снег в июле

Ее не было за завтраком. За обедом ее не было. И за ужином тоже. Дождь закончился к утру, печаля нас ночью молниями и громом, оставляя после себя лишь темные облака за горизонтом. Я проснулся с ужасным самочувствием, как и Блейз, и Тео. В тумбочке Забини оставалось несколько флакончиков с антипохмельным зельем, которые мы опустошили на одном дыхании. Не осталось вечерней уверенности, лишь надежда увидеть ее карие глаза. Но их не было. Как и вечно поднятой руки на занятиях, громких возгласов звенящих колокольчиков и очередного легкого сарафана, оголяющего фарфоровые колени. Я хотел постучаться в ее дверь, точнее, войти с ноги без приглашения, но подле ее домика вечно ошивались то студенты, то профессора, а я так и не решился. Я скучал. Ее отсутствие перекрывало доступ кислорода моим легким. Вторая неделя заканчивалась паршиво. Все вокруг начинало раздражать с удвоенной силой, когда я вновь и вновь не замечал кудрявую девушку среди толпы веселящихся студентов. Кажется, я кому-то хамил. Дважды или трижды, или вообще не помню, сколько раз. Она не могла уехать, не оставив адреса. Оставляя меня наедине с собой после манящего аромата вишни. Какая-то студентка Гриффиндора уложила свои волосы в непослушные кудри, и я на мгновение улыбнулся, заметив ее за ужином. А потом понял, что та в раза два крупнее Гермионы, да и вообще не примечательная ни разу. Весь мир потерял цвет. Студенты Дурмстранга казались уставшими пуще прежнего, а их тоскливые взгляды отбивались клеймом на моих запястьях. Я должен был пригласить ее на выпускной. Поцеловать, почувствовать тепло ее ладони на своей шее, касаться паршивого лунного сарафана. А она исчезла. И неизвестность разбивала мою душу на части. Когда я вновь не увидел ее на второй день за завтраком, Блейз просто похлопал меня по плечу. — Почему бы тебе просто не спросить у профессора Дамблдора? — его тихое предложение вдохнуло надежду в меня. Игнорируя утреннее общее занятие, я протискивался сквозь толпу спешащих студентов. Путь к кабинету директора нам показали еще в первый день. Я стоял перед кабинетом, за дверьми которого отчетливо было слышно приглушенный разговор, и боялся занести руку, чтобы постучать. Зверь внутри меня рвал и метал, и глупые мысли лезли в голову, пробираясь по венам к самому сердцу. Дверь передо мной отворилась. На ветхих стульях сидело двое людей. Женщина была старшей копией Гермионы. Она не излучала то тепло, в котором я так нуждался, и ее глаза не искрили коллапсом Вселенной. Отнюдь, влажные дорожки прокладывали путь к ее шее, а ком в моем горле разрастался. Мужчина держал ее за руку. Его лицо не выражало ни единой эмоции, когда он обернулся, впиваясь в меня взглядом. — Мистер Малфой, — поприветствовал меня профессор, и я едва нашел в себе силы переступить порог. — Я бы хотел спросить, — неуверенно начал, отказываясь читать ответ, что передо мной расстилался, словно пестрая картина по центру белоснежной стены. — Но я, наверное, прервал вас. Дамблдор никогда не был ко мне снисходительным. Но сейчас он казался самым понимающим мужчиной в мире. — Вам не стоит уходить, — ласково произнес он, пряча тоску за семью замками. Дрожащей рукой я взял письмо, что протянул мне профессор, и в этот момент перестал чувствовать что либо. Лишь глаза, такие же карие, но совсем не те, прожигали меня насквозь, и слезы лились с них ночной бурей. Чертово проклятье. Родовое проклятье, которое отражалось на первой дочери каждого третьего поколения. Никаких шансов. И светло-персиковая фиалка в вазоне на столе. Та самая, что без цветка стояла на ее тумбочке. Я не помню, как выбегал из кабинета директора. Как стучали мои шаги о пол. Я упал, споткнувшись о ступеньку, поднялся и бежал до своего домика так быстро, как только мог. Дверь чуть не слетела с петель, но мне было все равно. На улице было солнце. Его лучи пробивались сквозь начищенное окно. А ее не было. И я не хотел в это верить. Я ругался, кричал и бил стены. Одна из половиц полетела в дверь, что отворилась от силы удара. Слезы застилали мои глаза, а она осталась в тех дождевых каплях, что нещадно высыхали на перилах крыльца. Я перевернул тумбочку, сломав ее в щепки, разбил кулаки о каркас кровати и кричал-кричал-кричал, пока силы не покинули меня. Я хотел знать, что в этом мире все еще есть она. Которая выходит из своего домика, смеется прекраснее любой баллады и своим хаосом приводит мою жизнь в порядок. Но ее не было, и она не вошла в мою дверь, не появилась в окне и не рассмеялась. Просто растворилась в июльском ветре, нежно перебирая пряди моих волос. Которые я желал вырвать от бессилия. Я кричал и молился, разбивался и собирал себя обратно, чтобы вновь разбиться, но она не вернулась. Не обняла и не потащила за собой. И я уснул на полу, не сумев собрать хрупкие осколки своего сердца, в каждом из которых отражалась она.