Есть ещё время сохранить лицо

Стон. Рука скользит по шёлковой простыне, пытается впиться пальцами в её нежные волны, но ногти царапают лишь пустоту. Во всём этом было что-то смутно противоестественное, оно же, словно змей-искуситель, вилось кольцами внутри, томно ноя где-то на уровне живота, и упрашивало поддаться моменту, получить от происходящего удовольствие. Член снова скользнул внутрь, на этот раз неожиданно глубоко. Вместе с этим шею Богдана стиснули полосы накрученной на неё вязаной ткани. И так находящийся почти на грани украинец взметнул невидящий взгляд в расписной потолок, пытаясь вдохнуть: — Ах!.. — хватка шарфа слабеет, а неприятное чувство неволи — наоборот. — Заляпаешь простыни — пожалеешь, — холодный английский акцент странно помогал взять себя в руки. Богдан слабо хмыкает, понимая абсурд сказанного. Если бы Киркланда беспокоила чистота простыней в Букингемском дворце, он бы не устраивал встречи именно здесь. Англичанин не думал давать своему партнёру и минуты отдыха. Задумчиво глядя на россыпь крашеных русых волос, взлохмаченных лондонской сыростью и отсутствием расчёски, он продолжал держать концы шарфа слегка натянутыми, дразняще, почти лениво толкаясь в разработанный анус Богдана. Учитывая то, что мужчина попал в его руки из объятий Джонса, оставалось лишь между делом просить того поменьше увлекаться разного рода игрушками. Всё же Артуру внутри Богдана больше хотелось ощущать себя как поезд в лондонской подземке, а не московской. Но даже это не слишком интересовало сейчас Артура. Он вообще был близок к тому, чтобы признать провал эксперимента. Неприятнее всего было признавать, что во всё это его втянул Франциск. Он первым обратил внимание на Богдана. Тот в какой-то момент стал очень часто появляться на европейских сборищах вместо своей «приболевшей» сестры. Это никого не удивляло — украинец и до этого частенько приезжал вместе с Черненко и наравне с ней пытался любой ценой добиться любой мало-мальски выгодной подачки для их народа. Артур и сейчас мог вспомнить ухмылку на лице Франциска, — оценивающая, пошлая, — с которой он тогда посмотрел на Богдана. — Знаешь, что я думаю? — Артур хотел было ответить колкостью в духе «ты — и думаешь?», но отодвинуться от француза, стремившегося засунуть язык ему в ухо, хотелось больше. — Отрастить бы ему чуть волосы, откопать старую шинель его дорогого братца, — Артур сощурился, невольно собирая картинку в своей голове, — да шарф накрутить подлиннее на шею… и будет как две капли воды с Брагинским. — Франциск возбуждённо вздохнул прямо Артуру в ухо. — Какая сладкая возможность… отыграться… Артуру пришлось спешно отойти от француза, чтобы его не стошнило от навязанных им фантазий. Но эта порочная мысль все равно засела у него в голове. Он даже пытался рационально раскрутить её, чтобы по частям сложить очевидный вывод: делать всего этого не стоит. Доводы против были слабоваты, но их вполне хватало, чтобы отказываться раз за разом от манившей перспективы, которая вполне могла остаться лишь их «внутренним» делом. А потом к нему пришел Богдан и попросил о помощи. Из его слезливого и бурного рассказа он понял только одно — что он снова поцапался на эмоциях с Брагинским. Это не удивило — славяне, на его вкус, всегда были непомерно упрямы и оттого эмоциональны в доказывании своей правоты. Порой эмоции целиком завладевали их разумом, заставляя идти туда, откуда любой рациональный человек вроде Артура, бежал бы, как от огня. И это выведенное логическим путём отличие заставляло даже несколько гордиться собственным выверенным спокойствием в делах и холодностью в расчётах. И в том расчёте, с которым он взялся за податливого Богдана. Там где эмоции — так легко обмануть! Проще простого заставить расчувствовавшегося глупца сделать всё так, как хочется благодетелю. Даже, более того, убедить беднягу в том, что всего этого он сам и захотел. Однако с тем же Брагинским это почему-то не работало как надо. В нём неизменно отыскивался какой-то предел, преграда, за которую он не заходил ни при каких условиях. Которую никогда не делал даже гипотетическим предметом торга. По совместительству — самая лакомая его часть. Но его старший братец оказался куда сговорчивее. К удивлению Артура, с ним даже не пришлось делать что-то сверх необходимого минимума. Он очевидно желал «любить ушами» и верил каждому слову, рьяно желая стать частью их мироустройства — равную и уважаемую. Украинец горячо клялся ему в том, что готов на всё, лишь бы этот неприятный советский шлейф наконец-то остался в прошлом, и его народ бы обрёл долгожданную свободу на уровне дыхания от соседа с имперскими замашками — от этого чёртового Брагинского… И, с рациональной точки зрения, перед таким предложением никто не смог бы устоять. И Артур не стал исключением. Да, какой-нибудь психолог легко смог бы рассказать много интересного о вреде подобных попыток проецирования собственных проблем на другого человека. Но… твою ж мать, как же давно у Артура не было поводов для получения удовольствия! Внутренние проблемы копились как снежный ком, игнорируя все усилия, которые он прилагал. Народ постепенно размывался в новых координатах уважения множества гендеров и национальностей, теряя собственную константу. Это не приносило ничего, кроме приступов слабости. А тут ещё и этот русский принялся раздражать всех на собраниях своей неизвестно откуда взявшейся непокорностью. Ты ему — «правила одни для всех», а он рвётся искать в их применении изъяны, подтачивая фундамент и так порядком поистрепавшегося ООН. И делает это ещё со своей фирменной улыбочкой, не слушая никого и ничего. Ах, как же хочется сделать что-то такое, что навсегда бы стёрло с его лица эту улыбку, обнажив его истинное перепуганное нутро деревенского мальчика! Что выжало бы всю уверенность и выверенное спокойствие из его голоса! Чтобы он снова вспомнил своё место на помойке истории, выпрашивал еду и элементарную помощь взамен на свои бесценные богатства — и бесценные потому, что никто их и бесплатно не подумал бы взять! Чтобы он побирался по свету, отдав свои грандиозные территории под мусорный полигон, сточную яму после их экспериментов, готовый на всё ради нескольких копеек… Чтобы он был благодарен за каждую минуту, которую член Артура провёл внутри него… — П-помедленнее… — умоляюще хрипит Богдан, в последних попытках удержать подступающий к горлу оргазм. И в этот момент Артур вдруг верит во всю эту условность, обставить которую заняло целые месяцы подготовки. Верит, что перед ним в самом непристойном виде лежит не старшенький, а надоедливый средний братец, вставший костью в горле у всех, кто пытается и дальше вести дела по-старому. Артур охотно цепляется за это ощущение, за чувство узнавания крупнейшей страны мира, которая сейчас была покорна только ему, готова терпеть любые его капризы. И это возбуждало даже в целом охладевшего к сексу, как к явлению, Киркланда. — Не тебе это решать, безродная сука. Как я скажу — так и будет, — прошипел он, крепче затягивая шарф на шее незадачливого любовника и принимаясь с гораздо большим вкусом вбиваться в измученную плоть. Богдан уже перестал сдерживать стоны, чувствуя, как его нутро, занятое процессом, всё больше становится малоуправляемой влажной и разгорячённой массой, на которую с каждым шлепком бёдер партнера о его ягодицы накатывали волны немоты в ожидании разрядки. Киркланд вдруг решил резко замедлиться, сбив тем самым все стремления украинца удержать себя в руках, и это привело к грандиозному всплеску где-то внутри. Даже зажмурившись от подступивших ощущений, Богдан чуть не ослеп от света, который почему-то всё равно мог видеть. Следом всё его тело ослабло и утомленно рухнуло на кровать, заставляя конечности мелко дрожать, а приземлившись животом на простыню, ощутить под собой влажное пятно. Похоже, это была его собственная сперма. Вот чёрт! — П-прости!.. — голос не совсем слушался, но он ясно понимал, что должен поспешить с извинениями. Артур требовал к себе максимального ублажения. Ситуацию усугубляло ещё и то, что Богдан пока совсем не был в силах даже пошевелиться, что явно способствовало впитыванию жидкости в бесценный шёлк простыней. — Я… я всё уберу!.. Артур не ответил. Потеряв возможность доделать дело вместе с Богданом, он теперь яростно мастурбировал, желая не столько поучаствовать в порче дорогой ткани, сколько кончить хотя бы на спину этому русскому ублюдку, навсегда пометив этим его среди стран второго порядка. Но слова украинца окончательно разрушили впечатление и Киркланд с досадой понял, что фантазия улетучилась. — Не стоит беспокоиться, — немного отдышавшись, Артур сообразил подходящее наказание. — Просто… вычтем стоимость химчистки из итогового пакета средств, которые мы тебе передадим. Должен заметить, что это очень капризный шёлк… — Но… — Богдан дёрнулся на кровати. Ноги всё ещё не справлялись со своими функциями. — Я предупреждал, — равнодушно протянул англичанин, приводя себя в порядок. С небольшим сожалением он застегнул ширинку. Только время зря потратил. Точно. Время. — Пошевеливайся, через двадцать минут здесь уже будет экскурсия для туристов. Выделенное на твой приём время закончилось.

***

Поезд начал сбавлять ход. Пассажиры постепенно начали готовиться к остановке, а самые проворные из них — к тому, чтобы успеть покинуть вокзал в числе одних из первых, не успев увязнуть в потоке людей. Но один мужчина почему-то не торопился, словно намеренно растягивая привычные действия. Светлые зализанные назад волосы он спрятал под чёрной шляпой, а под коротким клетчатым шарфом скрыл истинно немецкий профиль. Со стороны могло показаться, что этот мужчина в пальто скорее всего простужен, и потому вынужден в поисках тела использовать каждый сантиметр собственной одежды. На самом же деле Людвиг беспокоился, что его кто-то может случайно здесь заметить и узнать. Франциск уже ждал его на перроне. От него веяло сигаретами и романтичной клубничной карамелью. Он улыбался, завидев высокую фигуру немца, так расслабленно, словно вся эта авантюра для него — не более, чем забавное приключение. Крауц испытывал смутное беспокойство. — Он сейчас у моего врача… — вместо приветствия произнёс Бонфуа, словно возобновляя прерванную беседу. — …скоро будет готов к встрече с нами. — Увидев хмурое выражение лица в ответ, он непринуждённо добавил: — Сам знаешь, после англосаксов игрушки нужно мыть и чинить. Холодный парижский воздух встаёт комом в горле, и Людвиг давится, кажется, только сейчас осознав, что всё это происходит взаправду. — Он уже здесь? Губы Франциска расплываются в игривой ухмылке. Что-что, а выбивать Людвига из равновесия ему нравилось всегда. Жаль лишь, что большего получить ему так и не удастся — немец твёрдо стоит на своём принципе отказа от французского тела во всех проявлениях. Глупый пережиток устаревшего мировоззрения. Его рука успокаивающе и слегка фамильярно похлопала Людвига по плечу. — Ах да, с самого утра. Я, чтобы ты принял к сведению, не сидел сложа руки и сделал много интересного… придумал сюрприз для тебя, показал ему мой прототип Эйфелевой башни… но без твоего любовного доппельгангерства заниматься этим скучновато… В ответ на такой очевидный выпад в свою сторону, Людвиг мрачно молчит. Да, в том, что касается вопросов секса, он достаточно раскован и готов на многие эксперименты, однако обсуждать эту тему с кем-то из его «публичной» жизни до сих пор даётся ему тяжело. Особенно с этим сосредоточением порока. — Не волнуйся ты так, друг мой. Правило закрытых дверей никто никогда не отменит, — промурлыкал «порок» с лёгким французским акцентом. — Мы с тобой никому об этом не расскажем, а он… его рассказам про нашу небольшую partie fine гарантированно никто не поверит…

***

Старая советская униформа, выкопанная на барахолке, смотрелась на Богдане до жути органично. Едва увидев его, Людвиг аж застыл на добрые полминуты в дверях. Украинец стоял спиной к двери, что только усиливало впечатление от него, какое возникало порой от Брагинского. Но даже частности в его облике удивительным образом дополняли общий образ: поворот головы, его осанка, иногда что-то пронзительное чувствовалось в том, как он держит бокал и пьёт шампанское. В ответ на почти шокированный взгляд Франциск лишь разводит руками в ответ, мол, «я его этому не учил, порода такая». Как бы немцу ни хотелось этого признавать, но сюрприз Бонфуа и правда оказался для него довольно чувствительным. Заточённые в вечную темницу порицания чёрные мысли и желания в его голове, до этого тщательно и туго пеленаемые психотерапией и самоконтролем, медленно просыпались, инстинктивно чувствуя лёгкую цель для сублимации. Согласиться с этим Людвиг не мог до самого конца, а потому предусмотрительно решил держаться чуть в стороне. Он хмуро наблюдал за мужчиной, всё больше сходя с ума от того, насколько эта пародия в его глазах начинала ощущаться как оригинал. — Что-то не так? — Богдан, заволновавшись под его пристальным взглядом, выпрямился и, слегка пошатнувшись, поправил ремень на поясе как мог. Шампанское уже ясно говорило о себе в его потяжелевшей координации. — Всё в порядке, — задумчиво откликается Людвиг. — Тебе не стоит ни о чём беспокоиться. Выглядишь действительно хорошо. — А то! — ухмыляется он. — Мусье врач сказал, что сейчас я нахожусь в своей лучшей форме! — Богдан опустил взгляд на одежду и неуютно повёл плечами. — Ну, физической, не этой. — Это легко поправить, милый друг… — в разговор как нельзя кстати включается Франциск, уже успев облачиться в длинный шёлковый халат цвета незабудок. Его руки вынимают из пальцев Богдана бокал под предлогом того, чтобы наполнить его снова, но на деле лишь желая сберечь хрусталь от возможного падения. — Видишь ли, мы в Европе придаём большое значение внешнему виду, и, задумав изначально эту демонстрацию с тем, чтобы доказать, насколько эта форма никуда не годится, вынужден признать, что твои мужественные черты в ней наоборот только стали ярче… — Франциск почти ласково завел один конец шарфа за спину Богдану. — Ха-ха, это так! — ухмыльнувшись, он смотрит на Людвига. — Известно же, что подлецу всё к лицу… То же самое очень любил повторять Иван в разговорах с ним. Немец был неумолимо стремителен, груб и своенравен. Богдана резко толкнули на колени, крепкая ладонь вдавила его грудь в пол, впрочем, давая пару мгновений на то, чтобы инстинктивно защитить подбородок от удара, повернувшись к полу щекой. От резкой смены плоскости голову начинает вести. Богдан беспомощно трепыхается, пытаясь выровнять себя, как-то помочь неизбежному случиться, но колени разъезжаются в разные стороны. Старая ткань подобного унижения не стерпела и с треском разошлась по шву прямо между ног. Несколько секунд прошли в томительной тишине, нарушаемой лишь дыханием заряженного Людвига. Он уже вовсю был занят осмотром доставшегося ему богатства. Богдан чувствовал, как руки со свистом вытягивают ремень с его брюк, собирают его запястья за спиной и затягивают одним чётко выверенным движением, как пальцы шарили по нему, стягивая одежду там, где получится, как брались за ягодицы, оттягивая их в стороны и открывая обзор на его подлеченное достоинство. Франциск старался никак не вмешиваться в процесс, не желая попасть под горячую руку. Он осторожно кружил вокруг разворачивающейся сцены. Хоть на его лице и было написано жадное возбуждение, с которым он рассматривал доминирующие жесты немца, но он всё же предпочитал чуть больший личный контроль над ситуацией. Когда тот выпрямился, чтобы освободить себя от одежды, Франциск не удерживается от подобострастного вздоха. — Что… — голос Людвига изменился, стал более низким, более текучим, более… свободным? — Жалеешь, что сейчас это не ты? Франциск, глядя в его глаза, облизывает губы. Его собственная рука забирается под халат и немец тут же отворачивается. Он терпеть не мог, когда француз при нём начинал себя трогать. — На самом деле, да, — дрожа, говорит он. — Но истина важнее… Комнату разрезает звук шлепка по заднице. Тело Богдана крепко вздрагивает, он стонет от боли, который перерастает во вскрик, когда Людвиг грубо толкается в него, впиваясь пальцами в его поясницу, вызывая чувство смутной беспомощности под его напором. Едва ему удалось приспособиться, как очевидной стала неожиданно проявленная забота — Богдану по крайней мере кажется, что Людвиг озаботился о смазке. В любом случае это сложно было разобрать за энергичностью темпа. Словно кто-то выпускал давно удерживаемый внутри пар. — П-помедленнее! — хрипло умоляет Богдан, и это, похоже, зажигает Людвига ещё сильнее. Он с рычанием хватает его одной рукой за волосы на затылке, с силой подтягивая его с пола. Богдан чувствует жгучее дыхание на своей шее и по телу от неё разбегаются шальные мурашки. — Тебе не нравится? — низкая вибрация его голоса вызывает странное волнение в груди. — Так и задумано… — немец толкает его снова вперёд, рука же его цепляется за ремень, держась как ездок за поводья у лошади. — Ты мне, сука, ещё поговоришь… Колени начинает саднить, когда они вместе со ступнями оказываются единственными точками опоры для всего его тела. Богдан хнычет, не скрывая эмоций, его захватывает странная смесь боли и извращённой похоти от одного чувства опасности за своей спиной. Спасения, кажется, ждать было… — Бог ты мой, Людвиг тебя обижает? — Богдан с трудом воспринимает мурлыканье над самым своим ухом за слова француза, остановившегося рядом. Его руки безжалостно разрывают гимнастёрку на груди, открывая затвердевшие соски, спускаются ниже, находя самое явное свидетельство отношения к происходящему. — Плохо стараешься, фриц. — последнее слово перекатывается на его языке с тенью издёвки. — Мальчику нравится… Людвиг выругивается на немецком, он останавливается на пару мгновений, чтобы следом раздался треск и боль шокера пронзила нервы Богдана — недостаточно сильно, чтобы отключить его, но достаточно, чтобы его растормошить. Франциск встаёт прямо перед ним, изучая его состояние и внимательно заглядывая в глаза: — Месье Крауц имеет в виду, что он бывает очень-очень зол на плохих мальчиков, которые его не слушаются… — он фривольно распускает свои руки, почти ощупывая мышцы мужчины на руках, сжимая соски, вырывая у него судорожный вскрик, да и вообще словно стремясь не оставить ни сантиметра кожи без своего внимания. — Ты будешь его слушаться? Ты будешь хорошим мальчиком, Иван? — Ч… что? Я Б-богдан… — разум, справляясь с наплывом эмоций, заставляет голову кружиться ещё сильнее. — Хм, а я так и сказал… — тон француза был непреклонен. — Но я… в отличие от него, я — совсем другое дело… — его пальцы крепко впиваются в его подбородок, поднимая его выше, исследуя его лицо. Свободная рука легко взъерошивает его волосы, опуская чёлку на лоб, пряча глаза. — Mon Dieu, как же похож… как же я… скучал… — Сублимируешь? — Людвиг зло усмехается за спиной Богдана. — Умолкни там, — резко обрывает его ехидство Франциск, всё своё внимание обращая на украинца. — Скажи тогда да… и мы могли бы управлять этим миром… вместе… Боже… — он прижимается к его губам с поцелуем. Богдан удивлённо мычит, издавая что-то среднее между мычанием и поражённым писом, глаза ошарашенно смотрят на француза. Впрочем, тот знает своё дело и, отстранившись, Франциск получил на выходе одурманенного ощущениями мужчину. Палец почти заботливо стирает с его подбородка каплю слюны. Выпрямившись, он распахивает полы халата перед ним и, поймав его голову, прижимает к своему лону лицо Богдана. — Будь сейчас очень осторожен, милый друг… — в его голосе звякнули императорские стальные нотки. — Дыши… дыши моей любовью… Ему в нос ударяет запах тела и пошловато-сладкого парфюма с кисловатым подтоном. Богдан разрывается между отвращением и странным чувством, которое возникает, когда смотришь вдаль с горы. Наверное… наверное так и ощущается интеграция. — Умница, — Франциск долго не тянет, отводя его голову назад, заставляя встретиться взглядами. — А теперь отдай её мне. Слова доходят до него с опозданием и окатывают шоковой волной. Он что, хочет, чтобы он… — Н-нет, — вялая попытка оказать сопротивление оканчивается ничем: Богдан неловко дёрнулся в сторону, чем рассердил Людвига. — Я не хочу… — Но хочу я… — Франциск впивается в его волосы рукой, другой подведя головку к его рту, пошло мазнув его по губам. — И вполне могу помочь во всём, что ни попросишь… Но взамен мне нужно, чтобы ты немного поработал… как послушный мальчик. Мой мальчик… — кончик члена почти требовательно вжимается в его губы, которые Богдан изо всех сил старается держать сомкнутыми. — Людвиг? Тот сразу понимает намёк. Его рука быстро спускается с талии вниз, резким движением обхватывая его напряжённый член. Богдан ахает, рот приоткрывается — и этого хватает французу, чтобы проникнуть в его рот. — Вот так, дорогой… брыкаться совсем ни к чему… — Франциск держится за его голову обеими руками, пока соблюдая осторожный, неуверенный темп, немного беспокоясь об остатках желания сопротивляться у партнёра. — Мы с Людвигом уже порадовали твою финансовую и военную сферы… пришла пора ответных… реакций… Его слова звучат одновременно и как утешение, находя созвучие с голосом в голове, который всегда находил что-то, за что стоит держаться и ради чего потерпеть, и как унижение, самое прямое указание на своё истинное место в этой пищевой цепочке. Полярность подходов — почти неуёмная ярость Людвига против любовной истории Франциска разрывают его сознание на части, не добавляя понимания как реагировать, кому отдать предпочтение. Глубоко внутри него вдруг выбирается на волю что-то безумное, животное и плотское, что он всегда боялся осмыслить, но это подавляется, перемалываясь нашедшими единый ритм движениями его партнёров. — Вот так, дорогой… — Франциск чувствует, как глубокий стон отдаётся вибрацией во рту Богдана, добавляя удовольствия. — возьми всё… отдай себя… Пальцы играются с его волосами, в один момент Богдан поднимает на него взгляд — и Франциск едва ловит себя на краю пропасти. Когда-то так смотрел на него он… — Ах, charmant, до чего хорош… — чувственно выдыхает француз. Дальше Богдан проваливается в подобие вымученного безвременья, ожидая, когда что-то станет точкой завершения всего действа. Кажтся, Людвиг прикладывал лёд к его разгорячённым местам, Франциск же погружался в личный транс, всё громче бормоча комплименты на французском… Собственный оргазм настигает его скорее вопреки, вызывая ярость Людвига и громкий смех француза. Разум мутнеет, позволяя, наконец, расслабиться… Стоя над дрожащим телом ослабшего украинца, Людвиг поправляет свою рубашку, застегивая пуговицы. Его руки слишком деликатны, когда он развязывает ремень на его запястьях и накрывает остатками гимнастёрки. Рядом возникает Франциск, передавая ему бокал шампанского. Он уже довольно умиротворён и готов болтать без умолку. Секс всегда его раскрепощает. — Знаешь, что я тут подумал… — Франциск смотрит на то, как немец опасливо посматривает на бокал, решая не пить. — Вот ты всё время отказываешься от меня, всё не поддаёшься моим просьбам о контакте, а ведь, если подумать, сегодня это уже точно случится и ты уже ничего не изменишь. — они встречаются взглядами. — Ведь где-то в нём по-любому встретится наша сперма… — Блядь… — Людвиг вспыхивает, с громким стуком ставя бокал на стол. — Умеешь ты испортить впечатление.