Гистерезис

Вэш не сказал ему ни слова с тех пор, как упали корабли. Не то чтобы он молчал специально, пытаясь таким образом наказать брата — нет, это было бы слишком бессмысленно и по-детски. У него даже мысли об этом не возникало. Впрочем, в первые дни у него не возникало никаких мыслей вовсе — его разум был пуст и гулок, как остов сгоревшего корабля, в который Най затащил его, словно безжизненный тёплый труп, спасая от дневной жары. Пусто. Тихо. Никаких мыслей, никаких чувств. Сухая хитиновая оболочка — что корабль, что он сам. Порой, когда Вэш открывал глаза, то видел яркое белое пятно света недалеко от себя, чуть плывущее от марева жары. Иногда он держал глаза открытыми достаточно долго, чтобы начать различать очертания оснастки корабля и маленький тёмный силуэт прямо у входа. Стоящий, сидящий в разных позах, склонившийся прямо над ним и загораживающий солнечный свет — он наблюдал за ним, лениво подсказывало Вэшу подсознание. Следил, чтобы он не сбежал. Стерёг. Почему Най стерёг его? Почему свет был таким ярким? Почему корабль вокруг него был перекошен, разломан, оплавлен и засыпан песком, как будто гравитация раскалила его трением об атмосферу и впечатала в поверхность планеты, как– Но эти вопросы были слишком тяжёлыми для его перегревшегося мозга, и он закрывал глаза снова. Порой, когда Вэш открывал глаза, то не видел ничего, кроме блаженной прохладной темноты. В такие моменты ему казалось, что он наконец очнулся от долгого и душного сонного паралича в своей каюте — в своей каюте на корабле, погружённом во мрак искусственной ночи; в кровати своей каюты, в которую снова забрался брат и обнимал его со спины, делясь теплом. Казалось, что ничего не произошло. Вот только из множества констант его милой прежней жизни на месте осталась только одна — руки брата, которые как ни в чём не бывало обнимали его и перебирали его волосы после того, как переломили пополам и сожгли всё остальное. — Я знаю, что ты не спишь. Дыхание Ная тепло и щекотно коснулось уха — такое знакомое, родное ощущение — и напугало. Оно пахло гарью, потому что всё вокруг пахло гарью и нагретым металлом. Всё вокруг пахло гарью и нагретым металлом, потому что корабли упали. Разбились. Корабли разбились, потому что Най заставил их упасть, и все умерли. Все умерли, кроме них. Даже Рэм. Рэм тоже умерла, потому что Най заставил корабли упасть, и все умерли. Это действительно случилось? Нет. Так не должно быть. Так не может быть. Тихий смешок. — Ладно. Я всё равно буду здесь, когда ты проснёшься. Это был сон, и ему нужно было проснуться. Чтобы проснуться, нужно было заснуть. Ему нужно было заснуть. Если он будет засыпать и просыпаться достаточно много раз, то существует вероятность того, что однажды он проснётся — и всё будет правильно. Вэш закрыл глаза. Когда он открыл их снова, было светло. — Доброе утро. Вэш моргнул. Свет был слишком ярким — Най вытащил его наружу, прямо на солнцепёк, и сидел на корточках рядом с его головой. Смотрел на него и улыбался так ласково и по-доброму, что условный рефлекс ответной улыбки тут же потянул углы рта Вэша вверх, но в следующую секунду его взгляд скользнул ниже, на пятна копоти на рубашке брата, и он вспомнил. Всё вспомнил. Нет. Его голова раскалывалась от жары и сна, но это было не взаправду. Это сон. Ему нужно было проснуться — а чтобы проснуться, нужно было заснуть. Пожалуйста. Вэш снова закрыл глаза, но прямой дневной свет был слишком ярким и пробивался сквозь веки, заливая его глаза красно-оранжевым. Какой знакомый цвет — такой же красно-оранжевый лился и из сгорающих кораблей, и от языков пламени вокруг было светло, как днём. Смотри, как красиво, сказал ему брат. Смотри, ты же всегда хотел увидеть звездопад. Его тошнило. — Хватит спать. Что-то коснулось его лица и век, а потом его левый глаз ослепило светом — Най раздвинул его веки пальцами. Взгляд медленно сфокусировался на склонившемся над ним лице, и Вэша вдруг полоснуло злостью, не имевшей ничего общего с лёгким уколом раздражения, который он испытывал, когда Най делал так на корабле, пытаясь разбудить его утром. Ярость разбудила окончательно, и он сел, сбросив с себя руку брата. От резкого движения закружилась голова, и Вэш сжал виски обеими руками, крепко зажмурившись. По лицу скатилась капля пота — солёная. Солёная, как слёзы, которые катились по его щекам, когда корабли падали и горели. От них точно так же щипало глаза, а потом они высыхали от жара, и на его щеках застывала соль. — Ничего не изменится, даже если ты заснёшь снова. Замолчи — хотел сказать Вэш — Заткнись. Закрой свой поганый рот — но ком в его горле раздулся, перекрывая кислород, ничего не впуская и не выпуская. Всё вернулось разом: страх, непонимание, обида и ужас, накрывший всё стеклянным колпаком, иссушив и забальзамировав — так всё и будет, так всё и останется. Ящик Пандоры уже захлопнулся, и на дне осталась только надежда, которая втолкнула его в спасательную капсулу и сказала, что хотя бы они должны выжить, а потом всё сгорело. Он закрыл лицо руками и наконец открыл глаза, уставившись в красноватую темноту под ладонями. Детская игра: если я не вижу тебя, то ты тоже не видишь меня. Я в домике. Меня не существует. Тебя не существует. Нас обоих никогда не было. Ничего никогда не было. — Всё уже случилось, Вэш. Вэш хотел спросить, зачем Най сделал всё это, потому что у всего должна была быть причина — даже у этого. Отнял руки от лица и посмотрел Наю в глаза, чтобы понять, но не смог, потому что ничего не изменилось. Лицо брата было таким же, как и прежде; Вэш не ожидал, что у него вдруг вырастут рога и клыки, но хоть что-то в нём должно было измениться. Он просто не мог сделать всё это и остаться прежним, это было бы… Но нет, всё было именно так. Най улыбнулся ему так же, как и тысячи раз до этого, и положил руку ему на плечо. Оплавленный звездолёт за его спиной медленно увязал в песке, как диковинный монумент, по ошибке возведённый на зыбком грунте. — Остались только мы с тобой. Вэш хотел спросить, зачем Най сделал всё это, но не был уверен, что действительно хотел знать ответ. Вопрос встал поперёк его горла, вонзился в мягкие ткани, как тонкая кость, и пустил там корни, парализуя голосовые связки. Поэтому Вэш не сказал ему ни слова с тех пор, как упали корабли. Незачем было: Най не спрашивал у него ничего, на что нельзя было ответить кивком головы. Хочешь пить? — кивок. Хочешь есть? — кивок. Сможешь встать? — кивок. Нам нужно осмотреть этот корабль, чтобы найти всё, что может нам пригодиться. Некоторые системы не пострадали, поэтому я разблокировал все двери, какие смог, и включил свет. Возьмёшь на себя левое крыло? — кивок. Вэш был не против взять на себя левое крыло, но понятия не имел, что ему нужно было искать. Что могло им пригодиться? Что им было теперь делать? Они были одни посреди безжизненной пустыни, где не было ничего, кроме кладбища разбитых звездолётов. Кладбища разбитых звездолётов и трупов, очень спокойно добавил Вэш про себя, когда нашёл первый. Потом второй, потом третий. Они просто сидели пристёгнутыми кто где, необожжённые и уже разлагающиеся; капитан умер прямо в своём кресле за панелью управления — похоже, их тела просто не выдержали перегрузок. Или, судя по повреждениям корабля, произошла разгерметизация. Вэш позволил себе на секунду подумать о том, как именно умерла Рэм, а потом пошёл дальше. Нашёл неповреждённый резервуар с водой, запасы питательной пасты, какую-то одежду. Он не пошёл в криозал и вернулся ко входу, где его уже ждал Най, который улыбнулся ему и показал найденный пистолет. Вэш не пошёл в криозал. Рубашка Ная была слишком грязной, чтобы заметить это сразу, но её подол был забрызган чем-то бурым — крошечные капли, будто кто-то распылил аэрозоль. Най сказал, что они могут собраться и поспать до сумерек, а потом им нужно будет идти. Вэш кивнул и не спросил, куда именно, потому что это не имело значения. Он всё равно не знал, куда им идти. Не знал, что им теперь делать. Он знал только то, что не пошёл в криозал. Постоял перед дверью несколько минут, как загипнотизированный, а потом пошёл дальше. Он хотел бы знать что-то помимо этого. Хотел бы иметь хоть малейшее представление о том, как им теперь жить и куда идти. Хотел бы знать, почему Най сделал всё это или почему все до единой камеры в криозале были разбиты и залиты до сих пор тошнотворно пахнущей старой кровью; почему изрезанные разлагающиеся трупы лежали нанизанными на осколки так, словно они пытались выбраться оттуда, но кто-то им не позволил. Вэш хотел бы знать это, если бы пошёл в криозал. — Нашёл ещё что-нибудь полезное? Вэш покачал головой, потому что он не пошёл в криозал. Если он этого не видел, то оно тоже его не видело. Его там не было. Там никого не было. Он не пошёл в криозал. Вэш слишком долго спал, поэтому теперь не мог уснуть и просто смотрел на спящего брата, чувствуя, как мысли плавятся от дневной жары. Смотрел на него и напоминал себе, что он сделал, но эта мысль не укладывалась в его голове, словно там было недостаточно места для неё. Он дробил и пережёвывал её снова и снова, как осколки стекла, превращал в стеклянную крошку, красную от крови из его изрезанного рта, но всё равно не мог уместить её. Прожевать и проглотить. Переварить. Впитать в себя и жить с ней дальше. Однажды Рэм сказала, что некоторые вещи просто были выше понимания людей, причём неважно, каких именно: ползающих в грязи или бороздящих космическое пространство. Пути господни неисповедимы, сказала она и потрепала его по голове. Когда-нибудь ты поймёшь, что это значит. Кажется, теперь он понимал, но Рэм уже не могла похвалить его за это. *** Пустыня не была безжизненной, это они выяснили достаточно быстро. Всё живое пряталось от палящего зноя в дневные часы, зарываясь глубоко в песок, но они подобной роскоши были лишены и продолжали идти, пока не удавалось обнаружить какое-нибудь укрытие. Там Най включал передатчик и планшет, сверяясь с картой планеты, составленной при подлёте и испещрённой маячками упавших кораблей, и корректировал маршрут. — Ты можешь спросить меня, куда мы идём, — сказал он как-то, подняв голову и взглянув на Вэша, который безучастно смотрел на бесконечные песчаные дюны из их маленького укрытия в скалах. — Если ты спросишь, я отвечу. Вэш перевёл на него взгляд и едва заметно пожал плечами. Ему было всё равно, и Най знал об этом. Сутки на этой планете длились чуть дольше, чем земные, к которым он привык на корабле, и он сбился со счёта после тридцати с лишним. Их волосы отросли и спутались, лица потемнели от загара и грязи; одежда, которую они забрали с корабля, уже не была так сильно велика им, а тела быстро привыкли к долгим пешим переходам. В начале пути Вэшу почему-то казалось, что время что-то сделает с ним, что-то сделает с ними обоими — сотрёт острые грани песочной наждачкой, доберётся до чего-то внутри и расколет, как яичную скорлупу — но этого не произошло. Ничего не произошло. Най остался прежним, он сам остался прежним. Пустыня вокруг них тоже была прежней, а разбитые корабли, в которых они изредка пополняли запасы, всё так же были мертвы. Ничего не изменилось. Вэш до сих пор часто не мог уснуть, как бы ни уставал за день. Смотрел на безмятежное лицо спящего брата и снова и снова крутил в голове привычную мысль: он убил Рэм, он убил бесчисленное множество людей и сделал это без всякой на то причины. Не смей забывать об этом. Он убил Рэм. Он убил всех и после этого всё равно спал как младенец, в почти сакральном жесте прижав к лицу его ладонь, которую Вэш почему-то никак не решался отдернуть. Он пытался ненавидеть его. Правда. Хотел бы думать, что именно поэтому не мог уснуть — так сильно ненавидел брата, что не мог спать рядом с ним, не мог вынести его объятия и его дыхание на своём лице — но глубоко внутри понимал, что настоящая причина была в другом. Испуганному ребёнку, которым он был совсем недавно, казалось, что если он закроет глаза надолго, то откроет их уже в одиночестве; что Най тоже исчезнет, и он останется один посреди пустыни, сломанный и безымянный. Поэтому он держал глаза открытыми так долго, как только мог, пока усталость не брала своё. Было естественно бояться потерять брата, но так ли естественно было бояться потерять брата, который совершил подобное? Это неважно, потому что у тебя больше никого нет, шептал ему страх. Он — это всё, что у тебя осталось. Если он исчезнет, то ты тоже исчезнешь, потому что тогда не останется никого, кто бы знал тебя. Но это из-за него я лишился всего, напоминал Вэш себе. Он забрал у меня всё, кроме себя. Он убил всех, кто знал меня. Не смей забывать. Ему приходилось напоминать себе об этом, потому что молчание развращало. Было легко представить себе, что длинная цепочка несчастных совпадений привела их в очередную щель между скалами совершенно другим путём. Что корабли вышли из строя сами по себе, а Рэм дожидалась рассвета снаружи, чтобы позвать их завтракать. Было слишком легко скатиться в бесконечный самообман, отожравшийся на страхе, потому что реальность была едва выносима. — У нас закончилась вода. Ты можешь обходиться без неё, но я не хочу, чтобы это негативно на тебя повлияло. Придётся сделать крюк перед последним длинным переходом. Вэш ничего не ответил и развернул спальный мешок. Крюк так крюк, ему было без разницы. *** Спустя два дня перехода они дошли до первого людского поселения на своём пути, и оно показалось Вэшу более странным, чем все диковинные жуки и огромные черви, которых они встречали до этого. Их не должно было здесь быть, но они всё же были. Было дико думать о том, что не все умерли, особенно после того, как он почти свыкся с этой мыслью. Вот они, люди — живые и здоровые, пытающиеся построить что-то на зыбком песке — и его брат говорит с ними, рассказывая о том, как они выжили во время бойни за ресурсы, развернувшейся у их корабля. Люди, которые пожалели их, напоили и накормили и позволили остаться с ними, потому что видели в них только двух измученных детей. — Какая трагедия! — сказала им толстая женщина с добрым лицом, которую их история растрогала едва ли не до слёз. Кажется, её звали Мэри. — Ничего не бойся, теперь вы с братом в безопасности. Скажи, как тебя зовут? Вэш смотрел в её круглое загорелое лицо, и перед его глазами стояли изувеченные тела из криозала, в который он не пошёл. Он хотел сказать ей, что это они теперь не в безопасности; что мальчик, который стоит за её спиной, это самое худшее, что могло найти их в этой пустыне; что они должны бежать прочь, пока не поздно — но всё ещё не мог выдавить из себя ни звука, словно кто-то вырезал ему голосовые связки, пока он спал. — Он ни сказал ни слова с того дня, — тихо сказал Най, и Мэри расплакалась и прижала Вэша к груди, и ему невыносимо хотелось разрыдаться тоже, но его глаза остались сухими, будто пустынное солнце выжгло в них всю влагу. Разумеется, им позволили остаться. При крушении этого корабля не пострадала ни одна станция, поэтому ресурсов у людей было в избытке. Они уже возвели некое подобие городка рядом с кораблём, пили пиво и пели песни по вечерам — их непривычные звуки лились в открытое окно комнаты, в которой им позволили остаться. — Постарайся уснуть, — сказал Най, ложась на кровать. — Тебе нужно отдохнуть. Вэш беззвучно усмехнулся от того, как абсурдно это прозвучало. Его тело было свинцовым от морального и физического истощения и умоляло его послушаться и закрыть глаза, дать себе наконец насладиться сном не на твёрдой земле впервые за долгие недели, но подчиниться ему казалось немыслимым. Вон там, за окном, были люди — живые и добрые, немного пьяные и весёлые, они приютили их здесь, в своём оазисе посреди пустыни — а на соседней кровати с закрытыми глазами лежал его брат. Он мог вырывать лезвия из своей кожи, и ему ничего не стоило бы убить их всех. Он уже делал это. Он уже убил очень много людей. Не смей забывать. Он убил Рэм. Вэш лежал так, чтобы видеть и Ная, и закрытую дверь, и считал секунды. По девять секунд между размеренными, глубокими выдохами — кажется, брат почти наверняка спал, но Вэш никогда не мог быть уверен до конца и потому проводил за этим занятием часы. Порой его уставшие глаза ненадолго закрывались, но он всё равно напряжённо прислушивался, вздрагивая от каждого шороха, а потом открывал их снова. Когда Вэш открыл глаза в четвёртый раз, постель брата была пуста. Окно было закрыто, а шторы задёрнуты; вокруг было так тихо и темно, что Вэшу на секунду показалось, что он умер и всё закончилось. А потом запоздавший ужас окатил его ледяной водой, и он тупо уставился на пустую смятую постель и заморгал в глупой надежде, что ему показалось, но ничего не изменилось: постель брата всё так же была пуста, а с улицы не доносилось ни звука. Вэш поднялся на негнущихся ногах и не стал подходить к окну, потому что в этом не было смысла и потому что он не хотел. Дверная ручка была холодной и легко провернулась в его руке, и он вышел в пустой коридор. Спустился по пустой лестнице. Прошёл через пустую прихожую и подошёл к входной двери. Ему казалось, что все его внутренности провалились в бездонную ледяную пропасть, раскрывшуюся там, где когда-то был его желудок, и он остановился. Замер всего на мгновение, чтобы спросить себя: сможет ли он открыть дверь и снова убедить себя в том, что не открывал её? Что не видел ни крови, ни изуродованных тел? Что они не тянули к нему окоченевшие руки, будто до сих пор умоляя спасти? Сможет ли он снова притвориться, что ничего не видел, лишь бы не остаться в одиночестве? Будет ли Най вообще за этой дверью? Дверная ручка не была холодной, потому что его пальцы были холоднее. Вэш надавил на неё, и дверь открылась. — Привет, — сказал ему Най и улыбнулся. — Ты всё-таки проснулся? На нём не было крови. Он сидел на ступеньках крыльца рядом с женщиной, которая приютила их, и она была жива, потому что она тоже улыбнулась и поманила его рукой, но Вэш не сдвинулся с места. Почему-то облегчение прибило его к земле ещё сильнее, не перебив ужас, а смешавшись с ним во что-то ещё более пугающее и невыносимое. — Раз уж ты всё равно не спишь, — сказал Най и указал пальцем в небо. — Смотри, как красиво. Смотри, как красиво, сказал ему брат и указал пальцем в небо, где падали и сгорали корабли. Они распускались в темноте, как диковинные огненные цветы, озаряя всё вокруг своим светом, чтобы вскоре упасть где-то далеко-далеко и завянуть навсегда. Смотри, как красиво, сказал ему брат. Смотри, ты же всегда хотел увидеть звездопад. Что-то взяло его лицо в свои ладони и заставило задрать голову, и Вэш зажмурился. Он не хотел видеть, но что-то — посмотри же — раздвинуло ему веки. Небо не было красным — оно было зелёным. Мириады жуков кружили в нём высоко-высоко, освещая его своими флуоресцирующими хвостами, как беспокойные маленькие звёзды. Он тихо выдохнул. Ничего не случилось. Всё хорошо. Най не бросил его. Най никого не убил. Най никого не убил — на этот раз. Вэш попятился. Рой жуков дрожал и пульсировал, как огромный разумный орган, и его затошнило. Ему хотелось заплакать и обнять Рэм, потому что ужас той ночи вернулся к нему так, словно никуда не уходил; словно время лишь скрыло его острые скалы приливной волной, а потом обнажило снова. Всё ещё здесь, всё ещё с ним. Никуда и никогда не уйдёт. Он не помнил, как вернулся в свою постель. Помнил только то, как крупно дрожал под одеялом в сухих позывах то ли тошноты, то ли рыданий, и то, как тихо скрипнула открывающаяся дверь. — Ты дрожишь, — раздался над ухом голос брата. — Тебе холодно? Вэш не был уверен, что смог бы ответить, даже если бы невидимая рука на его горле вдруг разжалась. Най истолковал его молчание по-своему: забрался к нему в постель и обнял со спины, прижавшись вплотную — так же, как и сотни раз до этого. Знакомый жест, простой жест; тёплое дыхание на его шее, от которого по телу побежали бы приятные мурашки, если бы каждый волос на его теле не стоял уже дыбом от ужаса. — Испугался? — прошептал Най ему в шею, прижимаясь ещё ближе. — Испугался, что я бросил тебя одного? Или что убил здесь всех до единого, пока ты спал? Да, — хотел сказать Вэш — И я не знаю, чего я испугался больше. — но его челюсти были всё так же стиснуты мышечным спазмом. Най и не ждал от него ответа и лишь поцеловал его между шейными позвонками, и Вэш с отвращением заметил, что бившая его дрожь почти успокоилась. — Не бойся, я никогда не брошу тебя. — Вэш почувствовал его улыбку на своей коже, как холодное прикосновение металла. — Даже если тебе будет казаться, что ты этого хочешь, я никогда не оставлю тебя. Обещание повисло в воздухе, тяжёлое, как ртутные пары. — А что до второго… — Най провёл рукой по его лицу и опустил её на шею, чуть прижав пальцем бьющуюся артерию. — Я помиловал их. Слышишь, Вэш? Я никого из них не убил. Я позволю им жить, потому что я могу быть хорошим для тебя. Ты хочешь, чтобы они продолжали коптить небо, поэтому я позволю им делать это. Видишь, Вэш? Я не чудовище, каким ты меня считаешь. Очередной поцелуй в шею — на этот раз влажный. Най облизал губы. Вэш вдруг понял, что его собственные тоже пересохли, и тихо выдохнул, только сейчас заметив, что задержал дыхание. От того, как брат жадно втянул воздух, ведя носом по его коже, у него вдруг обожгло щёки. — Ты так хочешь быть человеком, но ты даже не пахнешь, как они. Ты вымылся их мылом и надел их одежду, но ты всё равно не пахнешь, как они. Они тоже чувствуют это, хоть и не могут до конца понять, что с тобой не так. Для них с тобой всегда будет что-то не так, понимаешь? Они не понимают и никогда не поймут, ты же знаешь это? Вэш не шевелился. Даже не дышал, словно малейшее движение угрожало выплеснуть через край что-то, что уже не удалось бы собрать обратно. Пялился в белую стену перед глазами и пытался успокоить бешено бьющееся сердце, потому что знал, что Най считает его пульс. — Скажи хоть что-нибудь. Пожалуйста. Скажи, что любишь меня, Вэш. Я не могу. Я просто не могу. Мне даже смотреть на тебя невыносимо, потому что ты сделал всё это, а я всё ещё люблю тебя. Я так и не смог тебя возненавидеть и поэтому ненавижу себя. Я не могу. Я ничего не могу. — Так и не можешь? Ладно. Обнимавшая его рука исчезла, его шее стало холодно без чужого дыхания. Най сел на кровати и надавил ему на плечо, заставляя перевернуться на спину, и Вэш не успел закрыть глаза. Пару секунд брат смотрел на него сверху вниз с каким-то неразличимым в темноте выражением, а потом улыбнулся и наклонился ниже. Его дыхание у его лица было тяжёлым и влажным, а глаза блестели. — Можешь ничего не говорить, — сказал Най. — Просто поцелуй меня, хорошо? — сказал Най. — Я знаю, что она нам запретила, но её больше нет, — сказал Най, и Вэш трусливо закрыл глаза, пытаясь удержать наконец навернувшиеся слёзы. Несколько секунд было тихо, а потом прогнувшийся под чужим весом матрас распрямился. Раздались тихие шаги, скрипнула соседняя кровать, зашуршало одеяло. Спустя какое-то время прерывистое дыхание брата выровнялось, стало редким и глубоким, но Вэш так и не открыл глаза. Из-под его век всё ещё катились слёзы — его первые слёзы с ночи, когда упали корабли. Он хотел верить ему. Он правда хотел. Видел, какое у Ная было лицо, когда он просил поцеловать его, и всё равно не мог заставить себя поверить в то, что он никого не убьёт. Слишком долго и методично Вэш напоминал себе о том, что именно сделал его брат. Что именно сделал его брат без всякой на то причины. Я не чудовище, каким ты меня считаешь. Эта мысль часто скребла когтями по задворкам его подсознания — мысль о том, что у Ная должна была быть какая-то причина обрушить корабли — но Вэш гнал её прочь. Было проще воспринимать всё случившееся как стихийное бедствие, чудовищное и жестокое, но не имеющее причины. Потому что она внушала ему почти инстинктивный ужас, сравнимый со страхом высоты и страхом, который внушал ему сам Най; иногда Вэшу казалось, что он боялся её даже сильнее. Боялся того, что однажды он всё-таки спросит и узнает ответ. А ответ должен был существовать, потому что он не был– Я не чудовище, каким ты меня считаешь. Я не чудовище, каким ты меня считаешь. Просто поцелуй меня, хорошо? Я знаю, что она нам запретила, но её больше нет. Её больше нет. Хочешь, я скажу это ещё раз? Её больше нет. Её больше нет, потому что я убил её. Я убил её, но я не чудовище, каким ты меня считаешь. Скажи, что любишь меня, Вэш. На следующее утро он проснулся от того, что у него невыносимо чесались зубы.