Солнцем в глазах

Сонливый мужчина подорвался с постели, промёрзший за ночь пол холодил ступни. Спешные шаги, грозная фигура застывает в дверном проёме, плач ребёнка стихает, шуршат пелёнки. Он в чужих руках; руках, что не ведали жалости. Время поверить, что через мгновение в ласковом свете луны блеснёт острие меча, но оружие приставлено к детской кроватке, ножны украшением подле. Тихие и мирные — иррационально. С тонких губ продолжает литься: — В не-ебо огненным драко-оном Взмы-ыл огней веселых ро-ой. Вторит стройно, смочив горло слюной: — Пля-яшут стены фа-анзы-дома, Пля-яшут звездочки с луно-ой. Качается в такт слогам, баюкает, склоняясь над милым личиком, уголков губ касается нежность улыбки. Тёмные пряди змеями вплетаются в мягкую ткань пелёнок, мужчина позади уверяется, что сошёл с ума. Мара захватила его, вот и конец. А ведь отчёты уже были готовы... Незнакомец в узнаваемом теле бережно укладывает дитя в колыбель, к нему ещё не могут потянуться маленькие ручки, поэтому малыш только мычит, хмурится, но песня переливается новым куплетом, и сон охватывает тельце прежде капризов. Молчаливый наблюдатель позади, опирается плечом о дверной косяк. Так внимательно поедает глазами, чужак взгляд определённо чувствует, но разворачивается медленно, будто ничего не замечает, подхватывает ловко меч, не решаясь скрипеть железом, несёт в руках. Уходит за спину так, словно это всегда была и его спальня тоже. За ним следуют нерасторопно. Губы раскрываются, желая позвать затерянным истинным именем, но мужчина предвидит, закрывая рот прикосновением пальцев. Обозначает: — Блэйд. Цзин Юаню не нравится, разыскиваемый преступник в родном теле садится на край расправленной постели. Оружие при нём, но взгляд почти чистый, прямой. — Одна девушка... — запинается, раздумывает, — моя соратница сказала найти вас. Это обращение... генерал медлит с ответом, вздыхает неслышно. Смотрит, сканирует глубоким янтарём, точно медовая кровь Нанука, и ловит себя на гадкой мысли: сколько же в нём переменилось, сколько ран прибавилось. Но этот взгляд в ответ, о, он хорошо знает его. — Сколько ты помнишь? — язык сонно мажет по нёбу. На «вы» никак не выходит. — Мало, почти ничего, — в агонии тёмная память. Блэйд чуть склоняет голову, удивляясь фамильярности. — Мы были близки? — Да, — это даётся тяжелее, чем должно. Цзин Юань складывает руки на груди, опирается поясницей о старинный комод, сосредоточен и хмур. В сон уже совсем не клонит. — Тот ребёнок... — прерывают резко. — Не мой, — генерал быстрее. С прошлой памятью этот мужчина вырвал бы ему глотку, узнай о дитя от смертной женщины или лисы. — Я его... подобрал, так скажем. — Жалость? — Способности уловил, — Цзин Юань ощутимо поджимает губы, виляет, царапая открытую кожу ногтями. — Нужна была компания? — он не получит ответа, и сам знает почему, не ждёт. Локтями в колени упирается, сплетает пальцы, глубоко задумывается о чём-то, опуская голову. Кончики прядей качаются над полом, обвивают его исхудавшее рваное тело. — Я — друг, любовник? Молчание непереносимо, и Блэйд уже приподнимается, чтобы различить реакцию на чужом лице. Губы плотно сжаты, взгляд скоро проест дыру в собеседнике. Что же..? — Любимый, — голос на грани шёпота. Возвышенный генерал обессиленно пускает нервные руки вдоль тела. Он не собирается продолжать или пояснять, глаза уходят от тёмной фигуры, обрамленной лунным светом, мысли где-то далеко, так, что рукой протянутой не дотянуться. Но Блэйд касается. Осторожно треплет за плечо, взывая внимание к себе: — Мне нужно узнать о том, что случилось до. Ему не хотят отвечать, генерал стремится отстраниться, прикрывая глаза и имитируя дикую усталость, даже покачивается, будто вот-вот заснёт прямо так, стоя. Мужчина напротив слишком долго ждал и мучился ради этого короткого диалога, он не торопится применять силу, подозревает, как это ранит, хотя наверняка будет не в первой. Ладонь переползает к шее, массирует, чужое тело неподдельно отзывается. Покрытый тоской взгляд снова направлен в дикий огонь радужки. Он ждёт, догадываясь, подталкивая. Тогда, Цзин Юань начал говорить. Блэйда било о стены от фантомной боли, мотало из стороны в сторону, внутренности смешались, тело отторгало то, что произносил размеренно тихий голос, вбивая гвоздями в сокращающиеся мышцы. Невыносимо, плоть разрывалась на части. Он откашливал сгустки крови, погибая в сцепке крепких рук. Генерал держал умело и намертво, зажимал рот рукой, бросал вперёд, чтобы уже точно вырвало, отводил раскрытую ладонь в сторону, ждал. Охотник терял сознание на несколько минут, возвращался и с ужасом продолжал внимать скупому переложению событий, повисая на чужих руках обезображенным и бессознательным вскоре после первого предложения. Одно имя наставницы разбивало его, как хрусталь. Цзин Юань продолжал и продолжал, говорил, что гранит, не украшал и не скрывал, железом отдавало на кончике языка. Конца не было видно, ни капли живительного света, только ощущение переломанных конечностей, открытых ран и грязная испорченная одежда. Было уже не стыдно, не страшно и, кажется, не больно. Сама бесконечность обнимала за плечи, показывала тот ад бессмертия, обещанное наказание за грехи, которых Блэйд не помнил и о которых вопрошал с жадностью глупца. Понимание находило его волнами и уходило с лунным отливом, беспросветной лилась ночь кошмаров. Дурной сон, наваждение, но гнилая рвота на полу ему явно не чудится. Охотник задушенно хрипит, дышать пытается. Чувствует руки на загривке и думает, что убьют, как свинью, топором отсекая ненужную голову. Но он... он гладит. Медленно и так ласково, будто у голых ступень не растекается зловонное месиво. Хватает под грудь, запрокидывает на спину, на гамак сцепленных рук, зрачки проверяет, сознание. — Знаешь, кто я? — Блейда хватает на краткий кивок. Рот раскрыт, жадно кислород глотает, тянется куда-то, встать старается, но шатает невыносимо, перед глазами пространство пятнами плывёт. Его укладывают осторожно на постель, ноги свешиваются, затаскивать их пока нет нужды и сил. Голова качнулась на бок, мутный взгляд следовал за генералом. Он убирался торопливо, морщил нос и хмурился без конца. Блэйд раскрывал рот извиниться, но связки не позволяли. Сорвал бы голос, если бы не вовремя подсунутые на язык тряпки. Будить ребёнка никак нельзя. Осознанность стихает, потрёпанность в человечьем обличии медленно охватывает глубокий сон. Тело измучено, Цзин Юань долго ещё стоит напротив, наблюдая, как первые лучи скользят по распущенным бинтам, бледной коже с рубцами, залезает на впалые щёки, подчёркивает остроту скул. Красивый. Необыкновенно в своём тихом величии. Сильный. Пережил всё, только алое на губах осталось, по рукам смятение. Выдохнет в пустоту, коснётся кончиками пальцев собранных у груди кистей, погладит невесомо. Видно, как спящий чуть дёрнулся, откликнулся, опаляя дыханием, поникли расслабленные плечи. Кошмары отступали нерешительно, не желали оставлять свой лакомый кусочек. Блэйд справлялся героем, этот взгляд резкий, чистый — отражение светила по водной глади. Он выдержал концентрацию погребального костра и не потерял его. Глазам таким генерал возносил множество витиеватостей в свое время, а они смотрели кристально в ответ, любовно до грани. Но тот человек переключался спешно, смущался своего откровения. Не тот путь избран, ему нельзя, ему мир — служба. Временная и незаменимая. Чувства со всей страстью душевной старался изжить, вычеркнуть заметками юношескими на полях, до сердца руками дотянуться и повредить безвозвратно. Чтобы прекратило так реагировать на другого, на бойца одной стези с улыбкой светлой, ямочками на щеках и тёплым морем взгляда. Бесконечная ошибка, его личная боль и погибель. Блэйду было не жаль, потом — никогда. Он драл себе горло, ревел, сволочь, а просил продолжать рассказ о них, о ночах, когда сплетались тела. Молодые, неопытные, влюблённые до одури. Двое сумасшедших, великих, но таких глупых. Охотник задыхался, отхаркивал лёгкие и рычал забитой псиной. Дальше. Ещё. Расскажи ещё, как целовал, где касался. Больше. За одну проклятую ночь до последней секунды продолжай. Пусть об стены бьёт и убивает, не смей останавливаться. Говори громом, посмертным судом Осириса, последним шагом в пропасть забвения. А он не хотел забывать, впитывал знания так, что любой ученик позавидует. До последней капли выпивал, как бы тело не выворачивало. Обездоленный, сошедший с пути. Преступник. Он лежал на чужой постели, сворачиваясь в клубок от подступающего холода, обжигал истерический жар, ветер скользил тысячей ползучих тварей по телу. Когда-то он ему подчинялся, сложение пальцев, мах рук рождали бури. От жилья оставался один фундамент, стены рассыпались картами не на своих местах. Милый домик разлетался в пух, стоило отдать приказ. Блэйд был исполнительным и Цзин Юань уверен, что остался. Непоколебимый в чужом решении, его клинок не знал криков, а тогда... тогда он лишал жизни, смотря в глаза. Генерал застал однажды. Не солдатом ему прописано на судьбе, хотя честен более множества. Правил держался, в зеркало долго смотрелся, кровь отмывая. Сонный в работе соратник жалел, признавал в себе эту слабость сочувствия. Не мог просто смотреть, как власть губит живую ещё душу. А Блэйд не замечал будто, продолжал шаг за шагом, кланялся строго и отводил взгляд в сторону. В сторону стратега, что ловил муть радужки и уголки губ невольно лезли вверх. Они обсудят за игрой в го потери и приобретения. Всё на благо Сяньчжоу, ради процветания тех людей, что потом поднимут его на пики. Долго не мог простить. Ошибку, следующее наказание. Его прощание рваное, улыбку ломанную. На своих ногах поднимался на казнь, сам отводил кисти за спину, позволял заковать. Невозможно долго просил не приходить, чтобы не видел. Блейд знал, что не послушает, Цзин Юань отводил глаза, руки намертво сжимали изгородь. Они были там, они смотрели, старались коснуться плеча, отвлечь, зубы заговорить. Тщетно. Соприкосновение взглядов, тонкая улыбка его розоватых губ. Тлеющая надежда, голову опускает, не желая слышать скупой людской гомон. Палач обходил прикованного осуждённого твёрдой походкой. Это обряд, старина традиций. Блэйд слушался. Он пугал человека, что отрубал головы. Пугал безвозмездно, и публика необыкновенно тиха, никто не смеет кричать ему проклятья в присутствии бывших товарищей, судачат неоднозначным шёпотом, стараются заглянуть в глаза грешника, который руками грязными помогал им. Глоток воздуха, раскрытую грудь пронзает металл. Он не кричит, только морщится болезненно. Множество взглядов облепили тело в белизне робы, содрогающееся тело, что принимает проклятье. Чистота разума не поникла. Сознание держало его на тонкой нити. Цзин Юань молчал, с кончиков пальцев разлеталось электричество, поднималось на дыбы, люди разбегались, крики чужие. Он молчал. Живой, губы размыкал, чтобы в пробитые лёгкие воздуха набрать, усилить свою боль. Считал заслуженно. Гром ревел, изгородь в щепки разбита. Не юноша, мужчина поднимался на помост, вынимал клинок. Проливалась кровь, почему же никак не терял сознание? Блэйд смотрел глазами ясными, влюблёнными и смешливыми до жути. Палач был мёртв. Цзин Юань в ответ, не отрываясь. Более никогда не видел подобных ему. Таких оглушающе сильных и верных этому проклятому месту, этим людям, что желали ему века страданий подписанным приказом. Они своими руками брали чернила и ставили выразительную подпись. Оклеветали, обрекли бывшего человека, а он принял на грудь с распростёртыми объятиями псового доверия, принял достойнее оставшихся воинов, что просто смотрели. На рыцаря по пути эрудиции, вскинувшего бумаги в воздух, возжелавшего сжечь их дотла. Ток стеной охранял единственную любовь — бойца, что положил здесь жизнь. Свою человеческую жизнь. На ноги поднимался проклятый марой бессмертный. Опороченного выжившего изгнали в тот же день, меч разбит, темнота собирает его по кусочкам, чтобы снова вдребезги. Он вобрал в себя саму смерть, не возжелал прощения, лишь мести. Звенел металл в ножнах, выли раны. Он охранял алый закат, заключённый в прошитой ткани, обрамлённой в серёжку. Не помнил от кого, но стоило потянуться к ней — руки отсекал. Даже сейчас накрывал мочку уха, уловив движения. Цзин Юань обтирает обнажённого мокрыми тряпками, раны обрабатывает с завидной концентрацией, заматывает покрепче на чистое. Пришлось за аптечкой в мед.крыло уходить, но быстро справился. Никто из «детей» не проснулся. В свою рубашку для сна переодевает за неимением альтернатив, одежду чужую осматривает неловко, признавая чистейшей дрянью. Пытается стирать, но только разводы оставляет. К утру, перепробовав все способы и порошки, совсем не выдерживает — передаёт рыцарям, прося отнести в прачечную. Смотрят удивлённо, но кивают. В дела генеральские лезть неприлично. Блэйд, укрытый одеялом по глаза, мычит, когда Цзин Юань рядом, хватает его за руки, чтобы остановить. Иногда ему не нравилась ноющая боль в раскрытых порезах, иногда страх одиночества обуревал. Сонный, не соображал совсем, а хватка — кандалы. Таким же остался, пусть и забыл, слишком много забыл. Его извечный охранник сидел на краю постели, качал попеременно, то мелкого, то этого взрослого ребёнка, потерявшего фундаментальные понятия добра и зла, своё собственного прошлое. Сомневался: не совершил ли ошибку, рассказав всё. Он мог утопить во лжи, в неправильной любви, уверять не вспоминать, не касаться осиного гнезда. Но Цзин Юань знал Блэйда. Давно знал, до мелкой родинки помнил. Будучи проклятым, не остановится, не замедлит ход, на стену лезет, а живёт, цепляется. Не поверит в его выдуманные глупости, добрую пощёчину отвесит спустя время, осознавая. А то сознание держало его железной хваткой, анализировал без конца, высчитывал ему одному известное. Не отпускал ситуацию, подрагивая. Этим не мучился, привык за длину жизни, только так доверчиво отпускал себя в его руках, размахе плеч. Расслаблялись мышцы, разум останавливал работу, отлипал разве что, губы подставляя для поцелуя тягучего. За тепло держался и сейчас, слепо верил рукам знакомым отдалённо. Притих, когда солнце окончательно поднялось. Объявили общий подъем, Цзин Юань оставил преступника, не закрывая дверей. Было незачем, в его кабинет к ребёнку придёт только одна женщина, которой пока прозорливости залезть в соседнюю комнату не хватит. Это временно — уверен. Так же быстротечен любовник, укрытый белизной. Исчезнет ночным кошмаром с прорывом ветра, унесётся туда, где люди не дышали. Уже или ещё — предстоит узнать. А пока... пока стоит закончить с бесконечными делами. Его простили тогда, осудили в камеру, но к большему не прибегли. Да это было уже и не важно, взгляд потускнел. Будущий генерал не отказался от дел только потому, что уходящий Блэйд просил приглядеть за оставленным кораблём. Вместо него. Него, оставляющего за собой кровавый след. Сам управлял летучим судном, уплывая исчезающей точкой в бескрайность прочь. Будет жить, но жизнь ли это? Цзин Юань не брался судить. Он становился отвратительно сентиментальным, наблюдая за безмятежно спящим в его пуховом одеяле, все стратегии рушились о сломанный изначально клинок, тонкость пальцев, выверенные движения, танец теней под рассветным солнцем. Это стоило лишения ночи. Тинъюнь уговаривать не пришлось. Собрание никак нельзя было перенести или отложить, ему в любом случае стоило бы привыкать к жизни с ребёнком. Что ж, можно считать начал, возвращаясь со стопкой бумаг в руках, желавших поскорее быть рассмотренными и подписанными. Прошения он уже повесил на другие отделы. Скрипнула дверь, мысль, что нужно будет смазать, пролетела незаметно, сонливую задумчивость оглушил родной хриплый голос. Нанятая няня стояла с одеялком около, Блэйд методично покачивал ребёнка, его спутанные длинные пряди забавляли мальчика, он неумело тянулся к подгорелому шёлку, а голос всё лился. Кашлял в раскрытую ладонь и продолжал, смочив горло слюной, пока ребёнок не забылся сном вновь. Маленький ещё совсем, бодрствовал от силы несколько часов за сутки. — Нерасторопные у тебя женщины, генерал, — Блэйд в белой робе грешника закатывает рукава, оголяя бинтованные предплечья. Рубашка заметно великовата, покрывает его едва ли не до колен, в размах плеч совсем не попадает. Цзин Юань складывает документы кипой на рабочий стол, не замечая за собой, как пялится на голые ноги, на тонкую шею. Тинъюнь активно занимала себя ребёнком, пеленая по-лисьи ловко, старательно опровергая брошенную фразу. — Мне нужно было сказать это раньше, — усмешка украшала потрескавшиеся губы. Настроение было живее вчерашнего. «Выспался», — хмыкает остротой, а в глазах насквозь чувства. Лисица наблюдает внимательно, чуть не конспектирует документально переглядку двоих. Клялась молчать, а в самой любопытство огнём вьется. Цзин Юань останавливает взглядом, Тинъюнь тут же невинно пристраивается качать колыбель со всем возможным старанием. Блэйд легко отсекает ненужное, улавливая явный намёк. Двое скрываются за плотной дверью спальни. Он садится на край двуспальной кровати с массивным резным изголовьем. В нём неотчётливо читалась и его рука, выбор. Переплетение символов: нежность цветов и твёрдость, сидячие гордые львы в профиль, их хвосты обнимали жгучие розы. Было целое утро, чтобы разглядывать, проводить ещё плохо слушающимися пальцами по тонкой резке лепестков. Был вкус у этого человека, которого вчера обрёк бы незнакомцем, а сегодня смотрел, склоняя голову набок. Ожидание, поток мыслей, скопление любопытства и утихшая боль. — Спасибо, — снова глушит голосом, парой слов. Цзин Юань сглатывает, дёргается кадык, за ним взгляд утекает, интересующийся реакцией. — Ничего... — стихает неловко, садится рядом, скромно руку тянет. Блэйд вкладывает, у него меньше и болит тихо, поэтому сжимают со всей бережливостью души. Они сидят так ещё долго, летят часы незаметно, забылись бумаги. Мужчина на его коленях заново учится целоваться, проводя продолговато по шее, заглядывает в глубину сознания, тянется навстречу, подрагивая от сцепленных пальцев на его талии. Давно его никто так не ласкал, как этот мужчина, опоив слабостью признания, довольствовался вьющимся телом, желал огладить каждый уголок. Блэйд склонял голову почти повержено, дрогнувшим голосом отвечал, что можно, что позволит. Сплетались страстью губы, голоса песней сердец, бьющихся в унисон.