Секстанты

       Мне было четырнадцать, когда отец сказал, что я состою в «Белом лотосе». - В чём? – спросил я. - В тайном обществе, - уточнил он, и яснее ничего не стало.        Я подумал, что отец шутит и готовит какой-то розыгрыш. Но финального: «Попался?!» - так и не прозвучало, и постепенно мне пришлось не только свыкнуться с мыслью, что я часть некой загадочной организации, скрывающейся от всего и всех, но и многое о ней узнать. Например, что часть «Белого лотоса» - избранные. Люди света. Их ждёт спасение, потому что так предначертано Небесами. У большинства из них есть какие-то способности, вроде как у моего лучшего друга Хёнджина – он временами видит будущее, хоть и довольно смутно, образами, которые не всегда можно трактовать однозначно. Или у нашего старшего товарища, Банчана – он обладает невероятной силой, и при всей доброте душевной может согнуть лом толщиной в кулак об колено, или приподнять машину. Одной рукой. Но Чан это не практикует, ведь способности применять надо с умом и только по делу.        Отец говорит, что у меня тоже непременно есть какие-то способности. Я всегда считал, что это меткость, потому что без особых тренировок с юных лет бил в десятку и стрелял в аттракционах в яблочко, так что промазывать приходилось специально, чтобы не разорить лавочников. Ведь я просто люблю пострелять. Знакомые и учителя утверждали, что я – самый дружелюбный человек на свете и, наверное, стоило задуматься, не в этом ли мой талант – находить со всеми общий язык? Судя по тому, что много лет дружил с Хёнджином, в этом была доля истины, ведь дружить с этой невыносимой занозой – надо уметь. Кстати, сам Хёнджин уверял, что мой настоящий талант – это терпение. - Мы идём или нет? – спросил я его, уже минут двадцать стоя в прихожей, пока он собирался. - Да я телефон свой не могу найти. Куда я его подевал? - Как можно что-то потерять в однушке на сорок квадратов? - Слушай, девчонки в своих сумочках умудряются что-то терять, а ты про квартиру спрашиваешь! - На кухне смотрел? - Да, да! Блять, да где он? Позвони мне!        Я достал мобильный и нажал на вызов. В тишине дома, откуда-то из зала-спальни донеслась старая итальянская песня «Felicità». - Ага! – щёлкнул пальцами Хёнджин, и я увидел через дверной проём, как он нырнул под подушку и извлёк оттуда вибрирующий смартфон. Сбросив вызов, я отложил свой на тумбочку у зеркала. Хёнджин остановился на пороге между комнатами: - А, туда ж не надо телефоны брать! Подожди, я на зарядку его поставлю.        Беззвучно вздохнув, я присел и поднял мяч-эспандер, оставшийся тут от присутствия Ками, собаки Хёнджина. Сжал его в кулаке, выпуская пар. Именно так я обычно снимал напряжение и расслаблялся, чтобы не нервничать. А не нервничать, общаясь с Хёнджином, это как не загораться, ходя по раскалённым углям – проблематично. Сам он при этом, конечно, мог быть вообще непоколебим и улыбчив или же, напротив, беситься и раздражительно язвить – по настроению. В отличие от меня, мистера-ментальной-стабильности, у него всё зависело от погоды, первой опустившейся на пол с утра ноги, не тем тоном произнесённого прохожим слова. - Всё, я готов, идём, - вышел он из зала. Мы покинули квартиру, и я вызвал лифт. Хёнджин закрыл её и сунул ключи в клатч. Поправил на голове солнечные очки. Нога его нетерпеливо притоптывала. Хотя нет, я прислушался – он выбивал ритм своего недослушанного рингтона, стоявшего на меня со времён старшей школы. - Ты мелодию моего звонка не хочешь поменять? - На какую? - Другую. - Нет, не хочу. - Ладно. - Можешь на меня тоже что-нибудь поставить оригинальное. - Да я не мстительный. - Это ты зря. Мне приходится быть падлой за двоих. Вмещать в одном себе весь Акацуки. - Это не обязательно.        Дверцы разъехались, и мы вошли в кабину. Ходить на собрания «Белого лотоса» - занятие нечастое и скучное. К сожалению скучное, но, к счастью, нечастое. Некоторые из нас были убеждёнными верунами в Небеса, предопределение, «ом мани падме хум» и всё прочее. Мною скорее двигало чувство долга перед отцом и ответственность за то, что меня во что-то посвятили. Надо было оправдывать доверие как-то. Я вообще очень не любил кого-либо подводить, у меня совесть давить начинала, как чугунный котёл, поставленный на голову.        В восемнадцать лет отец раскрыл мне ещё один секрет насчёт «Белого лотоса». Внутренний. Оказывается те, кто излишне увлекаются верой в то, что они – избранные, не проходят проверку и оказываются вовсе не избранными, а второсортными, потому что истинные избранные не зазнаются и не превращаются в заносчивых засранцев (это без намёка на Хёнджина, он такой был не по причине того, что считал себя избранным, а просто родился заносчивым засранцем). В общем, внутри «Белого лотоса» постоянно проходили какие-то жульничества и проверки, чтобы в него не затесались посторонние и недостойные, так что со временем даже самые достойные могли запутаться, достойны они или нет? Переставал ли ты быть достойным, если усомнился или запутался? Я давно прекратил пытаться в этом разобраться. Мне, если честно, было ровно, в какую категорию по классификации «Белого лотоса» я попадаю. Хёнджин вообще считал, что люди различаются только по Бристольской шкале – одни покруче, другие дрисня дриснёй, – а в сортах говна разбираться смысла нет.        На улице ярко слепило весеннее солнце. Надвинув сразу же на нос тёмные очки, Хёнджин кивнул мне: - Как ты без них обходишься? - Австралийская закалка. - Что, там ещё хуже? - Что сразу хуже? Лучше! Много солнца – это классно! - Ты не видишь, но я сейчас закатываю глаза от твоего оптимизма. - Мог не говорить, я всегда безошибочно знаю, когда ты их закатываешь. Хёнджин вдруг резко остановился, и я следом за ним. Он замер. - Что такое? – спросил я. Никакого ответа. Но судя по подавшимся вперёд плечам и чуть согнувшейся спине, на него нашло видение. – Хён? Ты в порядке?        Он без слов кивнул, коснувшись покрывшегося испариной лба. - Что ты видел? - Девушку… или женщину… Лица не видел… - Что она делала?        Хёнджин повернулся ко мне и, скованным от накатившей дурноты горлом, выговорил: - Она гналась за тобой.        Я остолбенел. Вопрос прозвучал настороженно: - И… у неё получилось догнать меня? - Не знаю, я очнулся, когда ты упёрся в стену – дальше некуда было бежать…        Как бы ни мутны были видения Хёнджина, иногда их содержание составляло очевидную конкретику. Но я шутливо ухмыльнулся: - Неужели у меня заведётся поклонница? - Дурак ты, Феличита, - обозвался он по кличке, которую придумал мне ещё в школе, - у неё в руке был пистолет. - Видимо, я не готов был уступить её ухаживаниям добровольно? Молчи, я знаю, что ты закатил глаза. - Ты должен быть осторожен. - Я всегда осторожен – я закончил военную академию, нас там этому учили. – Потрепав Хёнджина за плечо, я подтолкнул его к продолжению пути. – Идём, и так уже опаздываем. - Мы должны рассказать о моём видении… - Не о чем рассказывать! Ты фильмов на этот раз пересмотрел. - Иди ты в жопу! Это было видение, а не галлюцинация!        Я отмахнулся снова, хоть и не был беспечным раздолбаем. Но мне не хотелось, чтобы в «Белом лотосе» прицепились ко мне и стали пристально следить за каждым шагом, считая, что мне грозит опасность. С чего бы она мне грозила? Разве я ввязываюсь во что-то дурное? Лезу куда-то? И всё же, Хёнджин был прав в своей озабоченности. Его прозрения будущего сбывались всегда. Но хоть когда-то же должны случаться промахи? Исключения? Если я единственный человек, который не реагировал на вредность Хёнджина, имел я право, как его лучший друг, быть непросматриваемым его способностями? Или мне теперь придётся держаться подальше от женского пола, подозревая, что у любой из них припрятан ствол? Звучит, как будто я собираюсь на отдых в Таиланд. Но, видимо, сюрпризы похлеще могут случаться и в Сеуле…