Обрывки-осколочки

— Я… — Молчи, молчи, — она такая хрупкая, нежная, тонкими пальцами вцепляется в его одежду, — Просто будь рядом. Кажется, она сейчас расплачется, так предательски дрожит ее голос, так неловко она прячет глаза. А он, только и может, что обнять ее, да прижать крепче, смотри, я живой, теплый, я рядом, я всегда буду рядом… — Спасибо, — шепчет она, — Спасибо, что ты есть… А ему больно. «Просто выслушай, — попросила она, войдя, — Можешь даже не понимать, просто будь рядом». Рядом — не вместе. И он друг, не мужчина, и она всегда любила другого, и он даже не знает, как помочь ей. — Сакура-тян… — Прости, — она смотрит на него совершенно сухими глазами, и нервно смеется, — Пришла, испоганила тебе настроение... А все он, мерзавец… А, не бери в голову! — Пойдем… пойдем на крышу? Только, чур, не прыгать, ладно? Наруто живет в мансарде, в маленькой квартирке, если так можно назвать коридорчик да комнатку, служащую ему и спальней и кухней и гостиной одновременно. Зато из окна в коридорчике легко вылезти на покатую крышу, заросшую мхом, и устраивать там пикник, и плевать вниз, «на весь город», и пить чай, и ни о чем не думать. — Нет, не буду прыгать. Я думала об этом, да потом посмотрела, а крылья-то помяты, и перышки мои белые выщипал кто-то… — она уже улыбается, несмело так, почти смущенно, и разглядывает обивку на кресле, в котором сидит. — Пойдем тогда, — улыбается Наруто, и протягивает ей руку, — Э, Сакура-тян, не бери в голову, все образуется, вот увидишь. Ты же у нас самая красивая, самая умная, и самая-самая сильная! И вот теперь Сакура хватает его за руки, целует ладони, и утыкается лицом ему в живот, и плачет, тихо, горько, безнадежно, и чувствует, как с каждой слезинкой уходит все то отчаяние, что накопилось в ней. Выплакавшись, она поднимает на него виноватые глаза. — Молоко будешь? — только и спрашивает он. — Молоко? — она шмыгает носом. — Больше ничего нет, — разводит он руками, — Только мускатный орех еще... В доме у Наруто всегда так было с едой — то ничего нет, то полный холодильник. Друзья подкармливали его, как могли, он кормил друзей, как мог. — Тогда давай молоко. И завязывай с орехами. — Ой, я и не начинал! — оправдывается он, доставая уже из холодильника пакет, и разливая молоко по бокалам. Они всегда так пили — вино из чайных чашек, чай — из литровых банок, теперь вот молоко из изящных бокалов. Разбивали по сервизу в месяц, притаскивали каждый из дома, кто какую посуду может, снова разбивали… Вообще они жили у Наруто неделями — тот и не против был, всегда был всем рад, всегда для всех находил место. Он вообще хороший, Наруто. И дома у него хорошо, на нескольких квадратных метрах, оклеенных старушечьими обоями в цветочек, среди разномастных, но все тоже старушечьих кресел. А шторки на окнах красивые, кисейные, правда, порванные, и слегка испачканы масляной краской — это когда Сай вдруг приходит с этюдником, и говорит, что снова его опекун недоволен запахом растворителя, тогда появляются, непонятно откуда, эти красочные пятна, и не только на шторках, на стенах еще, на полу и на креслах. Наруто не в обиде, ему нравится. И еще ему нравится сидеть на крыше вдвоем с Сакурой, он, конечно, вслух не скажет, стесняется, но Сакура все равно знает. — За нас! — говорит она дежурный их тост, они всегда пьют друг за друга. — Будем! — поддерживает Наруто, давай чокнемся, мы давно уже чокнулись, но давай теперь молоком. — И прости меня. — Да не за что. — Нет, серьезно. Прости, пожалуйста. — Я не обижаюсь, глупая. Мы же друзья, так? — он улыбается. Однажды Сакура сказала: «прости, Наруто-кун, я не могу ответить на твои чувства, давай будем друзьями», он кивнул расстроено и они стали друзьями. Сначала смущались друг друга, потом узнали, что оба любят одну и ту же музыку, еще позже обсуждали фильмы и книги, соглашались, спорили, даже подрались разок, ну, то есть, Сакура стукнула Наруто книжкой по голове, а тот ее полотенцем по острой коленке… и, наконец, поняли, как хорошо и легко вдвоем. — Слушай, не нравятся мне эти тучи, - Наруто смотрит в небо. — А мне нравятся. У тебя же найдется сухая футболка? — Для тебя у меня найдется все. Я даже зажарю нам на ужин мышь, повесившуюся в холодильнике, — смеется Наруто. Если честно, то он ненавидит оставаться один. — Ой, спасибо! — Ты знаешь… — говорит он, когда ему на нос падают первые капли дождя, — На самом деле люблю замерзать. Люблю пургу, ливни, сильный ветер… Чтобы потом придти домой, и скинуть мокрую одежду, и пить горячий чай, или чем еще согреваться, - он хитро ухмыляется. То ли, намекая на то, что у него в заначке портвейн, то ли еще на что. Будь Сакуре сейчас тринадцать лет, она бы ему врезала, из соображений нравственности. — Ты мазохист и извращенец, — улыбается девушка, и хлопает его по плечу, мол, я это любя сказала, не подумай плохого. — Ну Са-акура-тя-ан!.. А дождь становится тем временем все сильнее. Первый дождь в этом апреле, холодный еще. Они уже стучат зубами, но Наруто говорит, что нужно продрогнуть еще сильнее, дурак он, простудятся ведь оба, будут всю весну чихать и кашлять. А ему все равно. Он смотрит на слезящиеся огни пригорода, кажется, даже не моргая, и вода течет по его щекам. — Сакура-чан, не плачь больше, ладно? — он смотрит на нее, и в глазах смесь тоски и надежды. — Не буду, — Сакура мотает головой. — Эй! — из открытого окна высовывается Ино, вот уж кого не ждали, - Вас там еще не смыло? — Хрюкалка?! Ты здесь откуда?! — Сакура даже подскакивает от неожиданности. — Дверь у вас нараспашку, вот и зашла на огонек. Спускайся давай, будешь отвечать за «Хрюкалку»! — Ино ухмыляется, нахально-невинно, как только она умеет. И ей не возразишь. Ино любит и умеет командовать. Она хватает подругу, щекочет, треплет ее за ухо, и Сакура, смеясь, делает вид, что вырывается. — Не расстраивайся, — шепчет наконец Ино ей в самое ухо, отпуская, и тут же громко возвещает, — Я вам поесть принесла. Так что, живо переодеваться, и к столу! Жить все еще можно.