06:18
просыпаться в квартире старого парижа, искать по постели руками спросонья твои запястья и не находить. закуривать ровно две с половиной сигареты утром, после кофе, разваливаясь от воспоминаний, душа себя руками, мыслями. это пройдет?
расхаживать по квартире днями и ночами, не находя себе места, шарясь в карманах в поисках какой-нибудь части твоей. не находить и ее, теряться в собственном доме, помня местонахождение наощупь, с закрытыми глазами только холодный балкон. с закрытыми, потому что открывать их и чувствовать, видеть, представлять твою тень здесь — сущий кошмар, очередной приступ истерики и три таблетки успокоительного под минеральную воду.
это не пройдет.
не чувствовать тебя и твое дыхание на собственной шее — не пройдет, уничтожит, посмеется тысячу мерзких раз и отправит в ад. но если в этом аду найдется хотя бы частица твоей души, я готов остаться там на три тысячи лет. этого хватит, чтобы смириться с твоей, моей, нашей участью. именно участью. «будущим» это язык не поворачивается назвать.
навеки твой.
чу ваньнин мнет лист бумаги, тут же разворачивая и складывая его аккуратно, как свое последнее оставшееся сокровище, в пожелтевший конверт. этот конверт — внутрь стола. с глаз долой, из сердца вон. хотелось бы, чтобы его боль прошла так же моментально, как в этой фразе. он устало потирает глаза и опадает прямо на стол. вся квартира пахнет сигаретами, в кухонной раковине гора мытой-немытой посуды, на плите — убежавшее из кофеварки кофе. дешевое. такое же отвратительное на вкус, как и его цена, но от горечи на языке с каждым разом почему-то становится легче. думается, мол «если я могу почувствовать хотя бы частичку его, то этого для моего больного сердца достаточно». чу ваньнин многое не может сделать с момента о том, как узнал правду. это точка невозврата, момент, когда отворачиваться и бежать без оглядки было уже поздно. его больше нет. именно его, потому что врачи запретили вслух называть имя, чтобы не вызывать лишних переживаний и сотрясений мозгу. кажется, что все с того момента какое-то неправильное, пустое и мерзкое. он был смертельно болен. он за месяц до своей смерти распорядился своими похоронами прямо в больничной палате, слабый и беспомощный, потому что глупого чу ваньнина не оказалось рядом. он попросил написать на своей могильной плите «от начала жизни и до конца ее я навечно его». как будто неведомые врачи так же, как и ваньнину, запретили называть свою любовь по имени. почему-то всегда, когда хочется «как лучше», получается как всегда. чу ваньнин проваливается в сон, потому что не спал последние два дня. потому что вчера было ровно три года со дня смерти его. потому что он не справился без него. иногда ваньнину кажется, что все это — страшный сон. но он никак не мог проснуться от этого кошмара, сколько бы не пытался попасть в загробный мир. в конце концов сдался. наверное, ему было бы стыдно, что ваньнин просто так взял и отдал свою жизнь госпоже смерть. если, конечно, он все еще существует хотя бы где-то там. — ваньнин? просыпайся, уже очень поздно, ты опаздываешь на вторую пару. еще надо завтракать… вставай уже, а… это не смешно! я не буду тебя больше будить. и снова просыпается. в углу темной кухни пустой, серой квартиры темного парижа играют тени от старого настольного светильника. они осторожно подбираются к чу ваньнину, дрожат от неизвестности всего того, что произойдет через минуту. они с каждой минутой все ближе. они дотрагиваются своими темными, длинными, неощущаемыми руками до чужих плеч, волос, пытаются запустить в них пальцы — тщетно. вся любовь, подаренная этим запястьям, изрезанным рукам — тщетна. все заботы, всё время, подаренное тенью однажды — все тщетно. потому что чу ваньнин больше не будет бороться с его тенью.
