ошибки. Но сейчас, наедине, Фарагонда не боялась признать то, что раньше, в большинстве случаев, принимала неверные решения, за которые они расплачиваются по сей день. — Я создала свой мир иллюзий, в которых вы – идеальные. Для меня вы были идеальными, Блум, я бы даже сказала – святыми. Среди всех многочисленных учениц я выделяла именно вас шестерых, искренне верила в ваш неисчерпаемый ум, отвагу, силу воли и жертвенности. Я возложила на вас слишком большие надежды только потому, что видела в вас саму себя в молодости, через вас пыталась реализовать то, чего сама когда-то не добилась. Мне нужно было понять, что вы не станете больше жертвовать своими желаниями ради блага общества, от одного моего хотения. Не думала ли действительно я, что вы вечно будете прикрывать своими спинами целый мир? Я сама всё придумала, сама и разочаровалась. Какая ирония... Какая глупость! Досадно. Очень досадно. — Вы сможете нас снова принять? — тихо спросила Блум, прикрывая глаза, чтобы не позволить слезам потечь по лицу. — Возможно, не сейчас, но... Когда-то? — в её голоск искренняя, болезненная надежда. Сердце феи замирает, Блум ожидает ответ с еле сдерживаемым нетерпением. — Мне иногда снятся вещие сны, — Фарагонда проигнорировала вопрос Блум, уставившись в одну точку перед собой. — На протяжении всей моей нелегкой, долгой жизни мне временами снятся такие сны, от которых стынет кровь в жилах и волосы встают дыбом. В одном сне я видела, как от меня уходит Эйб, и на следующий день он действительно исчезает. Я вижу, как уносят тело Мавиллы, и через пару дней я проводила её в последний путь. До начала апокалипсиса мне приснились силуэты четверых мужчин, отчего я стала думать, что сами высшие силы шлют мне видения и подсказки. Я чувствовала себя избранной, особенной, я ассоциировала молодую себя с вами, Блум. Мавилла считала, что я – одаренная волшебница на миллион. Я видела себя рядом с грандиозной конструкцией, а после стала директрисой лучшей школы для волшебниц – Алфеи. Недавно мне приснилось, как Саладин, поцеловав мою ладонь, разворачивается и уходит. Я предвидела и смерть Гриффин, ещё до того, как она покинула лагерь. Я знаю многое, и это многое я бы хотела бы вам повидать... — Фарагонда слабо улыбнулась, качая головой. — Я не видела этого во снах, но я чувствую, что в конце концов в нашем мире восторжествует добро и справедливость. И я... Я прощаю вас, Блум. Несмотря на мое презрение, я прощаю вас и принимаю. Потому что, я знаю, что в один момент станет слишком поздно и я не успею сказать вам эти слова. Недавно я видела вещий сон. И благодаря ему я... Хочу, чтобы вы знали – я прощаю вас и прошу у вас прощения. За всё, Блум – и вы знаете, за что. Блум нахмурилась, крепко сжала чужую морщинистую ладонь и подвинулась ближе. — Какой это был сон, мисс Фарагонда? — пронзительно заглянув в глаза женщины, серьезно спросила Блум. — Что вы видели? Фарагонда тяжело вздохнула и, как показалось Блум, взглянула на неё с болью и печалью, что покоится глубоко в её душе. Голос пожилой волшебницы задрожал, глаза же увлажнились. — Вашу смерть, Блум.

***

Стелла крупно вздрогнула, услышав новость с уст Дафны. Принцесса Домино сказала «Всадники Апокалипсиса», что подразумевалось для неё конкретно как «Ризанд». На встречу с ним она не была подготовлена ни морально, ни физически – Стелла искренне считала, что поступила неправильно лишь в том, что унесла с собой его ребенка. Во всех их разногласиях и её уходе был виноват лишь он сам, но как об этом сказать, не заплакав и без удушающего кома в глотке? — Они поняли, что мы перебрались в другой мир? — глухим голосом спросила Стелла скорее у самой себя, нежели чем у подруг. Но они удивили её, переглянувшись – и тогда она поняла, что Муза и Блум от нее что-то скрывают, что было отчётливо написано на их лицах. И от Лейлы, судя по её недоумевающе бегающим зрачкам, тоже. — На самом деле... — замялась Блум, видимо не зная, как более деликатно донести до Стеллы то, что она знает. Именно до Стеллы, ибо Лейла по сама по себе никакого отношения к Всадникам Апокалипсиса не имела. — Мы предупредили их о нашем уходе перед тем, как покинуть Тессерис. Они дали нам время разобраться самостоятельно и приняли наше желание только потому, что мы заявили о своих правах как полноправных властительниц Тессериса, — объясняет Блум, замечая, как расширяются от удивления глаза феи света. — Неужели ты правда думала, что Муза смогла забрать Дорана без ведома его отца в мир Дракона? Лишь после этих слов Блум Стелла осознает, насколько рассеянной и невнимательной была в последние дни. Действительно, она могла бы и догадаться – неужто она и вправду думала, что нимфа Афина уйдёт с феями во вселенную Дракона, не предупредив собственных сыновей? — Да и прибыли они только потому... — Муза выглядела неуверенной в следующих словах, сжавшись под пытливыми взглядами Дафны, Стеллы и Лейлы, что не были в восторге от появления божеств. — Мы с Блум доложили им обо всём, но не представляли, что они решат появиться, – было весьма глупо с её стороны думать таким образом, но Стелла прикусила губу и промолчала. Как самые острые на язык в группе, она и Муза непременно завязали бы горячий спор и, если бы не подрались, но обязательно обиделись бы друг на друга из-за словесного боя. Стелла с еле слышным стоном вновь осела на прежнее место, Лейла устало трёт переносицу, а Дафна, казалось бы, даже и не старалась мудро сдержать негодование, смешанное с плохо контролируемой злостью. Вернее сказать, с совсем не контролируемой злостью. — Браво! — воскликнула она недовольно, гневно, с пылающими щеками и глазами, с помощью которых словно пыталась прожечь в феях дыру. — Своих проблем с нашей новой правительницей нам не хватало, так вы ещё умудрились подключить к этому её четверых кровожадных и жестоких родственников? Мы – не их создания, плевать они хотели на наше благо, на наши сохранность и безопасность! Они совместно разрушат наш дом с превеликим удовольствием, дружно испепелят до тла, глупые дуры! А вы, я уверена, будете за этим наблюдать да в ладони хлопать, разумеется, терять то вам, имеющим второй дом, нечего! Колкость Дафны была пропущена мимо ушей и проигнорирована всеми феями. В её словах имелась доля правды, Дафна была права в некоторых аспектах – Всадники Апокалипсиса не заботятся о чужом мире и его жителях, а следовательно любые решения, которые они примут, повлекут за собой череду событий и обстоятельства, что не дадут гарантию безопасности созданиям Дракона. И прибыли они, объявив войну лишь потому, что это было в интересах их горячо любимыэ фей – уход Стеллы и предательство Флоры наглядно продемонстрировали им последствия того, что они утаили от них столь важную информацию. — Где они сейчас? — спрашивает Блум краями губ, не желая разбираться с сестрой и устраивать очередной скандал. К счастью, Дафна была идентичного мнения. — Не знаю, — без колкости ответила Дафна, чем немало удивила подруг. — Об их приходе и начале официальной войны объявил их посланник, Тень. Весь мир стоит на ушах, ответа от Леди Смерть и Пятой Всадницы Апокалипсиса не последовало. При упоминании Тени Лейла едва заметно вздрагивает, крепко поджимая губы. В глубине души она понимала, что сама виновата во всех своих бедах – обвинить было некого. Она оставила Набу и дала надежду Тени на то, что у них, возможно, будет совместное будущее. Это она начала с ним близкие отношения, образовала с ним связь, заставила забыть Ламию и сосредоточиться только на ней – и, что самое ироничное, она знала о Набу многое, если не всё, но не имела ни малейшего представления даже о настоящем имени Тени. Она осознавала, что ей совсем скоро предстоит сделать выбор. Быть эгоисткой, выбрать свое личное счастье, свою радость и усладу – Тень – только для себя и своей души? Или подумать о Кайлани, о её благополучии, о том, что ей необходим её родной отец, что неимоверно её любит и отказываться от неё не собирается? Для Андроса, королевой которого она, возможно, станет в будущем, нужен достойный король – чистокровный житель Андроса, дворянин с подходящей родословной и благородного происхождения. Или обычный посыльный неизвестного рода и материального состояния, так ещё и уроженец не то что другой страны, а в целом другого мира? Лейла решить не могла, по крайней мере сейчас. Единственное, что её сейчас больше всего волновало, так это то, что Всадники Апокалипсиса объявили о настоящей, кровопролитной войне. — Что вы собираетесь делать? — скорее не спросила, а потребовала ответ Дафна. Феи переглянулись, ибо сами не знали о собственных дальнейших действиях. У них не было представления, кем является Серый Кардинал, единственная информация, что у них есть, это пещера Ломанор. Но также это могло бы быть ловушкой, поэтому никто из них не спешил посещать подозрительное место, о существовании которого они узнали лишь спустя такое количество времени. Они должны были обдумать каждое свое действие, да и список будущих дел далеко не короткий – удостовериться в безопасности Дорана и Линденель, попытаться спасти Флору, посетить пещеру и встретиться с Всадниками Апокалипсиса. Но у Блум имелось другое, свое личное дело. — Я должна остановить Блэкфайра, — заявила она задумчиво, закусив нижнюю губу. — Я чувствую его шаткое состояние, он может уничтожить всё живое. Мне... Мне нужно идти. Останавливать её никто не стал, как и присоединиться тоже. Подруги не выражали обеспокоенность по поводу её решения, зная и понимая, что Блум – единственная, кто сможет успокоить и утихомирить разбушевавшегося дракона. Дафна, напротив, прилагала все усилия, чтобы скрыть свое волнение касательно её решения – они все ещё прибывали в ссоре и недопониманиях, поэтому открыто выражать свои чувства Дафна не хотела, но больше не могла. — Только будь осторожна, хорошо? — неуверенно протянула Дафна, чем привлекла внимание младшей сестры. Голубые глаза той загорелись, почувствовав хоть какой-то намёк на прежнее отношение от близкого человека, но Дафна вновь её разочаровала, добавив. — Я волнуюсь о нашем мире, твой дракон неконтролируемый и крайне опасный, — разумеется, это была ложь. Дафна беспокоилась только о своей сестре, зная, что несмотря на всю угрозу, исходящую от огнедышащего существа, возможность, что он испепелит этот мир, крайне мала. Но, тем не менее, она сказала это, чтобы не выдать свои истинные эмоции – горечь, блеснувшая в глазах сестры, отдалась тупой болью где-то глубоко в груди. Взгляд Блум потух, она поджала губы, небрежно кивнув. — Не морочь свою голову лишним, Дафна, — просто ответила она, едва заметно выразив свое недовольство по поводу отстранённости и показной, фальшивой небрежности сестры, которую она так старательно пытается ей продемонстрировать. Блум читает её как открытую книгу, но причины такого поведения и её истинные мотивы ей по-прежнему неведомы. В самом деле это последнее, что её может волновать в данный момент. — Всё будет хорошо, — заверяет она для пущей убедительности. Напряжение, что висит между сестрами, ставит подруг в неудобное положение. Лейла специально прочищает горло, привлекая внимание к своей персоне. — Береги Дени, — просит Лейла, и Блум слабо ей улыбается. В самом то деле, сестра не всегда кровная, соединённая родственными узами. Она может быть чужой по крови и плоти, но близкой по духу и незримой, крепкой связи. Для Блум истинные сестры те трое фей, что взглядом просят её быть бдительной и осторожной. Дафна же остаётся хладнокровным лидером, спрятавшим настоящие чувства глубоко внутри для собственной безопасности. Уж её то родная племянница мало беспокоит, Дафна, напротив, даже хочет её смерти, как бы грубо это не звучало – так мир очистился бы от злых божеств и вернул себе прежние форму и состояние. Сегодняшний день выдался, на всеобщее удивление, абсолютно спокойным, но никто из них не представляет, что преподнесёт им завтрашний день.

***

Стелла не искала целенаправленно с мужем встречи. Напротив, она изо всех сил пыталась скрыться и максимально оттянуть неизбежное, не имея ни малейшего желания разговаривать и контактировать с Ризандом, на которого по-прежнему держала зло и обиду. Навестив Небулу и убедившись в её относительно стабильном состоянии, Стелла вернулась в собственную комнату, что рядом с её бывшими покоями во дворце Ризанда казалась совсем маленькой и затхлой. Не было ни фрейлин, что подняли бы ей настроение беседами да вкусным чаем, не было ни друзей, которых она обрела в Тессерисе. Её встречали холодный мрак и гробовая тишина – то, к чему она успела привыкнуть. Она не занимает себя чтением, ибо не может сосредоточиться на страницах, не увлекает себя тренировками, чувствуя себя морально измотанной. Единственное её времяпровождение – способ справиться с досугом – беседа с её ребенком. Стелла лежит на односпальной, довольно жёсткой кровати, оставляет плед у ног и, положив ладонь на живот, разговаривает со своим малышом. Она говорит ему всё, делится с переживаниями, признается, что всё ещё не может поверить в то, что станет матерью. Стелла никогда не хотела становится мамой так рано. В её раннем представлении она завела бы ребёнка лишь вступив на престол Солярии, и то из-за того, что её стране нужен был наследник. Отцом должен был фигурировать Брендон, а её ребёнок стал бы специалистом и будущим королём, если был бы мальчиком, или грандиозной феей и будущей королевой, если девочкой. — Зачем Дракон даровал мне ребёнка? — однажды спросила Стелла прямо, чувствуя себя так, словно она нуждалась в ответе и прояснении ситуации. Девушка лежала на крепкой груди Ризанда и теребила пальцами цветок, что он ей подарил – он обладал самым прекрасным, редким ароматом, что Стелла вознамерилась сделать своим собственным и личным. — Это не он, — ответил Ризанд минуту спустя, поглаживая её бедро. Пальцами свободной руки он проводил по плечу феи вверх-вниз, что действовало на неё как успокоительное. — Так это ты? — уточнила Стелла, нахмурившись. — Как ты мог? Я ведь ясно выразила свое нежелание иметь детей, пока не буду к этому готова... — Это и я не тоже, — прервал её возмущение Ризанд спокойным тоном. — Это Высший Творец. — Но почему? Ты попросил? — настаивает фея, не унимаясь. — Нет, ни я, ни Дракон, ни кто-либо другой не имеет к этому вопросу никакого отношения. Это решение сугубо Высшего Творца, — ответил Ризанд весьма доходчиво. — Он посчитал нужным даровать нам ребёнка. Почему? Я не знаю. Но в этом есть смысл, Он не делает ничего спроста. Значит, так было нужно если не сейчас, то в будущем. Возможно он хотел, чтобы от меня, как от божества и проводника смерти, осталось продолжение, наследие. — Наследие? — недоумевает Стелла. — Но ты ведь бессмертный! Зачем наследник, если есть ты? — Высший Творец знает то, что не знаем мы, — односложно произносит Всадник Апокалипсиса. — Появление этого дитя напрямую связано с моим существованием. В этом есть необходимость, загвоздка, быть может, даже предупреждение или подсказка, я пока не разобрался. А ты не забивай свою голову ненужным, милая, лучше отдохни. Я здесь, всё будет хорошо. — Обещаешь? Стелла уснула, так и не услышав подтверждение обещания. Фея, поддаваясь сладкому искушению сладчайшего сына, могла поклясться, что Ризанд так ей и не ответил. Стелла никогда не увлекалась чтением. Она не помнит, когда в последний раз брала книгу, которую могла бы назвать любимой, в руки, и прочитала хотя бы треть половины, не отвлекаясь ни на что другое. Но сейчас полки её маленького, но длинного шкафа были забиты исключительно ими, а не платьями и украшениями, как было раньше. Стелла связывала это необычайное явление со своей беременностью, по-другому вспыхнувшую резко любовь и тягу к книгам она объяснить не могла. Как и то, что сейчас Стелла, сидя на односпальной кровати, читала своему ребёнку очередной сопливый роман, накинув на ноги плед. Она была предельно уверена в том, что её малыш слышит её, внимательно слушает – она знала это как мать, видела это по редким, несильным толчкам. Её малыш не мог не радовать её. По словам и воспоминаниям Блум, Линденель и Лилианден были крайне буйными и резвыми, пинали ощутимо в ребра и постоянно шевелились, словно желая выйти на свет, ночами напролет, не давая фее пламени дракона шанса на здравый, качественный сон. Ноги Блум отекали, тело неравномерно опухало, ныло и болело иногда так нестерпимо, что Валтору приходилось самостоятельно успокаивать разбушевавшихся детей, прикладывая ладонь к животу. Стелла же ни с какими этими проблемами не сталкивалась. Её тело не увеличивалось вдвое, боль и дискомфорт не сопровождали её днями и ночами, как это было с Блум. Малыш Стеллы пинал мать изнутри довольно редко, шевелился ещё реже, из-за чего фея поначалу боялась, что он и вовсе больше не живой. Ризанд быстро успокоил её, заверив, что всё дело в спокойном, уравновешенном нраве их дитя. Даже в настоящее время, прикрываясь солдатом Асторией Старвин, Стелла даже забывала, что носит в себе ребенка – настолько тихо и послушно вел себя этот малыш, не давая о себе знать и облегчая, тем самым, матери жизнь. — И когда Темная Королева возносит кинжал к небу, намереваясь вонзить его в крепкую грудь своего спящего мужа, появляется... Закончить предложение Стелла не смогла из-за резкого шороха, что её слух еле уловил в одно короткое мгновение. Её малыш будто бы нетерпеливо пнул маму изнутри, словно желая узнать, кто всё таки появился на спасение мужа Темной Королевы. Стелла отложила массивную книгу на низкую тумбочку, что и без того не выдерживала вес настольной лампы и графина с водой. Босыми ногами опустившись на теплый пол и поправив ночное платье жемчужного оттенка, Стелла неуверенными шагами подходит ближе к закрытым окнам, рядом с которыми, как ей показалось, и раздался еле уловимый шум. Прохладный воздух юрко пробирается в комнату феи, пока сама она внимательным взором пытается найти нарушителя своего покоя. Месяцы, проведенные в борьбе за свою жизнь и жизни своих близких, научили её быть бдительной даже к самым малейшим и, казалось бы, совершенно незначительным вещам. — Стелла! От резкого голоса, высокого и тонкого, Стелла крупно вздрагивает, зажмурившись. Её сердце пропустило бешеный кульбит, фея рефлекторно дернулась и отпрянула от окон. В комнату ловко проникает маленькое существо, которое Стелла поначалу не узнает – и только приглядевшись, она понимает, что перед ней не пикси, как она изначально подумала, а совсем другое, похожее на них создание. Ей улыбалась, облаченная в милое лиловое платьице, её лютик, освещая своим ярким, теплым светом её хмурые апартаменты. — Дейзи? Лютик, радостно заулыбавшись, влетает в объятия феи, прижимаясь к её груди всем маленьким телом и обнимая обеими крохотными ладошками. Стелле кажется, что она не видела милую Дейзи вечность – когда-то она отпустила лютика обратно домой, точно также, как и вернула Амур в поселение пикси. С тех пор она узнавала подробности о жизни Дейзи только со слов Ризанда, Стелла посчитала, что со своими родными, популяцию которых её муж по её просьбе воссоздал, Дейзи будет лучше, нежели с ней, запертой в стенах дворца. Фея света скучала по маленькой любимице, и сейчас она, воссоединившись с ней, наконец испытала настоящую радость впервые за долгое время. — Как я рада видеть тебя, малышка, — искренне прошептала фея, поглаживая по спине лютика. — Но что ты здесь делаешь? Как ты сюда попала? Дейзи и раньше удивляла фею своими выходками и проказами, но сейчас она превзошла саму себя. Стелла не могла поверить в то, что Дейзи нашла её, пришла к ней самостоятельно – этому маленькому и, в принципе, беспомощному существу совершенно ясно помог кто-то, кто обладает большей силой. — Это не важно, Стелла! — заявила Дейзи, не пытаясь сдержать эмоции. Фея захотела возразить, не разделяя похожего мнения, но малышка определила её, подав вновь свой звонкий, громкий голосок. — Идём со мной! Я пришла за тобой, я должна кое-что тебе показать! Стелла непонимающе нахмурилась, так и не подхватив веселый, озорной настрой Дейзи. Перспектива покидать свое безопасное убежище в два часа ночи не казалась ей заманчивой. Фея, разумеется, могла постоять себя и защитить не только себя, но и ребенка с Дейзи тоже, но и это не значило то, что она могла так неразумно рисковать, выходя под покровом ночи за пределы лагеря. — Куда? — тем не менее интересуется Стелла. — Что ты задумала, Дейзи? Стелла не была напугана, но странное поведение возникшей неожиданно и словно из ниоткуда Дейзи не могли не вызывать беспокойство или, быть может, лёгкую тревожность. — Ты не доверяешь мне? — надавила на неё Дейзи, потянув фею за руку. — Ну же, идём! Мы должны покинуть это место до рассвета! Стелла сама не поняла, в какой момент эта маленькая настойчивая малышка смогла убедить её покинуть серые стены ненавистной комнаты и, обмотавшись шалью, выйти наружу. Дейзи, что имела способность становится невидимой, вела её к выходу, что немало удивило фею – откуда лютик знает о пути, ведущем к массивным, основным дверям здания, что никогда не оставляются закрытыми? Стелла не удержалась и усмехнулась, осознав, что она, видимо, утратила «инстинкт самосохранения», раз манипулировать ею и заставить сделать душе угодное столь легко. Но фея верила Дейзи, доверяла ей – и нечто внутри подсказывало ей, что малышка делала это не по своему желанию, а будто бы по наставлению кого-то другого. Да и могла ли Стелла обидеть Дейзи, не выполнив её небольшую просьбу? Патруль, окружавший лагерь, имел распоряжение не выпускать ни единую живую душу за территорию лагеря. Мужчины и женщины, ожесточенные недосыпом и постоянным напряжением, не церемонясь доложили бы главам о нарушении. Стелла же решила не испытывать судьбу и простым движением наложила на себя чары. Патруль обычно распознавал подобного рода магию, но если только она была использована обычными волшебниками – Стелла, являвшаяся ученицей собственного мужа, Ларе Боне и самой нимфы Афины, хранящая и контролирующая реликс, не могла назвать себя «обычной». Пройти через патруль со спокойной душой ей не составляет никакого труда. Для Дейзи, собственно, тоже. Дейзи уверенно направляет её к поляне, что, в свою очередь, ведёт в густой, невероятных масштабов лес. Стелла всё отдаляется от лагеря и, тем самым, увеличивается беспокойство в её груди – теперь она понимает, что было бы логичнее предупредить Лейлу о том, что она покидает территорию убежища. Блум и Музы не было – они отправились к своим детям, навстречу Всадникам Апокалипсиса. В какой-то момент силуэт величественной и огромной конструкции, чем и являлся лагерь, стирается, исчезает в тумане, что резко, но медленно и плавно обволакивает открытую местность. Не видно ни леса, что должен был быть совсем рядом, ни лагеря, что остался далеко позади, но не настолько, чтобы не видеть его вовсе. Стелла в волнении кусает нижнюю губу, терзает её до крови, пальцами сжимает собственную шаль и не может унять вспыхнувшее чувство тревоги – быть может, зря она пошла на поводу у Дейзи? И Дейзи ли маленькое существо перед ней вообще? — Дейзи... — откликает её Стелла и крупно вздрагивает – голос её звучал неестественно глухо. — Что ты хотела мне показать? Нам уже пора возвращаться. — Куда, Стелла? — Дейзи произнесла это так беззаботно и мило, что фея невольно нахмурилась. Малышку не напрягает туман, из-за которого её саму почти не видно, она улыбается, как показалось фее на мгновение, притворно слащаво. — Туда, где тебя не ждут? — Что ты имеешь ввиду? — Стелла прекратила шаг, напряглась, почувствовав неладное. Ей совершенно не нравилось происходящее, она уже успела пожалеть, что вообще согласилась на чужое предложение. — Ты сама на себя не похожа, Дейзи. Я... Я возвращаюсь назад. Чтобы ты не задумала, мне это не нравится... — Но, Стелла... — Дейзи обернулась к ней всем корпусом и широко, елейно улыбнулась. — Как ты уйдёшь, не увидев то, что было подготовлено специально для тебя? Тогда Стелла наконец увидела её лицо сквозь отвратительную мглу, из-за которой её глаза невольно заслезились, мешая видеть четко и ясно. Фея потеряла дар речи, по её спине пробежал мерзкий холодок, а рука рефлекторно сжала живот – то, что стояло перед ней, было чем угодно, но никак не Дейзи. Это не был её лютик, и Стелла это знала прекрасно, лишь взглянув на это страшное существо. Словно изрисованная кем-то неизвестным, оно внешне совершенно не отличалось от её Дейзи. Но выдало его ряд мелких деталей, на которые фея мгновенно обратила внимание: глаза пустые, на бледных губах широкая улыбка, взгляд смотрел словно сквозь неё, голова наклонена чуть набок – Стелла создала в правой руке световую сферу, готовая биться и защищать не только себя, но и ребенка. — Не нужно бороться, — шепнуло существо под обликом Дейзи. — Только смотри. Стелла не успела атаковать – оно испарилось само, словно и не было его вовсе. С его исчезнованием стремительно начала отступать и густая, вязкая завеса тумана, словно липкое прикосновение страшного монстра, словно ощущение тяжёлого взгляда некого более ужасающего. Стелла не чувствует ног, что будто бы слились с землёй воедино, не находит в себе силы даже закричать – она замерла, наблюдая, как растворяется вокруг неё густая, неестественно призрачная мгла, отпуская её из собственных объятий и открывая совершенно новый вид. Стелла понимает, что по-прежнему находится на той же поляне, но сейчас она казалась... другой. Она словно оказалась в совершенно другом месте, в параллельной вселенной, в ином измерении, где угодно, но не на прежней, знакомой поляне. И лес, и очертания лагеря испарились, вселяя в её грудь острое чувство страха, испуга, что она не в состоянии выразить. К горлу подкатывает противный ком, глаза постепенно увлажняются от смешанного ощущения страха, беспокойства и непонимания происходящего. Стелла делает шаг вперёд. Не потому, что в ней взыграл так называемый инстинкт самосохранения, а потому, что некая сила, превышающая её собственную, подтолкнула вперёд, словно желая, чтобы она пошла, не оставалась на месте. Резко пропали знакомые черты местности, угасли абсолютно все звуки – Стелла шла по ровной поверхности босыми ногами, не осознавая, что вместе с привычной растительностью вокруг пропали и её шаль и обувь. Она чувствует голыми ступнями засохшую траву, но не обращает на это внимание. Стелла взбирается по холму, которого, она могла поклясться, раньше не было. И лишь взобравшись на самую вершину, Стелла начинает осознавать слова Дейзи. «Просто смотри» сказала она напоследок. Стелла слушается, она смотрит. Смотрит, и не может сдержать слёз. На развернувшейся перед ней открытой площади она видит многочисленных людей. Она видит своих знакомых, узнает их мгновенно, глядит на тех, кого не знает. Такие различные друг от друга, они похожи лишь по одному признаку – тем, что лежали. Не просто лежали. Они не шевелились. Стелла неуверенно идёт вперёд, дрожит всем телом и не может сдержать пораженного выдоха. Из неё будто бы выбили весь воздух и перекрыли к нему доступ. Мозг отчаянно кричит и просит не идти дальше, не может до неё достучаться, ноги же вели её всё дальше и дальше, причиняя острую боль измученному сердцу, душе, что не готова справиться с такого рода эмоциями. Стелла не сразу понимает, что перед нею не лежащие, словно спящие люди, а трупы. Из уст феи срывается сдавленный всхлип, когда её босые ступни окрашиваются в кровь, что не переставая сочиться из мёртвого тела незнакомца, первым попавшегося ей на пути. — Дафна? Она видит безжизненное тело Дафны чуть поодаль, подходит ближе из-за заигравшей неожиданно уверенности. Стелла зовет её, но принцесса Домино не откликается. Глаза молодой женщины широко распахнуты, они застыли в вечном ужасе и животном страхе. Дафна лежала на холодной земле с пробитой грудью, с искажённой гримасой боли и открытым ртом, словно перед смертью она кричала не переставая. Рядом с Дафной лежит маленький свёрток. Стелла, едва сдерживая рвотные позывы, дрожащими пальцами разворачивает окровавленную простынь, что некогда была белоснежной. Открывшийся вид обрушивается на неё снежной лавиной – Стелла мгновенно отшатывается, падает на колени и сгибается пополам. Она опустошает желудок, прижимая запачканную в грязи и крови руку к не менее грязному рту – перед глазами стоит мёртвое, окровавленное тело малышки Дени. Ладонь Дафны едва касается её проломленной головы, словно перед тем, как испустить последний, болезненный выдох, принцесса Домино и бывшая нимфа изо всех сил защищала свою племянницу, пожертвовала жизнью, чтобы спасти её и уберечь – только безрезультатно. На бледных щеках младенца застыла влага – ей было больно, она плакала, вопила, возможно, звала криками мать. Но матери не было – где Блум, оставалось загадкой. Стелла поднимается шатаясь и идёт уже не твёрдыми, а ватными, бескостными ногами. Она глядит на мертвое тело Ская, чьи ослабевшие пальцы смогли удержать меч даже умирая – ему выпотрошили грудь. Рядом покоится останки монстра Всадницы, на голубом мече принца застывшая кровь. Стелла шатается, прижимает ладонь ко рту, чтобы не вывернуть желудок наизнанку снова. Внимание феи привлекает безжизненное тело Фарагонды. В отличии от всех остальных тел, её расположено не горизонтально, а вертикально – пожилая волшебница застыла, будто бы окаменела. От этого зрелища Стеллы разрыдалась – от переизбытка чувств, от страха, от боли. Аберфорта, лежащего рядом, она и вовсе не узнала – лицо и тело изувечено до неузнаваемости, лишь знакомый посох, зажатый кровавыми пальцами, выдаёт личность жертвы. Трупов бесконечное количество, они повсюду. Они были убиты самыми разными способами, Стелла не может лишиться вида их скрученных в боли лиц. Стелла слышит плач, еле уловимый, но истошный. Она узнает его, она спешит по звуку – Стелла ускоряет шаг, вертит головой и корпусом, пытаясь понять, откуда он доносится, пока не замечает совсем маленькое тельце. Это была Кайлани. Девочка покраснела от плача и вопля, ручками она сжимала одежду матери, что лежала рядом. Стелла падает на колени перед трупом Лейлы – не ясно, какой смертью она умерла. Тело выглядело почти невредимым, но по глазам, что застыли в вечной агонии, Стелла поняла, что ей уготовили болезненную кончину. Фея тянет руки к Кайлани, но девочка испаряется, словно её и не было. Стелла хватается пальцами за волосы, ничего не понимая – она слышит оглушительный крик и не сразу осознает, что это был её собственный. Она поворачивает голову вправо – сгорбившись над телом Саладина, сидела и плакала Гриффин, раскачиваясь из стороны в сторону. Стелла повернула голову влево – Моргана оплакивала Рокси, чей живот пронзило двухметровое копьё. Она слышит Нову, что умоляла пришить ей оторванную ногу обратно, она слышит Алиссу, умоляющую Миели подчиниться матери и открыть прекрасные глаза. До Стеллы доносится сдавленный плач Брендона, просящего Нину не покидать его и сына, она даже распознает голос Плэка, кричащего и молящего Болтона и Алисент не бросать его одного. Все звуки сливаются в одну единую мучительную какофонию, сводящую её с ума. Стелла мечется из одной стороны в другую, видит слёзы, кровь, сгорбленные и павшие тела, но никто не обращает на неё внимания, словно её не было – словно она была миражом, призрачной оболочкой, бестелесным духом. Она разрывается в криках и бесцельно бродит по окровавленной местности, усыпанной трупами и чужими конечностями до тех пор, пока не замечает то, что мгновенно привлекает её внимание. Светлые волосы. На негнущихся ногах Стелла подходит ближе и моментально зажимает рот руками, чтобы сдержать потрясенный, болезненный вопль. Янтарные глаза расширяются в ужасе, сердце, пропустив бешеный кульбит, замирает будто бы навеки вечные – на земле, скорчившись и разрываясь от боли, лежала она сама. Неестественно бледными и дрожащими руками она сжимала окровавленный живот, извиваясь в пламенной агонии и адских мучениях. По покрасневшим щекам не переставая текут горячие слёзы, израненные ноги она поджала к груди, тело выгибалось чудовищно ненормально. Она дышала так, словно кто-то невидимыми руками сжимал её глотку, глазные яблоки норовились выпасть из орбит, а губы были искусаны насколько зверски, что по подбородку текла струйка алой жидкости. Стелла смотрела на себя саму и видела, что лежащая на траве фея хотела закричать, но по каким-то причинам не могла этого сделать. Вместо этого она болезненно стонала и хрипела, по всей видимости, уже подорвав голос. — Пожалуйста... — шептала она сама, не переставая метаться по траве подобно подстреленному зверю. — Пожалуйста, не умирай... Не следуй за своим отцом, не бросай меня так же, как и он... Заплаканный взгляд настоящей Стеллы падает на собственный подол белого платья той, что корчилась от боли – на её ногах опечаталась не только кровь, но и густая, вязкая слизь. По сгусткам крови и невиданной прежде жидковатой массе, что вытекала из неё меж ног, Стелла с ужасом осознает, что исполнился её самый худший кошмар – она потеряла этого ребенка. Стелла рухнула на колени и схватилась за голову, закричав с такой силой, что всё вокруг содрогнулось и затряслось. Исчезла она сама, что разрывалась в адской агонии, потухли все голоса, плачущие, кричащие и стонущие. Стерлись все лица, окружившие её со всех сторон, испарились силуэты и фигуры, разбросанные по всей площади в хаотичном порядке – она осталась совсем одна, крича, надрывая глотку, и умоляя высших сил остановить это безумие. — Я здесь, свет мой, — донёсся до неё до боли знакомый голос какое-то время спустя. Родной и любимый голос, будто бы ответ на её мольбы, отклик на её просьбы, спасение, протянутая рука помощи сквозь мглу. — Теперь всё будет хорошо. Это был Ризанд. Он пришел за ней. Стелла не заметила, в какой момент провалилась в спасительную тьму. Все чувства угасли разом.

***

Единственное, что испытывала Стелла – это покой. Прекрасное умиротворение, подобно бальзаму на душу, оно резко контрастирует с недавней картиной хаоса и смерти, сценами с многочисленными, болезненно выглядящими трупами. Стелла будто бы сквозь пелену слышит мирное пение птиц, ощущает, как на её конечности садятся бабочки, что хлопают крыльями. Она чувствует успокаивающий запах своих любимых цветов, слышит даже убаюкивающие всплески воды. Янтарные глаза открываются медленно, неохотно. Её веки не болят, глазные яблоки не горят, она даже не испытывает головную боль. Тело не ломит, не ноет, легкая прохлада остужает покрасневшие от попадания ярких солнечных лучей щеки. Стелла осторожно приподнимается на локтях и с интересом оглядывается – цветочное поле размером в сотни футбольных полей приковывает внимание сразу, восхищает. Маленький зайчик с любопытством оглядывает Стеллу, а после, получив её улыбку, разворачивается и скрывается из виду. Стелла прилагает небольшие усилия чтобы подняться на по-прежнему ватные ноги. Она вертит головой, внимательным взором изучая неизведанную, невиданную ранее местность. Несмотря на внешнее спокойствие и яркость картины, к Стелле возвращаются ставшие привычными чувства тревоги и беспокойства. Она не знает, сколько сейчас времени, где она находится, что происходит вокруг. Фея хочет вскрикнуть, но голос словно пропадает. Шатаясь, она делает неуверенные шаги вперёд – трава под босыми ступнями теперь ощущается свежей и живой, нежели тогда, на окутанной туманом площади. Воспоминания вернулись к ней без предупреждения, повергнув её врасплох. В её голове один кадр сменяется другим, перед глазами стоят ужасающие сцены – много, много трупов, ещё больше раненых тел и криков, море крови и сгорбленные под гнётом несправедливой судьбы фигуры. Она не может избавиться от вида безжизненных тел Дафны, Лейлы и Фарагонды. Стелла, несдержанно всхлипнув, сжимает обеими руками свой округлый живот – вид второй её, потерявшей малыша, глубоко потряс её и опечатался в памяти. Стелла не замечает, в какой момент по её щекам потекли слёзы, а из груди вырывается сдавленные всхлипывания. — Вид твоих слёз причиняет мне боль, свет мой, — раздаётся позади неё тот самый, спасительный голос. — Я избавлю тебя от всех мучений, только попроси. Стелла медленно оборачивается и видит его. Сердце в груди бьётся бешено, норовясь вот вот выпрыгнуть из её тела и убежать восвояси. Ризанд улыбается ей мягко, нежно. Его улыбка как глоток свежего воздуха, как первый день весны, как спасительный круг, за который Стелла судорожно цепляется. Его непоколебимое, внушительное тело защитит её от любых бедствий, его крепкие руки кажутся безопасным, спокойным убежищем. Родные, самые прекрасные глаза смотрят на неё тепло, с такой любовью и лаской, что Стелла невольно шмыгнула носом. Ризанд раскрывает объятия и словно даёт ей выбор – подойти к нему и спастись от всего мира, вставшего против Стеллы, или остаться одной и бороться в одиночку, без его помощи и утешений. Стелла всегда была гордой, в некоторых моментах – чересчур. Она носила эту гордость так же торжественно, как тиару крон-принцессы Солярии в своем же дворце перед своими же подданными. Её гордость часто путали с гордыней, отчасти из-за того, что сама Стелла не видела между ними разницы. Но сейчас она отчётливо понимает их различие, осознаёт, что ей необходимо и как будет лучше для самой себя. Стелла не боится потерять гордость, пойти против неё и не считает этот поступок проявлением слабости. Именно поэтому она срывается с места и в мгновенье ока оказывается в теплых, гарантирующих покой и безопасность объятиях мужа, что немедля прижимает её исхудавшее тело вплотную к своему, защищая, таким образом, её от всей напасти всех миров. Стелла не сдерживается, заплакав как маленькое дитя – Ризанд успокаивающе гладит её по светлым волосам, прижимается к ним губами и вдыхает тот самый родной запах, что присущ только ей. — Я... Я видела... — задыхаясь, произносит Стелла, слегка отстранившись от мужчины. — Они... Это была я и... — Я знаю, свет мой, — голос Ризанда низкий и тягучий как мед, её услада для ушей. — Это сделал я. Столкнувшись с недоумевающим, вопросительным взглядом янтарных глаз, божество поспешило прояснить ситуацию. — Я показал тебе будущее, — проговорил он спокойно, неспеша, выделяя каждое слово. — Воссоздал картину реальности, в которой я раскрыл тебе тайну с самого начала, то есть рассказал бы о том, что Аравис захватила Магическое Измерение. Ты и твои подруги не стали бы сидеть сложа руки и вернулись бы в мир Дракона обратно, а Аравис и Джастинда, поддавшись гневу, уничтожили бы твой дом. То, что ты видела, не было, но могло бы быть настоящим. Именно поэтому мы скрывали от вас правду на протяжении шести месяцев. Это был не эгоизм, не недоверие, а попытка уберечь вас. Если бы мы не скрыли вторжение Аравис в Магическое Измерение, то... ты узрела это сама – Линденель, наша последняя надежда, была бы жестоко убита. А ты бы так и не взяла нашего ребёнка на руки, любовь моя. — Так это была иллюзия? — неверяще переспросила Стелла. — Да, — подтвердил Ризанд. — Я сотворил для тебя альтернативную реальность. Ты должна понять, что что бы я не делал, это было лишь ради тебя, ради твоей безопасности. Единственное, в чем я раскаиваюсь, так это во лжи, которая была направлена во благо. Ты должна простить меня, свет мой, ведь я, прежде всего, ставил на первое место тебя, сделал твое благополучие своим приоритетом. Ты для меня важнее всего и всех, мне даже было наплевать, изменится ли твое отношение ко мне, главное всегда то, что ты жива и невредима. Стелла вновь всхлипнула и, поддавшись неожиданному порыву, обвила могучую шею мужчины руками, зарываясь в его грудь носом. Ризанд принял это как прощение. Не сдерживая улыбку облегчения и воссоединения, он крепче прижал к себе фею, наслаждаясь тем, что она живая и здоровая, теплится в его объятиях. — Я хочу, чтобы наш ребёнок был для тебя приоритетом, — прошептала через какое-то время спустя Стелла, успокоившись. — А не я. — Ты знаешь, это невозможно, — отрицательно покачал головой Ризанд, отклонив её просьбу. Стеллу его ответ вовсе не устроил, он её, вернее сказать, заставил напрячься. — Это ведь твой ребёнок. Твоя родная плоть и кровь, — отстранившись от него, произнесла Стелла, пронзительно заглядывая в любимые глаза. — Это ведь твоя частица! Он к тебе ближе, чем я, он это ты! — А ты моя жена, Стелла. Моя любовь, которую я обрёл спустя много веков, — Ризанд остаётся непреклонным. — Моя избранница, спутница жизни, мой друг, мое успокоение, мое всё. Ты для меня значишь больше, чем что-либо и кто-либо другой... Я люблю нашего ребёнка, Стелла, больше, чем ты можешь себе представить. И, если бы тебя не существовало, он был бы моим главным приоритетом. Но поскольку это не так, ты являешься для меня самым важным, Стелла. Стелла, столкнувшись с искренней любовью, направленную лишь на неё, в его глазах, немного смягчилась, но и отступать не собиралась. Она мягко улыбнулась, погладив мужа по щеке, и внимательно заглянула ему в глаза, словно пытаясь достучаться до внутреннего него, до самого его сердца, до души, чтобы прочитать как книгу. — В войне рано или поздно наступают переломные моменты. Они будут и у нас, и мы должны быть к этому готовы, — Стелла говорит это нежным, ласковым тоном, как будто малому ребенку, а не самому божеству. — Ты могущественнее меня в бесчисленное количество раз, ты сильнее и выносливее по всем категориям. Мы ведь так долго его ждали! Ты ведь был так счастлив, узнав, что у нас будет наше маленькое чудо! Этот малыш важен для меня. Я привязалась к нему, я смирилась с фактом материнства, я теперь не могу представить свою жизнь без этой тяжести в животе. И я хочу, чтобы ты относился к нему так же, как и я. Выбирать его всегда, сделать его своим приоритетом, защитить любой ценой. Этот ребенок – мы, Ризанд. Он наша частичка, он как олицетворение тебя и меня, плод непростой, даже невозможной любви... — Свет мой... — Этим я хочу сказать, — Стелла не дала себя перебить, смотря на мужчину пытливым взором. — Если настанет такой момент, когда я не смогу о нём позаботиться, это сделаешь ты, Ризанд, как его отец. Между мной и им – выбирать будешь всегда его. Ризанд глядит на неё хмуро, сурово, но фея стойко выдерживает этот взгляд, оставаясь непоколебимой в своем желании. Она знает, как её муж любит этого ребенка – быть может, даже больше, чем она сама. Любовь божества всегда сильная, могучая, нерушимая и безусловная, Ризанд с начала её беременности планировал всё необходимое для ребёнка. Даже когда сама Стелла была рассеянной от этой новости, Ризанд успокаивал ее, называя это дитя чудом, даром и благословением. Стелла была более чем уверена в безграничной любви Ризанда к их малышу. Он мог убить за него, умереть, перевернуть мир, пойти, если потребуется, даже против Высшего Творца. В отличии от Валтора, что никогда не хотел появление своих дочерей, и Морона, что тоже не был в восторге от рождения сына, Ризанд с превеликой радостью и благодарностью принял и признал своего ребёнка, с трепетом ожидая его появления на свет. Но Стелла требовала невозможное. Увидев альтернативную реальность и себя, скрученную в агонии боли на засохшей траве, она хотела расставить все по полкам, чтобы в дальнейшем не возникали никакие проблемы и недоразумения. Она желала, что в будущем, если увиденное ею повторится, то Ризанд должен спасти не её, а ребёнка – таково было её условие. — Этот ребенок увидит свет и будет жить, — твёрдым тоном произнес Ризанд, вселив в душу жены немного утешения и облегчения. — Это я могу тебе обещать. Ценой моей жизни или кого-то другого, неважно. Я не позволю, чтобы кто-то навредил моему ребёнку. Стелла осталась довольной его ответом. Хоть Ризанд и не ответил прямо на её вопрос и не стал выбирать между ней и ребенком, его уверенность даровала Стелле некое успокоение. Она впервые за долгое время задышала полной грудью и улыбнулась искренне, вновь прижавшись к Ризанду. На этот раз, губами к губам. — Я люблю тебя, — прошептала она искренне. Безоговорочно, безусловно. — Я люблю тебя сильнее, свет мой, — это была правда. Божественная любовь сильнее и крепче любой человеческой. Мирную идиллию нарушило знакомое восклицание, которое Стелла могла бы узнать даже находясь при смерти. Оторвавшись от мужа и заглянув ему за спину, она с удивлением обнаружила, как к ней с радостным возгласом бежит малыш Доран, что уже умело орудует конечностями и совсем не спотыкается. Лицо Стеллы мгновенно озарилось, на губах расцвела широкая, счастливая улыбка. Она любила этого мальчика как своего родного, считая его настоящим сыном Музы. — Доран! Стелла успела сделать лишь пару шагов ему навстречу – невероятно быстрый и юркий малыш влетел в её объятия, звонко смеясь. Фея подхватила его на руки и прижала к себе, а Доран обвил её шею ручками и положил ей на плечо подбородок, улыбаясь во все ровные, безупречные зубы. — Я будто бы вечность тебя не видела, — призналась Стелла, оставив на лбу милого мальчика невесомый поцелуй. — Что ты здесь делаешь? — Я с мамой! — довольно произнёс Доран, пальчиками теребя её светлые волосы. Фея непонимающе нахмурилась и вопросительно взглянула на Ризанда. Тот, кратко улыбнувшись, кивнул ей в противоположную сторону. Повернувшись всем корпусом, Стелла видит их – Блум, держащую на руках белый сверток, Музу и даже Сару. Все трое одеты в лёгкие, воздушные, но роскошные платья, что развиваются по несильному ветру и делают их похожими на прекрасных речных нимф. По другую сторону Блум неторопливым шагом идёт Блэкфайр, которого Блум ласково поглаживает по морде одной рукой. Она похлопала его по чешуйчатой шее и дракон, ставший заметно больше, издал гортанный рык и взмыл в небо, заслонив своими могучими крыльями солнце. Волосы девушек растрепались, округу наполнил их мягкий смех. Сара внезапно прибавляет шаг, чуть ускоряется и с звонким, мелодичным смехом бросается в объятия Стеллы, успевшей опустить на мягкую траву Дорана. Стелла, лучезарно улыбаясь, прижимается к своей наставнице и подруге, почувствовав блаженное, будто бы медовое умиротворение. Сара кладёт руку ей на щеку, но во взгляде её нет ни капли осуждения – лишь радость от того, что она жива и невредима. — Не смей в следующий раз уходить без предупреждения, — наигранно строго пригрозила ей Сара, её выдаёт улыбка, яркая и теплая, как весеннее солнце. — Поняла? Ты даже не представляешь, как я волновалась! — Это в последний раз, — клятвенно ей обещает Стелла. — В твоих же интересах, — без тени злобы заявила ей Сара, а после, не сдержавшись, засмеялась. К ним подошли Блум и Муза, широко улыбаясь и спрашивая о самочувствии Стеллы – фея света понимает, что и они были в курсе об альтернативной реальности. Стелла не может не поприветствовать Дени, взяв её на руки и воркуя. После увиденного ею на той злосчастной площади, держать на руках здоровую и улыбающуюся малышку было подобно глотку свежего воздуха. Ранее это казалось обыденностью, должным, но сейчас, в полной мере ощутив цену счастья обнимать живую и невредимую малышку, Стелла понимает, что это и является их истинным сокровищем. К Линденель она относится как к собственной дочери, видит в ней свою же племянницу, любит её подобно второй матери, больше, чем родная тетя девочки – Дафна. Именно поэтому и Блум выбрала Стеллу как духовную мать своей дочери. — Похоже, всё семейство в сборе. Стелла поворачивает голову на звук. Стоя поодаль, ей улыбался Второй Всадник Апокалипсиса, сложив руки на крепкой, украшенной многочисленными золотыми цепями груди. Стелла осторожно передала малышку обратно Блум и уверенно направилась в его сторону. Морон на это улыбнулся шире, раскрывая объятия – Стелла без тени сомнения окольцевала его массивную шею руками, почувствовав на своей талии его тяжёлые руки. Внезапно он оторвал её от земли так, словно она абсолютно ничего не висела, и покружил её по поляне, вырвав не только смех из её груди, но и улыбки с уст смотрящих на них членов семейства. Давно было известно то, что Морон и Стелла разделяли отношения брата и сестры. Фея действительно сильно любила Всадника Апокалипсиса как своего старшего брата и хорошего друга, а Морон относился к ней с такой теплотой, которую не разделял ни с кем другим. У них почти мгновенно начала развиваться платоническая любовь, которую они совместно поддерживали и лелеяли – ни Ризанд, ни Муза даже близко не испытывали нечто похожее на ревность, зная, что их связь имеет основу исключительно духовную. — Рад видеть тебя, фея света. — И я рада видеть тебя, Всадник Апокалипсиса. Подошедшего Валтора Стелла приветствует лишь краткой улыбкой и кивком головы, Первый Всадник Апокалипсиса отвечает ей тем же. В отличии от чересчур шумной и полной жизни Стеллы, как мужчина сам раньше выражался, он отдавал предпочтение в качестве своей собственной «духовной сестры» Флоре, считая её благоразумной и уравновешенной. По крайней мере, до недавних пор. И хотя между ними никогда не было излишних и особо теплых взаимодействий, Валтор был рад, что у Блум имелась такая надёжная подруга, на что фея шуточно называла Флору его духовной сестрой по нраву. — Где матушка? — спрашивает Стелла, поняв, что матерь Всадников Апокалипсиса нигде не видно. — И Огрон? — Матерь медитирует, — отвечает ей Морон. — А Огрон подойдёт в скором времени, как только выплеснет свой гнев на несчастную стаю волков поблизости. — Я хочу увидеть матушку, — допытывается Стелла, совершенно не волнуясь об Огроне. Понять его желание помучить и отыграться на невинных существах она в принципе могла – вероятно он был потрясен и изумлен, узнав, в кого превратился его нежный цветок, так жестоко бросивший его и покинувший их мир. — Матерь не нуждается в нашем одобрении, — заместо брата отвечает Валтор, подавив усмешку. — Она не здесь, и в ближайшие несколько дней не появится. Матерь вернулась на родину спустя долгое время, она отправилась вершить свои намерения, что носила на протяжении многих лет. Дальше спрашивать и узнавать подробности Стелла не стала, испытывая разочарование от того, что её желание встретиться и обнять женщину, ставшую ей второй матерью, так и не осуществилось. — Мы здесь не ради счастливого времяпровождения, — замечает в какой-то момент Валтор. Его голос серьезный и суровый, он мгновенно возвращает Стеллу в жестокие реалии. — Джастинда и Аравис приняли наш вызов. Конец войны уже близок.