Секстанты

       У Белого лотоса было железное правило: никогда не пользоваться современными технологиями по делам общества. Телефоны, смартфоны, планшеты, ноуты взламывались, отслеживались со спутников, чипировались, прослушивались и не были надёжными средствами передачи информации. Чтобы обезопасить себя от вторжений, нужно было иметь хорошего хакера, но, каким бы он ни был замечательным, на него всё равно мог найтись ещё больший талант, поэтому шифрование и кодирование – дело случая и удачи. Повезёт – поработает лучший хакер, не повезёт – его уделает более головастый и рукастый. Поэтому мы общались по старинке, бумажными записками или устной передачей через своих. Никак иначе. Без исключений. Поэтому я не бросился сразу же звонить и докладывать о том, что обнаружил в снимках Но Муры, а спокойно договорился с Хёнджином о встрече, пришёл к нему и только тогда всё выложил. Тот в свою очередь позже передал всё Гынсоку, и Небесный мастер, попросив нас не суетиться, пообещал дознаться, в чём тут дело. - Вот этой хуйни мне ещё в жизни не хватало! – опуская тяжёлые шторы-блэкаут на окна, друг недовольно поджимал губы, мимикой проклиная любого, кто собирался приблизиться без разрешения к их особняку. - Ссышь? – подколол я, включая приставку и собираясь надрать ему задницу в компьютерных гонках. Гонять в компьютере – это безопасно, никого не собьёшь и сам не пострадаешь. Это я себе позволить мог. - Ага, дрищу от страха, не заметно? – заблокировавшись на все замки и запахнув все занавеси, включил Хёнджин свет и плюхнулся возле меня на диван. Он попросил сегодня переночевать у него. – Бесит меня это, что за привычка совать нос в чужое личное пространство? - Ну да, такое себе. А ты уверен, что за мной гнались в твоём видении? Может, за тобой, всё же? И Муре был ты нужен, и эта странная машина тоже не меня преследовала. - Я в состоянии отличить тебя от себя. Мы на близнецов не тянем. Ты себя пытаешься успокоить или меня довести? - Ни то, ни другое. Просто уточняю. - Ликс, вот почему-то все остальные мои видения ты так дотошно не обсуждал. И не опровергал. Сам что ли ссышь? - Нет, ну неприятно, конечно, думать, что кто-то хочет меня пристрелить. Но не страшно.        У меня всюду, и у себя дома, и здесь, в особняке, была снайперская винтовка, да и помимо неё всегда пистолет под рукой. Я многого навидался в жизни (и я не про змей и пауков в тапочках австралийского детства), меня не так-то легко испугать, если вообще возможно. Я могу запереживать за близких, но паниковать из-за собственной безопасности не по мне. Напротив, за себя переживать легче, чем за кого-то дорогого.        Несмотря на то, что полночи рубились во все подряд игры, в которых я упорно выигрывал, я поднялся в шесть утра и поехал на службу, оставляя Хёнджина спать дальше. До дверей меня проводил Ками, которому я положил корм, пока пил чай и завтракал. Во дворе было тихо, кусты не шелестели, подозрительных звуков и теней не было. Украдкой косясь по сторонам, я дошёл до автобусной остановки, приглядываясь к каждому закоулку, осматривая все стоящие и проезжающие машины. Нет, той чёрной не было.        Вечером я ненадолго заглянул домой и потом вернулся сюда же. Вскоре после меня приехал Небесный мастер. Он попросил нас присесть и кинул тонкую папочку на стол: - Поздравляю, сын мой, - с сарказмом сказал он Хёнджину, - ты стал объектом внимания благодаря любви.        Друг непонимающе раскрыл страницы. Гынсок не стал затягивать и уточнил: - Ты стал интересен депутату Шину, отцу твоей девушки, Юны. Он через своих ассистентов и одного из своих водителей попытался навести на тебя справки, кто ты такой, что собой представляешь, достоен ли их дочери. Не изменяешь ли ей невзначай. - А, ну это лучше, чем если бы на тебя вышли по поводу Белого лотоса, - выдохнул я с облегчением. Хёнджин недовольно на меня посмотрел: - Да? А то, что отец Юны может докопаться до Белого лотоса, тебя не смущает? - Какое ему до этого дело? - Если ему так хочется знать, с кем повелась Юна, то это будет иметь значение! – Хёнджин напряжённо посмотрел на господина Чжана: - Они же ещё ничего важного не выяснили? - Не знаю. Исходя из того, что мы не ходим в футболках с надписями «Команда Белого лотоса», им не могла эта информация как-то сразу попасться на глаза. - Я должен позвонить Юне и сказать… - поднялся Хёнджин, но увидел время: - А, чёрт, она там у себя ещё дрыхнет. - Что ты хочешь ей сказать? – поинтересовался я. - Во-первых, что её папаша оборзел и лезет туда, куда не просят. Ей это тоже не понравится, пусть ему порекомендует прекратить заниматься подобной фигнёй. Во-вторых, хочу убедиться, что ничего о Белом лотосе не вынюхали. Если ей кто-то расскажет вперёд меня, будет пиздец. Пиздец, пиздец! – зачесал назад пальцами свои длинные волосы Хёнджин, пройдясь туда-сюда вдоль дивана. – Она точно решит, что я специально к ней подобрался, чтобы втянуть во что-то. - Но ты же специально к ней подобрался, - приподнял брови Гынсок, - чтобы втянуть во что-то. В добро. - Я встретил её случайно! - Но надумал охмурить изначально с умыслом. - Я не собирался её охмурять! Я хотел её перевоспитать, да, пользуясь тем, что она сама ко мне прилепилась, как рис ко дну тарелки! – Хёнджин бросил на меня взгляд: - Погнали к Банчану? Хочу выпить. - А Юну ты от этого отучал, - напомнил я. - Так, не канифоль мне мозг, ты едешь или нет? - Еду, конечно, - поднялся я и, пожелав заранее доброй ночи Небесному мастеру, мы отправились в бар-ресторан.        Банчан налил порцию виски со льдом Хёнджину, безалкогольный мохито мне и маленькую чашечку кофе себе. В будний вечер было полупусто, и мы втроём уселись за столик. - Вот так вот тебе встречаться с дочками политиков, не в сказку попасть. - Чан, я специально что ли такую искал? – шикнул Хёнджин, кривя наискось верхнюю губу. – По мне, было б лучше, если б у Юны семья не вращалась в высоких кругах. - Может, стоило пойти проторенным путём остальных членов общины? Как я, как сам Небесный мастер, как Феликс. Зачем ты ввязался в отношения? Ты же был их первым противником! - Да, был! Я разве спорю? Я и сейчас их противник – теоретически. И прекрасно понимаю, что они мне как собаке пятая лапа! Но что мне теперь делать? Назад пятками не ходят. - А как же лунная походка? – пошутил я. – Грациозно и пританцовывая удалиться в неизвестность… - Я не могу оставить Юну, она сопьётся. Подсядет на герыч. Уйдёт в проститутки. Выпилится. - А ты сам? – проницательно спросил его Чан. - Я сам не выпилюсь, не сопьюсь и в проститутки не уйду. Но буду раздосадован, горемычен и удручён. А кому я принесу пользу, превратившись в несчастное чмо? Никому. Я должен быть счастливым. - Давайте выпьем за счастье, - предложил я, и мы чокнулись. - Счастье – оно для каждого своё, - философски заметил Чан, как будто это он бухал вискарь, а не Хёнджин. - Бесспорно, - кивнул я. - Что для тебя счастье? – спросил его мой лучший друг. - Для меня? – задумавшись ненадолго, Банчан улыбнулся: - Мне нравится радовать других людей. Прямо на душе теплеет, когда кто-то чем-то доволен, когда у кого-то мечта сбылась. - Мечты бывают и скверные. Захватить мир, заработать миллион, наплевав на других, убить кого-то или изнасиловать неприступную девчонку. - Ну, нет, я прекрасно понимаю, какие мечты должны сбываться, а какие – нет. - Но исходя из этого понятно, что всех счастливыми не сделаешь. Некоторые люди обречены Небесами быть несчастными из-за гнусности своих желаний. - Главное сводить таких людей друг с другом, - посмеялся я, - мы же этим и должны заниматься. Закидывать побольше тварей в серпентарий, чтоб жрали там друг друга. - А ты в чём видишь своё счастье, Ликс? – вдруг спросил Хёнджин. То есть, спросил-то он не вдруг, мы об этом речь и вели. Но для меня вопрос оказался неожиданным. Я задумался куда глубже, чем Чан. – Что? Ещё скажи, что никогда не рассуждал об этом? - Может, когда-то и рассуждал. А сейчас вот ничего в голову не приходит. Ну… я счастлив, когда у родителей и сестёр всё хорошо, у брата. У тебя и Чана, и Юджин, у всех друзей. Не могу искренне сказать, чтоб я за всех вообще людей радовался, я как-то ограничиваюсь теми, кто мне действительно дорог. Я счастлив, когда осознаю, что выполнил какой-то свой долг, сделал то, что обещал.        Хёнджин посмотрел на меня, потом на Чана. Потом ещё раз на меня, а затем на него. Ухмыльнулся: - Да вы два паразита просто! - Чего это? – удивился Чан. - Вы питаетесь радостью других, а сами по себе счастливыми быть не умеете. Вот вам и отсутствие личной жизни. Нет, старички, так не делается. Либо вы умеете радоваться чему-то своему, либо не хрен, как побирушки, бегать за счастливыми людьми и подхватывать сыплющиеся с них крохи. - Это альтруизм! – возразил я. - Хультруизм, - отозвался Хёнджин. - Я не согласен, - нахмурился Банчан, - если я рад за человека, это моя радость, а не его! - А если он несчастлив? - Я сделаю что-то, чтоб он улыбнулся. - А если он несчастлив из-за тебя? Потому что ты унылый и кислый. Всё, круг замкнулся? Вот твои близкие так же начнут рассуждать, и станут ждать, когда ты возрадуешься жизни, чтобы стать счастливыми. Откуда тогда ты для себя радость получишь? Ну? - И это только одна рюмка, - вздохнул я, посмотрев, как проглотил последний глоток друг. - Ликс, не бубни, к тебе вопрос тоже относится. Ты только долгами перед другими жить будешь? Или есть что-то, что наполняет твою жизнь красками? - Плэйстэйшн? – посмеялся я. - Уже хоть что-то. - Ну а что такого? Ты когда рубашку от Селин покупаешь, тоже потом неделю таращишься в ней, как пижон какой-то. - Вещизм – это не очень хорошо, - произнёс Банчан, - привязываться к чему-то неодухотворённому, дрожать над материальными ценностями… Лучше не начинать. - Твоему равнодушию к деньгам нам всем ещё предстоит поучиться, - признал я. - Небеса дали – Небеса взяли. Сегодня есть – завтра нет. Трагедия, когда теряешь не заработок, а возможность зарабатывать, становишься калекой, например. А всё остальное преходящее. - Это ты в себе культивируешь черту, отпугивающую девчонок? Чтоб в отношения случайно не упасть? – посмеялся Хёнджин. – Потому что в наше время ни одной мамзели не нужен парень с установкой на денежный минимум и нищенский фатализм. - Если равнодушных к деньгам девчонок не осталось, мне и подавно незачем начинать встречаться ни с одной из них.        Мы потрепались ещё немного. Хёнджин выпил вторую порцию виски, я перешёл на чай, Банчан ушёл за барную стойку, потому что подтянулись посетители. - Ну что, сегодня не страшно будет спать? – подколол я товарища. – Когда знаешь, кто за тобой охотился. - Да блять, не страшно мне было! А напрягало. Ты прекрасно знаешь, что когда меня что-то напрягает, я дёргаюсь и раздражаюсь. - Знаю. - Ну вот и не гони мне тут.        Хёнджин на самом деле трусом вовсе не был, я его просто задирал. В отчаянных и рисковых ситуациях он был тот ещё сорвиголова и умел напугать противников сам. Если из него начинала переть дурь, то люди предпочитали ретироваться, чтоб не попасть под горячую руку. Из-за своей переменчивости и внутренней неуверенности, Хёнджин порой казался двуликим. Кому-то думалось, что он лицемер, но я, знавший его, возможно, лучше всех остальных, гарантировал, что притворяться и целенаправленно играть роли друг не любит. На него могло напасть «культурное» настроение, в котором он рисовал картины, рассуждал об искусстве, забывал матершину, вспоминал высокопарные фразы, становился вальяжным и тонко эстетствующим художником. А потом возвращался агрессивный школьный хулиган, резкий, дерзкий, дрянной, готовый лезть в драки, летать на мотике, ругаться хуже портового грузчика. Иногда эти два типа подменяли друг друга с периодичностью в пять минут. Вот он рассуждает о кубизме, лопочет что-то о Пикассо, но тут ему наступают на ногу, и следующие мгновения посвящаются цитированию словаря брани и жаргонизмов. Это не было биполяркой. На самом деле, я считаю, что все мы, абсолютно все, не бываем монотонно и постоянно одинаковыми. Проявление эмоций раскрывает разные наши грани, и даже я, прозываемый Мистером Стабильность, не представляю, каким бы стал, лопни моё терпение или отпусти я тормоза, когда меня что-то не устраивает. Наверняка окружающие бы сказали: «Феликс, что с тобой? Ты на себя не похож!». Да нет, это был бы всё тот же я, только по каким-то причинам решивший, что невозмутимость бесконечной не бывает.        Мы вышли на улицу и попрощались. Он погнал на мотоцикле в одну сторону, я – в другую, и не погнал, а поехал. Его вопрос о счастье вернулся в мою голову. Хороший вопрос. Отчего я сам, лично, без привязки к другим людям, бываю счастливым? Было странное чувство неправильности заданных условий, потому что во мне всё бунтовало против индивидуального счастья в одиночестве – без друзей, семьи. Как будто бы в самой сути счастья было некое деление, соучастие. Разве в слове «счастье» нет основы «часть»? Быть частью чего-то, принадлежать к чему-то, иметь привязанность – всё это залог душевного спокойствия, равновесия, удовлетворённости.        Притормозив у набережной реки Хан, я слез с седла, захотев немного насладиться сеульской ночью. Огни дрожали на воде и мост вдалеке светлой линией перекинулся с одного берега на другой. Сев на балюстраду, я расслабленно вздохнул. Запах от реки шёл непривычный. Не сырости, не тины, а какой-то… Я принюхался, начав понимать, что это не от реки. Это просто какой-то странный запах в воздухе, химический, напоминающий что-то… Ацетон? Нет. Чёрт, разве это не хлороформ?! Я спрыгнул на землю и обернулся, подозревая, что кто-то может специально распылять его, но прежде, чем я развернулся до конца, что-то тяжёлое ударило меня по голове, и я потерял сознание.        Голова гудела, когда я стал приходить в себя. Ощущения после того, как тебя вырубят, словно с похмелья. Всё немного плывёт, уши слегка заложены. Я хотел потрогать затылок на предмет раны или шишки, но не смог поднять рук. Они были связаны за моей спиной. Подёргав их, я услышал лязг металла о металл. Не связаны – закованы в наручники, и я сижу на железном стуле. - Он пришёл в сознание… - услышал я женский голос. Попытался открыть глаза и посмотреть, кто это говорит, но, подняв голову, зажмурился сильнее, потому что в лицо мне светила яркая лампа. Как в дурных боевиках и детективах с допросами и избиениями. Ну блять, меня тоже что ли бить собираются?        Разлепив всё-таки глаза, но продолжая щуриться, я осматривал темноту за гранью света лампы. Да, за ней было совершенно темно, и рассмотреть помещение, местонахождения не представлялось возможным. - Ты можешь говорить? – спросил меня тот же женский голос. Я кивнул, пытаясь одновременно что-нибудь произнести, но губы пересохли и не послушались с первой попытки. – Итак, ты Ли Феликс, двухтысячного года рождения. Место рождения – пригород Сиднея, Австралия.        Я снова кивнул, не видя причин отрекаться от своей личности: - Да. - Ты служишь в вооружённых войсках Республики Корея? - Да, а вы-то кто такая? - Отвечай на вопросы, пожалуйста, не задавая своих.        Я не мог её увидеть, и это мне не нравилось: - А можно свет привернуть или отвернуть? Мне глаза режет. - Как давно ты живёшь в Корее? – проигнорировали мою просьбу. - Мне кажется, что вы знаете. С того момента, как я зарегистрирован тут по месту жительства, с того и живу. - Хорошо. Тогда задам другой вопрос. С какого момента ты состоишь в деструктивной секте Белый лотос?        Вот жопа. Это, наконец, случилось. Кто-то, всё-таки, смог вычислить меня и, если это пока ограничивалось мной, мне нужно было сделать всё, чтобы не дать выйти на кого-то ещё из наших. Даже ценой собственной жизни.