Наши сердца

       Что-то в этом человеке привлекало: манера ли общения, спокойствие ли, ломающееся в минуты опасности и каких-то выталкивающих из привычной среды событий, просто внешний вид или же та энергия, клубящаяся вокруг этого незнакомца. Розария не может сказать точного ответа, когда начала следить за новоявленным алхимиком, то и дело скрывающимся в холодах и колючих ветрах Драконьего хребта. Она точно не сможет назвать время, когда Альбедо из незнакомца подозрительного и опасного стал незнакомцем интригующим и теплым.       Однако всякий раз находить себя в удивительно теплом для всего остального заснеженного и нелюдимого пространства месте становилось привычно. Привычно стало наблюдать в часы отсутствия в соборе эти движения рук, колыхание почти пшеничных прядей, сияние чистых, не запачканных ненавистью глаз. Розария с каким-то новым откровением для себя чувствует тепло, исходящее от созданных алхимиком ламп из руды и частички пиро, ощущает почти невесомое одеяло на плечах и вкус замороженных закатников и валяшки.       Альбедо встречает ее после миссий изредка кивком головы, чаще остается погружен в собственные исследования. Иногда он находит ее спящей, сидящей где-то в углу рядом с оставленной для поддержания температуры лампой. Иногда Альбедо неосторожно касается почти что серого лица и мягким движением идет вверх, снимая головной убор. Для него не было причин не делать так, как того хотелось, не было причин и для действий. Просто иногда желание коснуться живого человека, украдкой наблюдающего за ним долгое время, почти что хищника, становилось сильнее. И Альбедо себе позволял, ожидая, как в него вцепятся когти или войдет клинок.       Вот только время от времени касания становились длиннее, перерастали в осторожное прощупывание-осмотр. Время от времени глаза Розарии открывались, следя за алхимиком двумя каплями сока валяшки. И от нее не чувствовалось опасности, какого-то возмущения или же ненависти. Нет. Это было что-то тихое. В такие моменты Розария напоминала Альбедо сытого барса, лениво наслаждающегося покоем.       Альбедо осторожно продолжает ход своей ладонью, переходя от затылка к плечу и спускаясь к кистям рук. Розария ждет от алхимика дальнейших действий, размышляя над тем, когда собственная граница появится. Но ее не было. Пальцы переплетаются после непродолжительного соприкосновения ладоней.       — Интересно, — Альбедо говорит шепотом, пересчитывает костяшки, будто бы у Розарии их могло быть больше или меньше. Он мельком отмечает, что ее ладонь больше его собственной и это как-то по-особенному отзывается внутри алхимика. Не огорченно, больше в восхищении.       — Во мне нет ничего интересного, — Розария вторит шепоту Альбедо, не желая менять мелодию снаружи их пещеры.        — Любая жизнь несет в себе что-то интересное, — голубые глаза прищуриваются в усмешке, и губы касаются огрубевшей кожи костяшек. Сколько бы времени не прошло, а юность все еще отдается на ее теле несовершенствами.        — Люди похожи, — Розария прикрывает ненадолго глаза, позволяя себя на мгновение ощутить обветренные губы алхимика. — И в них нет ни капли интересного. Но в тебе есть, — она осторожно выдыхает эти слова, желая узнать причину тех чувств, что рождает своим присутствием и существованием Альбедо.       — Может быть, ты в чем-то права, — он улыбается, не отводит глаза, продолжает в перерывах покрывать сцепленную ладонь поцелуями. — Но это подтверждает мою мысль: любая жизнь интересна. И человеческая в том числе.       — С тобой сложно, — Розария точно не хотела бы «простого», Альбедо точно не мог бы себе позволить иного.       За стенами этой теплой пещерки воет вьюга. Розария должна быть на очередном собрании сестер в Соборе, а вместо этого сидит после миссии в логове алхимика и принимает от него поцелуи.       Альбедо не против оставить на память этой женщине что-то помимо человеческого тепла, однако, как ему видится, от него не требуется большего. Только продолжать поддерживать этот интерес, не давать ответов. Впрочем, оставаться собой и ничего не менять в своей жизни. Ведь так привычно находить в стенах его пещеры Розарию, эту дикую снежную кошку. Так привычно любить человеческое создание. Пусть даже он не может ощутить всего в полной мере.