Солнцем в глазах

Цзин Юань поник безмолвным, два стула обрамляли больничную койку. Дань Хэн, не отрываясь часами, сканировал взглядом, но Блэйд будто в самом деле не замечал. Он смотрел только на пациента, в расслабленное сонливое лицо, отслеживал малейшее шевеление, поправлял аккуратно одеяло, менял препараты, вводимые в кровь. Выполнял роль сиделки, которая ничего вокруг себя не замечала упорно. Намёков, блеска глаз и сложенных на коленях рук. Ходил неслышно вокруг, находил себе тысячу бесполезностей. Ещё немного и начнёт стерильные полки от пыли протирать, но не посмотрит в ответ. Пожиратель Лун был контрастно недвижим, застыл в одной позе, точно гранитная статуя, и только зрачки бегали, не торопясь, как у проклятой куклы из детских страшилок. Им не нужна была пища, потому не возникал шанс улизнуть из палаты под стойким предлогом, развеяться хоть немного. Игры в тяжёлое молчание продолжались тягостно без конца, ни один не подавал вида, продолжая заниматься своими «делами». Больше их поиском, чтобы руки занять и не думать желательно совсем ни о чём. Мысли обгладывали до костей, оплетали тело невидимым нитями тревоги, затягивая всё туже, туже. Никто не выдавал своей дрожи, она осела током напряжения в воздухе. Стены сдавливали пойманных в капкан, а оба продолжали молча. Их прошлое... не то, что хотелось бы сейчас обсуждать. Блэйд знал по рассказам генерала, своим старым записям. Агония проклятья отобрала у него практически все воспоминания, кроме, пожалуй, одного существа из них. Тонкие запястья, глубокий взор проницательных глаз и острый язык, немногословный. Цзин Юань говорил размеренно, что тогда он любил видьядхара, но не знал всё в подробностях. Размытые формулировки не вносили ясности, пока охотник воочию не лицезрел в кошмарах его. Парные украшения, взаимное желание расправы. Страх. Генерал держал его голову у груди, вертел между пальцев фигурку из игры в го и объяснял нечто эзотерическое. Блэйд до боли сжимал челюсть, но слушал. «Две стороны медали, чернь и белизна, любовь и ненависть», — ласковый голос избавлял от холодного пота после дурного сна, — «Как сильно ты был влюблён, так крепко теперь желаешь расправы». И это было правдой. Охотник не любил подтверждать, но знал истину просто, как читал её в глазах этот человек. Было странно, он не предназначен судьбой, чтобы познать перерождение. Изгнанный и проклятый по воле возлюбленного, пережившего казнь и заключение. Они сделали горький исход смешным до трагизма. Детский выбор, импульсивное решение. Блэйд укрепился в своей жажде мести тогда, выхватывая фигурку го и возвращая её точным броском на доску. Цзин Юань усмехнулся, не стал комментировать, накрывая кокон тел по самые носы. Воспоминания успокоили душу, один их участник продолжал мирно спать, прямо как тогда. Бурлящий взгляд Дань Хэна отпустил фигуру в чёрном с цветом крови, расписанным по телу. Будто у кого-то ручка не желала выдавать чернила на бумагу, и он добавлял резких штрихов всё больше и больше, дул в стержень, пока не вырвался град из капель. Та забавная мысль закрепила устоявшуюся тишину, пока шаткий покой не был нарушен ритмичным стуком каблуков. Это могла быть только одна конкретная женщина. Блэйд откровенно фыркнул, отходя к книжным шкафам с самым занятым видом. Пробегался кончиками пальцев по корешкам невесомо, будто не знал их наизусть. Даже достал что-то, с крайне внимательным выражением лица начал листать, скользя глазами глубже строк. Дань Хэн прикрыл рот рукой, не желая выдавать себя, мгновенно нашёл вид из окна без конца занятым и вперил свой взгляд туда, пересчитывая видимые крыши зданий. А она заходила вальяжно и распущено по своей натуре, не стучалась и не собиралась оповещать молчунов о своём визите. От такого попросту невозможно было скользнуть мимо. Необыкновенно довольная сложившимися обстоятельствами, едва не напевала весёленькую мелодию концу длинного дня. Походка от бедра, летящая и звонкая, как пули из её автоматов. Одежда выгодно подчёркивает фигуру. Кафка пролетела пёрышком мимо окаменевшего у книжных полок Блэйда, полюбовалась сказочной картиной из окон в пол и цокнула громко — бесплатно им выдавали апартаменты только в темнице. Там обыкновенно прорези в стене не было вовсе. Развернулась на каблуках, чуть качнувшись, обнажая сладость улыбки, суть визита. Смерила оценивающе глазами мужчину, который впервые за столько часов соединил с кем-то взгляды. Они обменялись чем-то неслышным так, что зрачки поползли к идеально прямой спине, спрятанной под слоями тёмной ткани. — Блейди, — тон обольстителен, взлетает на высокие ноты, опускается сексуально низко, предвещает нечто. Она крутит на пальцах кольца, опираясь поясницей о стекло позади. Охотник со скрипом слушается, поворачивается топорно, как плохо заведённый механизм, смотрит исподлобья, раздражённо и устало, но стоит ровно, как натянутая мастером струна, губы только дрогнули, выдавая, что он параду не рад вовсе. — М? — голову на бок склоняет, ждёт изложение приказа Элио специально рядом с чужими ушами. Но по выражению лица ловит — не то. Кафка манит за собой, с кошачьей грациозностью отталкиваясь от панорамного окна, не разрывает пойманного контакта, пальцы тянут невидимый поводок. Двое преступников исчезают за захлопнувшейся дверью из грубого дерева. И слова не разобрать, хотя Дань Хэн, признаться, пытается. Но один из них возвращается быстрее ожидаемого, исключая любые поползновения на прослушку. Прикрывает за собой, глубоко раздумывая о чём-то далёком. Таком, что старейшина в шаге от него никак не может дотянуться. Блэйд особенно тих, едва слышно глотает кислород, возвращается на своё исконное место напротив ненавистного, забывая раскрытую до сих пор книгу на комоде, перетягивает бинты покрепче. Буднично осматривает неизменившуюся постель, задерживается на бледном лице и ещё раз проверяет температуру тела. Так, на всякий случай. Его судьба важна для охотников, он лишь исполняет долг. Всегда отстранённый Дань Хэн залился бы смехом на целый день, услышав подобные оправдания. Но их взаимная безмолвность переливается глубоководной рекой. Недвижимая кукла с глазами в этот раз сосредоточена на внутреннем убранстве, отпуская взглядом прежний объект наблюдений. Они оба безоружны, только тяжело сказать, кто победит в рукопашном, учитывая важность третьего лица. Блэйд за него скованный по рукам и ногам глотку выгрызет. Такой он был, ликорисы яростью цветков оплетали сердце, сжимали тисками данность бессмертия. А он хотел? Спросили? У мёртвого не узнать. Бывший человек желал своё по праву. Пока месть не отпускала, не касался света напрямую, поднимая голову, подставляясь под удар. — Твоё имя сейчас... Дань Хэн? — лёгкий смирный кивок. Секунда промедления и ветер выпотрошит лживо крепкое тело. Пока неясно, чьё именно. Чьё первое. Ожидание упоительно, острый кончик языка скользит по губам, смачивая. Охотник продолжает: — Зачем ты здесь? — Прибыл вместе с экспрессом, — он почти честен, но ловит скользкий прищур и добавляет спокойнее глади родных вод. — Не сошёл бы на «берег», если бы не услышал о тебе. Сладость в усмешке скользит, пропитывая всё вокруг приторным блеском. Его вёл страх за своих, это почётно, но вызываемые опасения льстят. Блэйд знал всё то от Кафки, лишь проверял сейчас, пробовал на вкус. Союз взглядов, бесконечность стычек, ночных кошмаров. Они, к своему недовольству, слишком похожи, разъединяет лишь больничная койка. При нём не сцепятся, хотя последние часы руки чесались размяться о чужую грудь, плечи, бёдра. Изрезать в мясо, пока гложущая нужда возмездия не отпустит до конца. Его не существует — Блэйд уверен, но хотел бы попробовать. Сколько ещё спадёт перерождений до того момента? Желание слепое и обжигающее: забыться во сне вечном, прервать цикл, коим безвозвратно проклят, перестать приносить проблемы одному ему. Так было бы хорошо, правильно. Он оставил бы кузницу, необъятность поля боя, забыл магму железа, выковав свой последний меч. А может... может ему понадобилось бы несколько. Что ж, он сделает сколько угодно. Расчёт времени глух, столетия пролетали вспышкой фотоаппарата. К чему торопиться и ждать? Исполнение постоянства восседает напротив, давя на холод сознания. Размазать по стенке порывом, сжечь в пепел. Блэйд переплетает пальцы, снова на возлюбленного смотрит тонко. Его немого собеседника раненный интересовал мало, это понятно с каждой секундой всё больше. Раздражал. Тем, что ещё дышал, что не желал отходить от дел. Остаться неявной тенью в утерянных воспоминаниях. Охотник прикроет глаза, настроит дыхание. Сегодня — нет; про завтра Кафка ничего не упоминала. А значит он свободен, пока Элио не передал нового. У того, кто дышал с ним зарождающимся спокойствием, дел не было вовсе по скромным ощущениям. — Почему не отдашь пост Байлу? — вопрос в лоб, потому что он может и не собирается себе отказывать в смешке. — В чём будет разница? — глаза тёмные и проницательные смотрят вглубь. — Ты не знаешь, — Блэйд отрезает, руки щитом на груди скрещены, подбородок прямо, натянутой струной спина. Старейшина медлит с ответом, видимо выбирая как и что стоит объяснить. Он не может парировать точным ударом, потому что оснований не приведёт. Ему здесь не верят и не станут. Уже. Предложение охотника звучит чётко, резко, как выпущенная стрела, и метко, как мах наточенным до блеска клинком. На первый взгляд — прав. — Мы обсудим это завтра со всеми участниками событий, — дипломатичен, проявляя знакомую жёсткость верхних ноток голоса. Блэйд не отвечает, даже лёгким кивком не обозначает свою позицию. Ему определённо хотелось быть главным в экзекуции, сжимать рукоятку погребального меча в своих пальцах. Но он подождёт занятного мнения членов экспресса. Особенно сосуда Стелларона. Как их взгляды пересекались — очевидность. Было бы любопытно посмотреть на эту его связь, сдавить до крови, стекающей по рукам гранатовым соком. Охотник усмехнулся сам себе: тот мальчишка не выглядел доступным, и его в миг окутал бы водный щит при малейшей угрозе. Видьядхара научился защищать своих, признал семьёй, как их квинтет давным-давно. Товарищей, друзей. Имена канули в лету, забылись страшным сном, тело содрогалось при напоминании вслух. Блэйд хранил своё тонкой письменностью на внутренней стороне ножен. Они дойдут до верного бессмертного, чтобы за неимением тела с достоинством похоронил дроблёный меч в земле. Переступая грань чести, хотелось частичкой грязной души остаться с ним, сопровождать ветром, звоном колокольчиков по весне. Они оба стихли так незаметно, ослаб ток напряжения. Дань Хэн, последовав чужому примеру, взялся за первую попавшуюся книгу. Шелестели страницы поднятым флагом мира, он прекратил буравить взглядом стулья и шкафы, зрачки уплывали к светилу за панорамными окнами. Они отражали бликами свет — прелестный вид для спящего генерала. Достойный для того, кто столько лет положил на благополучие жителей под кронами драконьего древа. Лет? Столетий. Глухую задумчивость вновь прерывает чей-то ласковый стук. Старейшина оборачивается первым, оторвавшись от книги неохотно. Заложил уголок неаккуратно и захлопнул шумно, разбудив Блэйда, поднялся быстро, останавливая его движение рукой. Мужчина незаметно для самого себя задремал в мягком кресле. Неустанно только менял прописанные неровным почерком Байлу препараты, просыпаясь, как по расписанию. Тепло обивки неспешно пленяло обратно, усталость брала своё. Мутный спросонья взгляд провожает спину без знакомого копья, сроднившегося с его существом, до двери. Доносится тихий щелчок металла, на пороге показывается светлая макушка. Лейтенант Облачных Рыцарей. Взъерошенный и по-юношески вспыльчивый, что неустанно старается держать под уздцы. Теребит край новенькой формы, поднимается на носочки, чтобы за спину заглянуть. Его встречает крайне необычная компания. Дань Хэн отступает в сторону, принимая припозднившегося путника в их обитель, щёки ласкают тёплые лучи заката. Звонкая поступь летит к белизне больничных покоев, Блэйд со скрипом себя и кресла поднимается, чтобы приставить к койке ещё одно сиденье. Знает отлично, что ребёнок, которого он когда-то на руках качал, не успокоится ни за что, уснёт здесь же, прильнув щекой к прогибающемуся матрасу. Пожиратель Лун с неподдельным интересом наблюдает за раскрывшейся сценкой. Юноша охотника совсем не боится, плюхается рядом, расспрашивает громче устаканившейся тишины о состоянии наставника. Блэйд отвечает размеренно, прикрыв глаза от накатывающегося приливами и отливами сна, пальцы не отрывает от подлокотников полюбившегося кресла, будто в любой момент может с него сорваться. Жаль, не качается, так было бы куда забавнее и, впрочем, удобнее. Но точно вырубился бы окончательно, величина событий перевешивала поблекшую опасность рядом с треклятой ящерицей. Кипение совсем ещё юного тела подле скоро тлеет, мужчина с темнотой ночи в волосах засыпает мирно, подпирая голову рукой, сползают шёлком пряди, обрамляя тонкую силу. Его изредка беспокоят кошмары, которые вовсе уходят с накинутым пледом на плечи; он периодически ёжится от подступающего холода, покрепче кутаясь в отданную шерстяную ткань. Колется несильно, встревоженные нити топорщатся. Яньцин заваривает крепкий чай, на горизонте показывается яркой половинка луны. Юноша ещё долго стоит у окна, провожая взглядом засыпающий Лофу. Собеседник его неразговорчив, хотя бросил водить глазами по страницам. Неловко было беспокоить после озвученного желания заковать и привести на суд. По слухам, скоро случится. Дали несколько дней на отдых — раны зализать. И дождаться, пока генерал очнётся, чтобы услышать его окончательное решение. Пока время капало, лейтенант успел спросить у знающих, одолжить свитков древних, как правление бессмертного на постели. Там было так скупо, так витиевато местами, что совершенно не разобрать. Яньцин понимал язык клинка, но не переплетение легенд, смешанных с людскими домыслами. Только одно извлёк точно: эти двое мужчин, сидящих неизменно по обе руки, были давними-давними товарищами. Так, легко объяснялась сделка с Охотником за Стеллароном и то, что старейшина пошёл вслед без лишних возражений. За рамками картины оставался их неискупляемый грех и бесконечность вражды. Бумага говорила о вечном союзе, сплетённых руках, побратимых в бою. Он вновь и вновь смотрел в тусклую лазурь в слепой темноте, зажигал попутно лампы. Не мог найти выход из лабиринта мыслей, ответ лежал на ступени перед ним, но путник с завязанными глазами то спотыкался, то перешагивал. Спросить горло жало, а бессмертный, имя которого не узнал, так и не заснул, наблюдая за плавным движением луны по небосводу или таким же бодрствующим. Всё глуше, глуше. Яньцин уснул, подложив руки под голову на белизне выглаженного одеяла. Сопел тихонько и был укрыт оставшимся. В этот раз плащом. Ночь переливалась серебром, шумел клён. Дань Хэн считал людей на патруле, чтобы занять себя чем-то кроме мыслей о молчании первопроходца. Вельт и Март должны были быть в порядке, это их миссия, он не имел права влезать, раз пожелал остаться, но... сейчас не время жалеть, стоит только обернуться на Блэйда. Он помнил, знал, почти чувствовал, но то делал другой, прошлое воплощение. Касался пепла его волос и ласкал человеческое тело, переплетал души неизмеримой ошибкой. Шли след в след, кончики пальцев касались друг друга, обещание дрогнуло в воздухе. А сейчас проклятый Марой безмятежно отдан в чужие руки, не в его глаза он смотрит с псовой преданностью, честью, оправляя чуть смущённо выбивающуюся прядь. И, Дань Хэн признаётся себе честно, что рад. Человек, возжелавший давних уз, имел полное право спросить с него всё до последней капли. Но Блэйд едва ли помнил. Генерал точно, он всегда всё знал, видел сквозь глупость юношеских отговорок. Тяжело сейчас спросить, что он думал тогда, а что сейчас, почему позволяет себе и статусу вязать жизнь подле цветущей смерти. Ответ, кажется, всегда известен: любовь. Мог ли с такой же тихой неизменной улыбкой относиться к Инсину? Нёс ли груз всё это время? Дань Хэн не стал бы извиняться за глупость прошлого, но по воле Акивили хотел знать. Знать то, что явно не стоит, то, что хотелось бы вычеркнуть изнутри и вернуться к холоду металла в волосах того, кого выбрал он сам. Над этим бы смеялся невозможно громко Блэйд, утверждая неумолимо, что до боли похоже на него. Это тепло, разведённые руки, приготовленные для объятий, опора на крутой лестнице вниз. Где-то сгнили ступени, и так весело прыгать, норовя сорваться в бездонную пропасть. Его пальцы облепляют ладонь и держат крепко, что, кажется, ломают кости. Не отпустит уже никогда, приятно до щемящей боли в груди. Дань Хэн поставил своё кресло напротив окна, знал, что всё равно сон не сморит, а небо влекло всегда. Знакомые блекнущие созвездия, неяркий свет. Экспресс давно бороздил течение галактик, под новый день это ощущалось совсем по-другому, пустота грела, и казалось, что душу не держит здесь больше ничего кроме наполовину отданных сил. Он не хотел сваливать всё на совсем ещё ребёнка, но его едва ли спросят. Хочешь отречься от прошлого? Так проведём обряд. Глубокий вздох отражается от стен, он слышит шаги за дверью и ждёт, когда она откроется, потому что уже знает. Келус проскальзывает с первыми лучами рассвета, его руки оковами на плечи. Говорят вполголоса, не желая будить лишние уши. Взгляды проходят вдоль, не сосредотачиваясь на чём-то конкретном, солнце подбеливает кончики волос. Собеседник захвачен видом из окна, касается невесомо подушечками пальцев, коротко губы смачивает, проводя острым кончиком языка. Утро расцветает новым днем, старым испытанием. Страх пропал без вести и пора начинать поиски, но только глаза натыкаются на него, как получена книга вопросов без единого ответа, её разгадка столь занимательна, что увлекает всецело, заставляя забыть о прошлых обидах, о чужих людях. Яньцин встрепенулся ближе к началу рабочего дня, когда ласковые лучи достали трепет ресниц. Едва не подпрыгнул на своём скромном стуле — испугался плохо знакомого лица. Перебинтованная рука вслепую достала светлую голову, насильно уложила обратно. Губы потрескавшиеся, голос осипший, но твёрдый: — Свой. Поглаживает неумело, вспоминая отрывками, как помогало в детстве, добавляет хрипом: — Спи. Яньцин смотрит тёплыми льдинками радужки, нервно нижнюю губу покусывает, но уверенно решает, что первопроходцу из всех присутствующих он доверяет более всего. На фоне постоянно сцепляющихся двоих, он выглядел самым уравновешенным. Смех, только — нормальным. Сон охватывает быстротой пули, генерал просыпается через несколько часов. Лампы погашены, недопитый чай на прикроватной тумбочке остыл. Келус сидит на полу, отрешённо пролистывая исторические справочники с канителью дат и лиц. Учитывая, что большинство из них — перерождения прошлых, это становилось проще и сложнее одновременно. Немного забавно в текущих обстоятельствах. Глаза косо захватывали фигуру спящего дракона. — Безымянный, — Цзин Юань зовёт приглушённо, пробуя силу связок. — Меня не так зовут, — Блэйд ещё сонный, он отвечает с закрытыми глазами, не поднимая склонённой головы. Только со временем и пришедшими силами медленно смаргивает пелену, вкладывает пару пальцев в раскрытую, жадно тянущуюся ладонь. Их сжимают, поглаживают, лелеят сохранность. Охотник зависает в пространстве на долгие минуты, наслаждаясь коротким моментом нежности. Яньцин посапывает под боком, рука генерала вскоре обрела подвижность, и светлые волосы получили свою дозу любви. Мужчина, облачённый неизменно в дымку тьмы, помог раненному приподняться. Мог себе позволить, пока их видел один первопроходец, молчаливо занятый наблюдением из усталости и неугасаемого любопытства. Он выдавал себя едва заметно приподнятой головой и поворотом в сторону постели больного. Откликнулся на зов и всего-то. Блэйд вкладывает в окаменелые ото сна пальцы чашку, наполненную прохладой воды, и придерживает на всякий случай, чтобы не облился, как бывало обычно. Генерал глотает жадно, губы рукавом больничной рубашки вытирает, хочет поцеловать, но чувствует взгляд. Келус поднимается в полный рост, оставляя гору пролистанных в бесполезности времени книг. Его донимали мысли о будущем, о его происхождении, роли на шахматном столе. Но сейчас не было сил в пустую тратить слова. Он склоняет голову в знак уважения и приветствия, добавляет полушёпотом: — Я сообщу, что вы очнулись, генерал. Молодой парень твёрдой походкой исчезает за грубой дверью палаты, оставляя двоих. Мягкий поцелуй касается прохладных губ, Блэйд накрывает руку, скользящую по щеке к скуле, своей. Отпускает, когда она обрывается на шею, чуть массирует, до приоткрытого рта. Ему всегда нравилось, напрямую в жизнь не сознается. О состоянии спрашивает буднично, проминает плечи, сгоняя морок ласки. Требует, чтобы сел сам и быстро. — Ты знал, что я выживу? — вопрос вылетает резко и ожидаемо, как мах крыльев птицы перед полётом. Охотник молчит, губы в бледность загоняет, скрипит челюсть. Он не любил эти разговоры. — Разумеется, — вторит, стараясь угадать порыв ветренной дрожи в голосе, избежать. — Не будем. Переплетение пальцев, немая договорённость. Блэйд смотрит, и слишком много в его глазах такого разного, необъятного. Он оставляет ему невесомый поцелуй, поправляя одеяло. Заваривает вчерашний чай, укутывает своим пледом Яньцина, который к прохладному утру всё больше ёрзал. Сейчас мальца успокаивала большая тёплая ладонь, накрывающая шлемом голову. Защита и покой. Должно быть, сны сладкие на кончике языка. Они оба о нём неприлично заботливы. Охотник ругался, что мальчишка попал на поле боя. Мешался ему — мелочь; но с Пожирателем Лун шутки невесёлые. По крайней мере, он не ранен серьёзно. Сильный, далеко пойдёт. Сейчас Блэйд бы не сказал, что это благость, но куда ему юношеский пыл тушить. Одного генерала бы приструнить, чтобы прекратил так выразительно жертвовать собой. Пусть он знал, пусть. Едва перенёс глухое ожидание, вслушивался бесконечно в дыхание, проверял пульс, поток энергии. Страшно. Ему, чёрт возьми, было так страшно. Успокоение настигало волнами, Блэйд ещё походил вокруг с проверками, накормил и заставил на ноги встать, отразить несколько звонких ударов, да так, что Яньцина вновь наглым образом разбудили и напугали. Но объяснения легли быстро, юный лейтенант больше не захотел спать, пошёл вслед за первопроходцем узнавать ситуацию. Провожали молчаливо. Блэйд обнял взглядом, касанием плечом к плечу, склонил коротко голову, позволяя сквозь пальцы тёмные реки пустить. Ушёл знакомо и тихо, ни одна половица не скрипнула, так легка походка смерти. В шагах его расцветут винные цветы с нежнейшими лепестками, обманчивыми, как сама натура. И только к нему, неогранённому свету, поворачивался слепым и глупо доверчивым. Цзин Юань каждый раз оправдывал то данное вдвойне.