Воронец

Сноудин некоторой позитивной АУ пестрел летящими во все стороны костями. Черные, голубые, фиолетовые, они со свистом разрезали прозрачный, легкий морозный воздух. Ввысь вздымались топор и маленькая коса с лезвием-костью. Бирюзовые стрелы впивались в темно-зеленые, блестящие под лучами искусственного солнца щупальца. Те извивались, опадали и вновь прорастали упрямыми ростками, сцепляясь с невесомыми, тугими чернильными путами. Безумный смех сотрясал воздух. Жители, от греха подальше запершиеся в своих домиках, со страхом и долей восторга наблюдали битву снаружи. Звездные Сансы умело наступали, точечными ударами отодвигая противников к черте городка. Чернильные кости и тросы, маленькая, для незнающих смехотворная, коса, лук с пылающими бирюзой стрелами искусно сочетались в орнаменте, намеченном на сверкающем снеге, мастерски передвигая фигуры в этой шахматной партии за счастье сей АУ. Первой в бой вступает королевская пешка. Киллер идет в наступление, хохоча, не жалея ни себя, ни ножей. Он захватывает первую клетку, нажимая на спусковой крючок целой партии. Черные кости-пешки прорывают гладь свежего снега, подставляются под удар, открывая ход остальным фигурам. Пешки отходят от белого короля. Ввысь вздымается окровавленный топор, разрезая воздух заточенным лезвием. Светящийся красно-синий глаз под пыльным капюшоном разгорается фиолетовым пламенем, а за спиной взмывают остроконечные кости, несущиеся вперед на бешенной скорости. Слон выходит на поле битвы. Бирюзовые стрелы опаляют морозный воздух, несясь к практически незащищенному королю противника, пытаясь поставить шах, но попадая лишь в щупальца. Слон двигается уверенно, зная, что его всегда прикрывают другие фигуры, находящиеся на доске. Белые пешки пытаются прикрыть своего короля, но не могут повернуть назад. Вперед, только вперед. Воздух, когда-то наполненный свежестью, заполняется потом и кровью. Под холодным солнцем звенят вскрики и порванное дыхание. Выход ферзя. Уверенными мазками он движется к цели, не видя препятствий. Его атакуют белые пешки, но он умело отбивается, вовремя уходя на второй план, сбегая на фланги и нападая при первой же возможности. Белый король решается на свой первый ход. Щупальца пытаются перехватить стрелы, фигура двигается вперед, предпочитая ближний бой. Снег покрывается сетью темных, серо-зеленых жил. Ферзь тоже переходит в атаку, пытаясь подобраться к чужому королю, пока слон атакует издалека. Пешки медленно падают с доски. Сломанные кости, потрескавшиеся белила, неправильный ход, необдуманный шаг, упущенный шанс, внезапная атака… Слон, стоящий поодаль, вступает в ближний бой. Точными ударами, подсечками, отступлениями, он отодвигает короля назад, заставляя прятаться за спины верных, переломанных пешек. Ферзь практически не оставляет им места. Каждый шаг под ударом. Пешки пытаются рассредоточиться, но наступать более нет смысла. Ход черным конем и… – Шах и мат! – в привычно хриплом стальном голосе трелью рассыпались беззаботные колокольчики. Саенс посмотрел на доску и нахмурился. Король был зажат ферзем и слоном на самом краю доски. Последнюю клетку к отходу преградил внезапно появившийся конь. За время партии Саенс успел позабыть об этой фигуре, будучи увлеченным горячей схваткой посреди шахматного поля. Чем больше его фигур слетало с доски, тем нервнее он становился, цепляясь взглядом лишь за «релевантную» ситуацию, совсем не оглядываясь на шустрого коня с потрескавшейся черной краской, из-под неровных краев которой проглядывала белесая слоновья кость. Конь действовал осторожно, всегда находясь на стороне, не подставляясь под удар попусту. Юркий всадник долго караулил короля, чтобы напасть в самый удачный момент. Саенс скрипнул зубами, возмущенно прищуриваясь. Рипер, сидевший по другую сторону доски, звонко рассмеялся. – Тебе б почаще бывать на поле боя, – проворковал он. – Еще чего не хватало! – скривился Саенс, снова расставляя фигуры на правильные позиции. Три белые пешки завалились куда-то под стол, явно не желая выползать обратно и вновь подставляться под удар. Елозя рукой по полу, Саенс чихнул, фигурки завалились в самую пыль, и та клочьями поднималась в воздух, царапая носовую впадину. Наконец, нащупав-таки потрепанных подданных, ученый закончил расставлять фигуры. На секунду задумавшись, он повернул белую часть доски к Риперу. – Еще партию? Только на этот раз я черными, – сказал Саенс, присаживаясь и поправляя нерадивые очки, все время пытающиеся съехать с переносицы. Рипер хитро улыбнулся, оглядывая свою часть доски. – А как же работа? Или она подождет? – сквозь нагловатый прищур пробивались озорные искорки. Саенс нахмурился и посмотрел на жнеца исподлобья. Рипер мог поклясться, что, лишь на мгновение, но в глазницах промелькнул красный сияющий огонек. Полный решимости взгляд непутевого шахматиста силился испепелить безразмерный капюшон жнеца. Но а Риперу хоть бы хны, сидит и нагло лыбится. – Во-первых, – голос ученого непреднамеренно взял на пару октав выше, и Саенсу пришлось поумерить свой пыл. – Во-первых, кто бы говорил о работе. Во-вторых, – тут он приподнялся и наклонился к жнецу. – Мы не закончим, пока я не получу свой реванш, – его голос пропитался вызовом, а глаза вспыхнули. Секунда, другая… Всю комнату сотряс смех. Звучной трелью он клубился под потолком, резвыми потоками убегая сквозь распахнутое окно на улицу. Оба скелета плюхнулись на свои стулья. С улыбкой на лице, Саенс поглядел на своих новых подчиненных – пешки выстроились ровным рядом, готовые защищать короля ценой своей жизни, слоны и две туры примостились по бокам, а ферзь гордо восседал в соседней от короля клетке. Помедлив, Саенс спохватился и поменял ферзя с королем местами, что на черной стороне, что на белой. Мотнув головой, он внимательно посмотрел на Рипера, спокойно, даже нахально улыбающегося опасному – хотя, кому как, – оппоненту. – Твой ход, – ученый прищурился. Хотелось бы знать, что на уме у этой пташки. Жнец расплылся в улыбке до несуществующих ушей и выдвинул вперед королевскую пешку. Да начнется же новая битва умов. На этот раз Саенс был сосредоточен. Он внимательно наблюдал за каждой фигурой, простраивая замысловатые цепочки действий, безжалостно нападая, стараясь подрезать птичке крылья, добраться до самых важных фигур… Рипер же, поначалу лениво зевающий и обмякший на стуле, теперь, сжимая зубы, хоть того и не было видно под тонкой ленточкой улыбки, сидел в упор к доске, обгладывая каждую фигурку пустыми глазницами. Он явно не ожидал, что ученый будет учиться на ошибках в реальном времени. Сейчас, без козыря в длинном рукаве, партия приобретала более серые оттенки, очертания победы смазались. И все же… В коридоре послышались какие-то шебуршания, резвый топоток и возмущенные возгласы. Все напряжение и сосредоточенность как рукой сняло – оба скелета растерянно обернулись на шум. Восклицания стали громче, звонче, к ним добавились раздраженный топот сапог об пол и вялые извинения. Секунда, и в комнату влетел маленький глючный ураган, причитая и усердно жестикулируя. За ним же, пошатываясь и облокачиваясь на Дрима, что шел рядом, приплелся Инк, весь чумазый, в грязной, забрызганной чернилами одежде. Он тихо мямлил что-то нечленоразборчивое. Дрим лишь вздыхал, потирая и так раскрасневшуюся переносицу. Ураган же, подлетая к столу, все еще возмущенно жалуясь на чужую неаккуратность, схватил чашку с дымившимся кофе, отпивая. Саенс фыркнул. – Вот чему ты детей учишь… – тихо, почти неслышно, промолвил он, смотря куда-то в сторону. – Во-первых, – Берри насупился. – Я не ребенок. Теперь фыркнул Рипер. – Во-вторых, – маленький глюк выразительно посмотрел на жнеца, что снова хихикнул, прикрывая рот рукой. – Обедать будешь? Ученый, чуть покачав головой, встал из-за стола. Шахматные фигуры слетели с доски почти оконченной партии, которую Саенс точно бы мог вывернуть в свою сторону, и улеглись в небольшой коробочке, сразу же помещенной в шкаф. Все эти махинации ученый проводил под недовольный взгляд смерти. Саенс с абсолютно невозмутимой улыбочкой снова уселся за стол, складывая руки в замке и подпирая ими подбородок. – Работа ведь не ждет, не так ли? – приглушенно сказал скелет, исподлобья наблюдая, как кривится Рипер. – Вот и прекрасно! – воскликнул Берри, сияя, сразу же забывая про двух скелетов, что стояли чуть поодаль. Жнец скорчил недовольную мину. Совсем как дитя малое, право слово! – А моего мнения спрашивать не будут? – прошипел он, все также испепеляюще смотря на ученого. – Конечно спросят! – ответил за него Берри, лучезарно улыбаясь, сверкая. – Ну так ты пойдешь? Рипер прищурился, недовольно разглядывая двух скелетов перед ним. Сзади послышались приглушенные смешки. Берри, внезапно переменившись в лице, сурово посмотрел на сзади хихикающих. Чернила, все еще капающие с шарфа художника, капающие на плитку и на мозги маленького глюка, успели пропитать одежды и хранителя позитива. Черные полосы проникали глубоко в ткань и струились по ней незамысловатыми узорами. Берри цокнул и покачал головой. – Дядь Сай, у тебя запасной одежды не найдется? – Да… Конечно. – теперь и Саенс, позабыв о Рипере, внимательно рассматривал поношенные жизнью одежки. Дрим невольно сжался, слабенько хихикнув. – И что ж у вас там случилось такое… – задумчиво протянул ученый. – О-о-о! – Инк слишком резко повернул голову. Улыбка от края до края черепа и приторно сладкое жужжание где-то у хранителя позитива в черепушке. Дрим выплюнул весь воздух и покосился на воодушевленного друга. – Это очень веселая история! Инк начал щебетать о чем-то своем, усиленно жестикулируя, пародируя всех кого не попади. Раз, и вот он уже и не облокачивается на Дрима, да и вообще стоит на ногах ровно, выпрямивши спину. Тихонько улыбнувшись, робея, Дрим, по стеночке, отполз от оратора. – Сейчас принесу одежду… – промолвили где-то рядом. И снова Дрим пугливо косится в сторону. Саенс лишь кивнул ему, смотря куда-то вдаль, сквозь Инка, словно тот лишь еще одна стеклянная мензурка. Дрим облегченно вздохнул, мельком осматривая черные узоры на одежде. – Спасибо вам. – Да не за что… – Саенс снова кивнул куда-то в воздух и поспешил удалиться, минуя разгорячившегося художника, что изображал уже которую по счету монстриху. Или монстра. Нет, судя по голосу, визгливому, как у тетки на рынке, он все же изображал монстриху. Берри не вникал в то, что там мелит его друг. Да и историю он знал, все видел, все слышал. Интересно, а сколько-таки таких пародий на себя он пропустил… Прищурившись, Берри затаил дыхание, вслушиваясь в недалекие речи Инка… Внезапно, на костлявое плечо легла ледяная рука. Глюк не дрогнул. Взгляд его метнулся вверх. – Пошли, пока Гено дом не спалил… – хриплый бархат лениво тек по воздуху. Острые фаланги пальцев взмыли ввысь, впились в пространство, прощупывая и прочерчивая буковки и циферки кода, влезая в саму суть мира, желая ее разорвать. Код мягко обтекал их, податливый, словно глина, он растворялся и таял под коротенькими пальцами, вгрызающимися в нее. Края были ровными, а дыра в пространстве была наполнена запахом снега, свежего, чистого, врывающегося в черепок и расчищающего мысли. Вдохнувши полные ребра, Берри улыбнулся. Горелым пока не пахло. – Пока, Инк! – кинул он на прощание, совсем не беспокоясь, что слова могли и не долететь до адресата. Два скелета нырнули в портал. Лишь длинная черная роба метнулась, пред тем, как разрыв исчез.

***

Хевентейл раскинул свои заснеженные, светлые розово-голубые лепестки. Словно молоденький бутон, он раскрылся и расцвел, опаляя своей красотой и свежестью любого гостя. Из небольшого домишки на самом краю города валил сероватый дым, комками уползая в звенящее небо. На улицу выбежал скелет. Красный фартук, прекрасно сочетающийся с шарфом того же цвета, развевался на морозном ветру. Скелет откашлялся и, со слезами, скопившимися у краев раздраженных глазниц, прищурившись, посмотрел на кухонное окошко своего дома. Пахло жаренным. Точнее, горелым. Горелой птицей, если быть дотошным. Из домишка вылетел ворон. Туша края своих крыльев костяшками длинных пальцев, он посмеивался. За ним выплыло глючное облачко, распадающееся на пиксели. Облачко приземлилось рядом со скелетом в фартуке. Разбросанные частицы вновь сошлись воедино, и вот уже рядом стоит маленький черный скелетик и показательно счищает с красного шарфика обгорелые пиксели. Под его пальцами они живо становятся алыми, будто никогда и не темнели. Ворон встает рядом, кладет крыло на спину горе-домохозяйки. Тот лишь недовольно косится то на дым, то на ворона. Скелетик рядом с ними тоже глядит на дым и хмурится. – Опять спалил, – Гено жмурится и массирует виски. Уж год, как им выделили небольшой домик на окраине так полюбившегося Берри Хевентейла. Уж полтора года, как Берри сумел починить код Гено, и тот смог выйти с экрана загрузки. Уж два года, как Берри стал частью звездной команды. Прошло шесть лет с момента, когда экран загрузки стал ему домом. Рипер клюнул Гено в щеку. – Знаешь, – шепчет он тому в висок, – Ты делаешь успехи. Уже не третья минута. Берри фыркает и оборачивается. Гено давит фалангами пальцев на виски, сжимая зубы, протяжно вздыхая. – Я переночую у Инка, – говорит Берри и плюхается на снег. Рядом садится Рипер, потом и Развалинка, наваливающаяся на чужое крыло. – Что делать будем? – спрашивает он. – К Сайу пойдем, что ж еще. – Так вы ж только оттуда? – Да у нас с ним партия… Короче, он не будет против. – Я буду болеть за дядю. – Но, Берри! – Никаких но! Гено тихонько посмеивается в перья. *** – Как ты… Стой! ЗВЕЗДЫ!!! Дрим тихонько хмыкнул. С улыбкой, мимолетной, словно бабочка, но решившей задержаться на этом светлом, сладком цветочке, он влетел в комнатку. Ее стоило бы назвать гостиной, но она не была отделена стенами. Наоборот, стояла прямо посреди не шибко высокого домика. Настолько же не шибко высокого, что и его хозяин. Хранитель позитива еле сдержал смешок. На диване, обращенном к телевизору, чей экран отсвечивал приступом эпилепсии, примостились Инк и Берри. Ну как примостились: они восседали на самом краю, а контролеры, которые они сжимали по настоящему мертвой хваткой, были готовы треснуть в любую секунду. Хотя, обычно они не доживали до хруста собственной пластмассы – со звоном они разбивались о стену, куда летели при каждом поражении маленького глюка. Сам он вот-вот грозился спасть с дивана, сломав себе при этом переносицу. От напряжения у него свело скулы, а рот забавно кривился. С праведным гневом он глядел на мелькавшие на экране картинки. Бездушный хранитель, сидящий чуть поодаль, смотрел на мельтешение красок без особого интереса. Но по его контролеру вот-вот бы поползли трещинки, а на лбу выступили едва заметные бусинки пота. Дрим застыл на лестнице, тихо улыбаясь, прикрытыми глазницами взирая на сие мракобесие. Черные глюки, словно бешенные собаки, носились по комнате, с пеной у рта пытающиеся разорвать все и вся, под стать своему хозяину. Правда, глюки, словно пугливые дворняги, не смели прикоснуться, да даже близко подойти что к бездушному художнику, что к хранителю позитива. – Звезды! ЗВЕЗДЫ! ЗВЕЗДЫ! С практически ровной траекторией, стрелой разрезая разгоряченный воздух, контролер, с подобающем ему звоном и хрустом, элегантно врезается в стену, оставляя на ней небольшую вмятину. Сам же он распадается на тысячу частиц, что падают вниз градом, чуть неаккуратно расползаясь по полу. Другие такие частицы радушно их приветствуют, помогая обустроится, иногда даже уступая некоторые выгодные места, например, в щели между половицами. Дрим не в силах сдержать смешок. – Семь, – констатирует Инк. – Четыре… – насупился Берри. – Двенадцать, – сообщает Дрим. В него вперились два взгляда. – Это только, если считать сегодняшние… – продолжает он, чуть призадумавшись. Берри нахохлился. Это они так увлеклись? Точнее нет. Это он столько раз проиграл?! Да быть того не может. Инк же, сияя белыми зрачками, чуть наклонил голову. Он совсем не мог вспомнить те другие пять раз из двенадцати. Лишь семь… Они… Да, они тоже уже вылетели из черепушки и теперь, наверное, блуждали где-то далеко-далеко… Вот бы попасть в то место забытых воспоминаний!.. Там, должно быть, луг и незабудки... Художник подорвался с места. Выбегая из комнаты, он чуть ли не сбил Дрима, все еще стоящего на лестнице. Инк, совсем не разбирая дороги, влетел в свою небольшую мастерскую на втором этаже. Берри, тут же позабывший все свои обиды, да и остальные заботы, лучезарно улыбнулся. С немым вопросом, он посмотрел на Дрима, опершегося на перила и с хитрецой поглядывающего на «художественную лабораторию». Тот лишь кивнул и вновь уставился на дверь. Глаза-звездочки младшего из хранителей тоже уперлись в эту измазанную красками дверцу. Мазки летали воробушками да голубками, а белоглазый орел внимательно рассматривал свою добычу с высоты своего креативного полета. Вот и расцвел горный луг, синевой незабудок и звонких колокольчиков покрылись холмистые склоны. Переливаясь на северном солнце, искрилась роса, цветистая, яркая, пронзительная. Капельки свисали с каждого листочка и травинки. Ее бусинки светились всеми цветами радуги. Вот золотистые, они так высоко, так легки они по весу, они прыгают с травинки на травинку, одаривают луг своею лучезарностью. А вот голубоватые, они висят низко, совсем у земли, тяжелые, тугие, они как бездна бескрайнего океана. А тут циановые, красные, зеленые, фиолетовые! Эти блестят, а эти будто напитались грязи. Те взлетают ввысь вместе с перезвоном колокольчиков, а эти стремятся вниз, будто не в силах выдержать собственного веса. А вот и появились совсем недавние утренние росинки – двенадцать звонких прозрачных капелек на одной из незабудок. На солнышке они так чудесны… Дверь в мастерскую отворилась. Инк, победно неся перед собой подсыхающую картину, взглянул на двух хранителей. Берри спал, свернувшись клубочком на диване, заботливо накрытый пледом. Дрим слабо, но все еще светло, словно золотистая росинка, улыбался, зевая. – Ты как? – спросил Инк холодно, с еле заметными ниточками интереса. Дрим лишь пожал плечами и совсем тихо улыбнулся, его улыбка смазалась зевками. Инк кивнул на диван. Дрим посмотрел на него с нарочитым негодованием. Улыбка стала чуть-чуть шире. Инк пожал плечами. Хранитель позитива фыркнул. Тихо, пытаясь не побеспокоить Берри, художник тенью скользил по поскрипывающим половицам. Картина луга потерянных воспоминаний аккуратненько примостилась на стене, все еще подсыхая. Художник отступил на шаг, чтобы в последний раз взглянуть на свое произведение. Размашистые мазки, ровные травинки и подрагивающая роса. Инк выдавил из себя улыбку. Картина ему нравилась. Дрим был тише тени. Или невесомее… Неслышно, не скрипнув ни одной половицей, он положил художнику руку на плечо. Плечо не дрогнуло, лишь шея совершила немного резкий, неуклюжий поворот. Увидев на лице Инка улыбку, мимолетная бабочка снова расправила свои дрожащие крылышки на черепе хранителя позитива. Он мотнул головой, указывая на окно, на бескрайнее белое поле, стелящееся и стелящееся… Щелчок замазанных в краске пальцев и белизна сереет, синеет, обмякает и протекает в истоме. Мягкими лапами она оглаживает три черепа. Один, накрытый пледом, словно крыльями, сжавшийся комочком, другой, зевающий, рухнувший на диван, с закатившейся набок золотой диадемой, и третий, снимающий украшение и кладущий его на табуретку, подтыкающий плед и смотрящий в бескрайнюю искусственную ночь.